Альбер Гарро



жүктеу 2.59 Mb.
бет9/12
Дата08.02.2018
өлшемі2.59 Mb.
1   ...   4   5   6   7   8   9   10   11   12

Людовик никогда не обделял своими щедротами монашеские ордены. «Обычно, — пишет Гийом де Сен-Патю, — святой король, появляясь в каком-либо городе или месте, где пребывали братья францисканцы либо доминиканцы, велел давать им в этот день и в следующий хлеб, вино, пару блюд и выдавать все, что им положено. И потом, поскольку более всего братья нуждались в деньгах, чтобы покупать еду, святой король приказывал выдавать им деньги из казны. Впрочем, всякий раз, когда он прибывал в Париж, он повелевал выплачивать крупные суммы францисканцам и доминиканцам и всем прочим монахам Парижа, не имевшим владений, так, чтобы каждый получал по 18 денье. И он повелевал им выплачивать эту сумму, даже когда уезжал на день в Венсенский лес или Сен-Дени». Кроме того, король приказал, чтобы во всех местах, где он останавливался, держали накрытыми столы для бедных монахов или монахинь, находившихся поблизости. Он увеличивал размер даров с наступлением поста, приказывая покупать каждый год шестьдесят тысяч селедок, чтобы распределять их по различным монастырским обителям; с наступлением зимы он приказывал раздавать таким же образом шубы, шапки, одежду из плотной шерсти.

Людовик Святой велел выдать францисканцам строевой лес, чтобы они могли построить церковь и клуатр в своем монастыре в Париже, а доминиканцам — лес на строительство дортуара и трапезной монастыря святого Иакова. Он доверил монахам из этих обителей воспитание своих сыновей, родившихся на Святой земле: Жана Тристана — доминиканцам, Пьера — францисканцам, в надежде, что они примут постриг (чего, впрочем, не случилось). В 1257 г. король основал монастырь доминиканцев в Компьене, на который потратил значительные суммы, и любил посещать его частным образом; в 1234 г. вместе с архиепископом Эдом Риго он основал в 1263 г. обитель в Канне.

В Париже Людовик распорядился построить на свои средства большую часть монастыря, где поселил кармелитов, привезенных из-за моря; в 1254 г. он основал обитель Вовер; в 1264 г. — монастырь бегинок в порте Барбе. В Санлисе он построил рядом со своим дворцом церковь для монахов из Агона, посвященную святому Маврикию. В Фонтенбло в 1259 г. он построил церковь и дом тринитариев, которые с этого времени должны были служить в дворцовой часовне. Кроме того, он участвовал в постройке или одарил большое число других монастырей и церквей.

Но больше всего Людовик Святой любил аббатство Руаймон. Он велел возвести лоджии в большом дворе (они еще существовали в XVII веке), куда он приходил провести время. Многие его королевские акты составлены именно в этом аббатстве. Кроме того, в дортуаре была комната, со специальной лестницей, по которой он поднимался, чтобы присутствовать на ночной службе. Он всегда посещал больных в монастырской больнице, призывая их к терпению, и повелел выстроить зал, чтобы принимать иноземных больных. По монастырской традиции он обычно молился в церкви, подле алтаря святой Агнессы, который позднее получил его имя. Число монахов в Руаймоне колебалось между двадцатью и ста четырнадцатью, послушников же было около сорока; в 1258 г. Людовик Святой увеличил доходы монастыря. Он был так щедр, что Генеральный капитул в 1263 г. нашел церковь слишком перегруженной живописью, скульптурами, драпировкой, колоннами вокруг центрального алтаря и приказал убрать эти украшения, не касаясь, тем не менее, надгробий на могилах принцев, сыновей Людовика Святого, которых он приказал там похоронить.

24 декабря 1254 г. в первый канун Рождества после возвращения из-за моря Людовик Святой гостил в своем любимом Руаймоне. «И порядок в аббатстве таков, — пишет Гийом де Сен-Патю, — что в сей час аббат и монахи, которые могут туда прийти, собираются капитулом, и один монах, став посреди собрания, произносит среди прочих следующие слова: "Иисус Христос, Сын Божий, родился в Вифлееме в Иудее". И когда он произносит это, аббат и монахи падают ниц на землю и лежат молясь, покуда аббат не встанет. И благословенный Людовик Святой приходил в этот час в капитул и садился подле аббата до произнесения названных слов, и когда они произносились, он кидался на землю, распростершись так же набожно и смиренно, как аббат и другие монахи, и молясь, он оставался недвижим, покуда аббат не давал знак подняться, и лишь тогда он вставал".

Однажды он приехал в Руаймон в канун праздника святого Михаила и провел там ночь. Когда монахи встали, чтобы творить утреннюю молитву, капелланы короля уже почти закончили свою. «И, — продолжает Сен-Патю, — когда зазвонили к заутрене в церкви и произнесли "Venite exultemus", благословенный король вступил в ярко освещенную церковь и прошел на хоры, на скамью аббата, возле которого и уселся, и оставался там всю заутреню монахов, в которой, говорят, было 18 псалмов, 12 уроков и 12 ответов, и "Те Deum landamus", и Евангелие. И когда пели ответы, благословенный король встал со скамьи, взял свечу, пошел к книге и принялся ее читать. И после того, как заутреня закончилась, поскольку начинались часы отправления перед обедней, благословенный король сказал аббату, что хотел бы немного отдохнуть, ибо ему нужно было ехать этим утром в Париж, и удалился в свою комнату. Но после того, как часы перед обедней были отслужены, он вернулся в церковь и прослушал мессу, потом поскакал в Париж, ибо на следующий день, в праздник святого Михаила, он привык проводить богослужение и праздник Святых Реликвий в Париже».

Когда Людовик посещал больных в Руаймоне, то приказывал ухаживать за ними своим собственным лекарям и доставал им лекарства. Там был один монах по имени брат Лежер, пораженный проказой и поэтому живший отдельно от всех; он ослеп, болезнь разъела ему нос и губы, и вид его вызывал отвращение. Однажды в воскресенье, в праздник святого Ремигия, король прибыл в Руаймон в сопровождении графа Фландрского и многих других дворян и, когда месса была отслужена, отправился посетить прокаженного в его домишке. Аббату пришлось пойти вместе с ним. Они нашли больного, который ел кусок свинины. Король поприветствовал его и стал перед ним на колени, а затем начал, стоя на коленях, резать перед ним мясо ножом, который он нашел на столе больного. И нарезав мясо на куски, он клал их в рот больного, который принимал их из рук благословенного короля и ел. И под конец, когда святой король стоял так на коленях перед прокаженным, а названный аббат также стоял на коленях из уважения к святому королю, хоть и был сильно напуган, благословенный король спросил прокаженного, хотел бы он поесть курицу или куропатку, и тот ответил согласием. Тогда святой король приказал позвать одного из монахов, надзиравшего за больным, и приказал ему привезти кур и куропаток со своей кухни, довольно далеко находившейся от этого места. И покуда монах ездил на указанную кухню за двумя курами и тремя куропатками, король все так и стоял на коленях перед больным, равно как и аббат. Когда монах привез еду, святой король спросил прокаженного, что он желает есть — кур или куропаток, и тот ответил, что куропаток. И благословенный король спросил его, посолить ли еду. Затем он оторвал крылья куропатки и посолил их и положил в рот больного. Но губы больного растрескались, как мы упоминали, и стали кровоточить из-за соли, проникавшей в раны, и кровь потекла по его подбородку. Поэтому больной сказал, что соль причиняет ему боль. Благочестивый король взял тогда и убрал кусочки соли, чтобы они не забивались в раны больного. И потом благочестивый король приободрил больного и сказал ему, чтобы он переносил с великим терпением эту болезнь, ибо для него она является чистилищем в этом мире. Король часто приезжал навещать прокаженного, предлагая при случае ему пищу и извиняясь за свою неловкость, когда слишком пересаливал блюда. Проказа тогда была, пожалуй, самой страшной болезнью; так что эти акты милосердия поражали воображение современников; впоследствии эту сцену изобразили на стенах Сен-Ша-пели и в монастыре францисканцев в Лурсине, равно как и на одном из витражей в Сен-Дени.

И еще Сен-Патю поведал нам, как король поцеловал прокаженного: «Однажды в святую пятницу король находился в замке Компьень; он обошел как паломник, босой, церкви этого замка, идя как обычно, а его сержанты следовали за ними с деньгами в руках, кои они передавали королю, чтобы он подавал бедным. И благословенный король сам брал эти денье и раздавал беднякам — одним больше, другим меньше, судя по тому, насколько они, на его взгляд, нуждались. И когда благословенный король шел таким образом по улице, один прокаженный, который едва мог говорить, стоя другой стороне дороги, громко зазвонил в свой колокольчик. И заметив этого прокаженного, король перешел на его сторону и поставил ногу в грязную и холодную воду, что была посреди улицы, ибо иначе он не мог перейти ее, и подошел к упомянутому прокаженному, подал ему милостыню и поцеловал ему руку. И среди тех, кто был рядом с королем, началась давка, и многие осеняли себя крестом и говорили друг другу: "Посмотрите, король поцеловал руку прокаженному"».

Порывы милосердия, свойственные Людовику Святому, хотя и не всегда отличались «героизмом», все же были замечательны. «Однажды король шел по городу Шатонеф-сюр-Луар, — рассказывает Гийом де Сен-Патю, — и у входа в замок бедная старушка, стоявшая у дверей своей лачуги с куском хлеба в руке, сказала благочестивому королю следующие слова: "Добрый король, этот хлеб, что из твоей милостыни, поддержал моего мужа, который лежит больной". И тогда король взял хлеб в руку и сказал: "Это очень черствый хлеб", а узнав, что больной находился в лачуге, он пошел посетить его».

Людовик всегда был очень щедр, но знал чувство меры и старался, чтобы каждый получил от него то, в чем действительно нуждался. Так же он вел себя с сеньорами — рассудительно, но без расточительства. Подобная осмотрительность сильно отличалась от поведения английского короля, который раздаривал свои средства на праздники как милостыню.

По словам Жуанвиля, везде, куда приезжал король, существовал обычай, что 120 бедняков принимались в его доме и получали хлеб, вино, мясо и рыбу каждый день. Во время Великого поста или Рождественского поста количество принимаемых в доме бедняков возрастало. «И много раз случалось, что король сам прислуживал им, и ставил пищу перед ними, и нарезал мясо им, и давал им денье из собственных рук, когда они уходили». Накануне торжественных праздников, прежде чем самому поесть или выпить, он прислуживал этим беднякам сам. Кроме того, каждый день подле него обедали и ужинали старики и калеки, и он приказывал давать им яства, которые ел сам. Гийом де Сен-Патю добавляет, что ради умерщвления плоти король доедал за грязными нищими. В святой четверг, а часто и в святую пятницу в течение года, чтобы подражать Господу, он омывал ноги тринадцати беднякам и настаивал, чтобы старший сын следовал его примеру. Он дал Жу-анвилю совет поступать так же из любви к Христу.

Каждый год король отправлялся в три-четыре места, слывших самыми бедными в его домене, вроде Пюизьеан-Гатине, чтобы творить там большую милостыню и раздавать продукты, которых беднякам хватало на многие месяцы. Он явил большую щедрость в провинциях Берри и Гатине, куда не мог часто приезжать. В голодный год он направил в Нормандию значительные суммы своим служащим, приказав, чтобы их распределили между голодавшими. Он не забывал «застенчивых» бедняков — нищих студентов, вдов дворян, погибших в крестовом походе, брошенных детей, девушек на выданье, не имевших приданого. Некоторым король предлагал вступить в аббатство Понтуаз или какое-нибудь другое; если они отказывались, Людовик выдавал им 20, 50 или 100 ливров приданого. Кроме того, добавляет Жуанвиль, каждый день король подавал милостыню бедным дворянам, беременным женщинам, обедневшим ремесленникам, которые по причине старости или болезни не могли заниматься своей профессией.

Не в меньшей степени король заботился о больных и калеках. Он велел построить богадельни в Париже, Понтуазе, Компьене и Верноне и дал им большие ренты. Там он посещал больных. Гийом де Сен-Патю привел еще несколько поучительных эпизодов. Людовик Святой находился в Компьене, когда в новой богадельне умер первый больной; он пожелал лично похоронить его и вместе со своим зятем Тибо, королем Наваррским, вынес тело покойного на шелковой ткани. Затем король и его сын Филипп внесли второго больного в лекарню и уложили его на постель. Когда скончался еще один пациент, король пришел, чтобы поприсутствовать на заупокойной мессе со своими сыновьями Людовиком и Филиппом, затем тело торжественно было перенесено на кладбище, «дабы те, кто увидят, как его несут по городу, сотворили молитвы за душу усопшего, немало возвышающегося таким образом». В богадельне Вернона он собственноручно готовил обеды для больных и велел доставлять им мясо, приготовленное его поварами. Однажды некий капризный больной заявил, что не будет есть, пока его не обслужит сам король — и Людовик стал кормить его из собственных рук. В Компьене он кормил больного с отвратительными струпьями на лице. Точно так же король посещал богадельни в Париже, Реймсе и Орлеане.

* * *


Вернувшись во Францию, Людовик Святой решил объехать королевство, начав с посещения Пикардии и Орлеанэ; он распределил раздачу милостыни. Английский король, который только что женил своего сына на принцессе Алиеноре Кастильской, попросил у Людовика Святого дозволения проехать по Франции на обратном пути из Испании: Людовик ответил согласием. Тогда Генрих III посетил родовую усыпальницу Плантагенетов в Фонтевро. Людовик Святой встретил его в Орлеане 20 ноября 1254 г.; оттуда король Англии отправился в Понтиньи помолиться на могиле святого Эдма, епископа Кентерберийс.кого, бежавшего во Францию в 1240 г. Затем Генрих III посетил собор Шартрской Богоматери, после чего провел неделю в Париже. Людовик проводил его до дороги на Булонь, откуда Генрих отплыл в Англию.

В апреле 1255 г. Людовик Святой выдал свою любимицу, старшую дочь Изабеллу, замуж (хотя ему хотелось бы, чтобы она стала монахиней) за молодого Тибо, короля Наваррского, сына того самого графа Шампанского, который был другом Бланки Кастильской. Церемония состоялась в Мелене. Принцессе было тринадцать лет; ее мужа король отныне считал одним из своих сыновей. В том же году Людовик Святой повелел своему старшему сыну, Людовику, которому исполнилось всего двенадцать лет, жениться на юной Беренгарии Кастильской, сестре принцессы, которая стала женой Эдуарда, сына английского короля. Так что два будущих государя стали свояками, подобно Людовику Святому и Генриху III; план изоляции Франции, который Генрих замыслил, когда женил сына на испанской принцессе, обернулся миром между двумя королевствами.

Еще в 1255 г. Людовик Святой просил Папу, чтобы тот повелел всем его подданным молиться за его душу. Ле Нен де Тиллемон полагает, что именно тогда он задумал стать монахом и с нетерпением дожидался, когда его старший сын повзрослеет настолько, что будет готов править самостоятельно. Он якобы говорил об этом с королевой, прося никому ничего не сообщать; королева попыталась отговорить его от этого шага. Видя, что ей это не удается, она послала за детьми и графом Анжуйским. Граф в ярости якобы заявил, что более не потерпит проповедей якобинцев, и потребовал, чтобы им ничего больше не давали. Об его намерении дошли слухи даже до Лотарингии. Рассказ францисканца Гийома де Сен-Патю, исповедника королевы Маргариты, менее драматичен: «...за много лет до своей кончины, желая достигнуть наибольшего совершенства, он твердо, с набожным сердцем, предложил, что когда его старший сын достигнет нужного возраста и королева, его мать, согласится, он уйдет в монастырь. И поскольку он поведал о своем намерении по секрету королеве, приказав, чтобы она никому ничего не говорила, та привела ему все доводы против этого решения и не соглашалась, чтобы он стал монахом. "Господу, который все устраивает к лучшему, было угодно, чтобы король, как и прежде, хранил королевство в мире и трудился на благо королевства и Святой Церкви". Жоффруа де Болье, доминиканец и исповедник короля, просто сообщает, что Людовик говорил, что если королева умрет раньше него, он станет священником. Согласно появившейся позже традиции, Людовик Святой якобы хотел стать доминиканцем или францисканцем. Если это было правдой, маловероятно, чтобы Жоффруа де Болье или Гийом де Сен-Патю обошли молчанием эту важную для них деталь. Часть их Орденов уже была замечательной; но цистерцианцы также хотели бы приобщиться к пламенной дружбе, которую Людовик выказывал тем. Не будем гадать, монахом какого именно Ордена собирался стать король; возможно, что ко времени разговора с королевой он еще не принял решения по этому вопросу.

Последний сын Людовика Святого, Робер, родился в 1256 г. Его крестил святой Филипп, епископ Буржский, а над купелью держал его по просьбе короля достопочтенный Умберто Романский, генерал Ордена доминиканцев. Он был родоначальником королевской Династии Бурбонов. После него у короля была еще дочь, принцесса Агнесса, и возможно, еще сын, который не выжил и вроде бы получил имя Филипп.

* * *

Разделять и властвовать, ослаблять своих противников, натравливая одних на других, — вечное правило политиков, верящих, что все погибнет, если они начнут почитать даже не милосердие и правосудие, но следовать морали, причем самой примитивной. Однако Людовику Святому удалось доказать обратное. «Когда до короля, — говорит Гийом де Сен-Патю, — доходили слухи, что между какими-то знатными людьми ведется война за пределами его королевства, он посылал к ним послов, чтобы их помирить, но не без великих затрат». А Жоффруа де Болье пишет: «Когда добрый король узнавал, что у него есть какой-то враг или тайный завистник, он их милостиво призывал к себе и привлекал щедростью, землями и помощью, когда они в ней нуждались; и поскольку сии пути и дела были угодны Господу, то если ему и случалось иметь каких-то врагов, он их привлекал к миру и согласию. Он умел столь мудро действовать, относясь законно, щедро и сострадательно ко всем, что заслуживал всеобщего почтения и любви. И как говорится в Писании; "Милосердие и истина охраняют королей, щедрость укрепляет королевство", так и Франция была хранима и оберегаема во времена Людовика Святого и блистала среди прочих других королевств, как солнце, распространяющее повсюду свои лучи".



Жуанвиль добавляет: «А по поводу тех иноземцев, которых помирил король, кое-кто из его совета говорил, что он нехорошо поступил, не дозволив им воевать; ибо если бы он позволил им сильно обеднеть, они, разбогатев (в мирное время), не напали бы на него. И на это король отвечал, что они говорят дурно: "Ибо если соседние государи увидят, что я им позволяю воевать, то могут договориться между собой и сказать: "Это из-за своей злонамеренности король позволяет нам воевать". Тогда может случиться, что из-за ненависти, которую они возымеют против меня, они набросятся на меня, и я могу много потерять, не считая того, что вызову этим гнев Господа, сказавшего: "Благословенны миротворцы". И случилось, что бургундцы и лотарингцы, которых он помирил, любили и повиновались ему так, что выносили на суд короля тяжбы, которые вели между собой, — в королевскую курию в Реймс, Париж и Орлеан».

Людовик, возвратившись из Святой земли, постарался помирить детей графини Фландрской, и это ему удалось. Также он улаживает распрю герцога Бретонского с юным Тибо, сыном графа Шампанского, из-за Наваррского трона; потом мирит графа Шалонского с его сыном, графом Бургундским, графа Люксембургского — с графом де Бар, а графа де Бара — с герцогом Лотарингским.

В 1258 г. Людовик Святой запретил частные войны, которые сеньоры могли вести меж собой по феодальному праву; он учредил «40 дней короля» — обязательное перемирие на 40 дней, в течение которых оскобленный сеньор должен был ждать, прежде чем взяться за оружие; король запретил практиковать поджоги, нападать на крестьян и воевать там, где он обладает правом высшей юрисдикции. В 1265 г. он запретил частным лицам носить оружие.

В 1258 г. король женил своего второго сына, Филиппа (который наследует ему на троне), на Изабелле Арагонской. Мать этой принцессы была сестрой святой Елизаветы Венгерской. Филиппу тогда исполнилось 13 лет.

Но именно в английской политике Людовик Святой дал самые поразительные доказательства своего стремления к миру. Визит, нанесенный Генрихом III в Париж, имел продолжение; в 1255 г. король Англии прислал Симона де Монфора в Париж, чтобы заключить новое перемирие сроком на 3 года. В 1257 г. Ричард, брат английского короля, был провозглашен Римским королем на Франкфуртском рейхстаге. Ввиду возможного союза Священной Римской империи с Англией, Людовик Святой немедленно отбыл в пограничные регионы своего королевства, в частности, в Нормандию. Однако Генрих III потребовал от французского короля возвратить Нормандию, а его брат Ричард — Пуату. Людовик Святой отказал послам очень мягко, а вот его братья и| бароны оскорбляли их и смеялись над ними.

Безусловно, Людовик Святой мог бы использовать в своих интересах те трудности, с которыми столкнулся Генрих III в Англии. Английский король восстановил против себя знать, осыпав милостями пуатевинцев и провансальцев, стекавшихся к его двору; он вызвал недовольство народа, обложив его налогами, чтобы оплатить свои войны на континенте. Симон де Монфор стал во главе недовольных, которые в 1258 г. навязали Генриху III Оксфордские провизии: комиссия из двадцати четырех человек, половину из которых назначал король, половину — бароны, должна была провести реформы в государстве. Комиссия постановила, что парламент будет собираться три раза в год. Таким образом, бароны отчасти присвоили себе королевские прерогативы. Но Генрих III, воззвав к Людовику Святому, смог, тем не менее, заменить трехгодичное перемирие на выгодный мир.

Людовик Святой полагал, что у Филиппа Августа были все основания, чтобы конфисковать провинции короля Иоанна. Но сын Иоанна был невиновен. Людовику казалось, что не возвратить ему наследство его отца было в чем-то несправедливо. У его совета было иное мнение. Однако в интересах мира французский король решил вернуть Генриху III Перигор, Лимузен, Керси, часть Сентонжа и Аженуа. Но зато англичане окончательно теряли все свои права на Нормандию, Мэн, Анжу, Турень, графство Пуатье или на какую-либо иную часть Франции. Наконец, Генрих приносил оммаж французскому королю не только за возвращенные ему земли, но и за те, которыми по-прежнему владел в королевстве: отныне он должен был править ими как пэр Франции и герцог Аквитании. Между королями и их наследниками установился мир. Города же, принадлежащие английскому королю на континенте, должны восстать против него, если он нарушит договор.

«Сир, — по словам Жуанвиля, говорили бароны королю, — мы очень удивлены вашим решением отдать английскому королю столь большую часть своей земли, кою вы и ваш предшественник завоевали у него за его злодеяния. Нам кажется, что если вы признаете, что не имеете на них права, то это не будет справедливо по отношению к королю Англии — ведь тогда вы ему должны отдать все, что было завоевано вами и вашими предками; а если вы признаете, что имеете на них право, то нам кажется, что вы потеряете то, что ему передадите.

На это святой король отвечал: "Сеньоры, я уверен, что у предшественников английского короля земли, что теперь я держу, были отвоеваны по праву: и землю, которую я ему даю, я даю не как его владение, которое я держал бы от его предков или их наследников, но чтобы установить крепкую любовь между нашими детьми, которые являются кузенами. И мне кажется, что то, что я ему даю, я использую хорошо, потому что он не был моим вассалом, а теперь принес оммаж».

Современные историки осуждают Людовика Святого, считая этот договор очень серьезной ошибкой, потому что он порывал с традиционной политикой Капетингов и разом разрушал многолетние усилия по созданию единства нации. Однако наилучшее доказательство того, что договор 1258 г. был выгоден Франции, представили английские бароны, которые были возмущены и считали его позорным; оммаж, принесенный французскому королю, отчасти способствовал восстанию графа Лестера, который, чуть позже, низложил Генриха III. Людовик Святой считал англичан такими чистосердечными, справедливыми и миролюбивыми, как и он сам; он доверял феодальным связям, которые в его время еще не утратили своей силы.

На праздник святого Мартина 1259 г. Генрих III прибыл во Францию,, чтобы принести Людовику Святому оммаж согласно договору. Его приняли в Париже и в Сен-Дени с великими почестями, и он гостил там больше месяца. Он принес оммаж французскому королю 4 декабря в дворцовом саду, перед многочисленным собранием епископов и баронов из обоих королевств.

Генрих III был на пути в Англию, когда умер старший сын Людовика Святого. Ему было всего лишь 16 лет, но на него уже возлагали большие надежды, ибо он был храбр, отважен и очарователен. Людовик Святой вложил много забот в его образование; в Фонтенбло в апреле 1258 г. именно к нему король обратился со словами, которые до нас донес Жуанвиль: «Дорогой сын, я прошу тебя любить народ своего королевства, ибо воистину я предпочел бы, чтобы явился из Шотландии шотландец и управлял народом королевства хорошо и законно, нежели ты на виду у всех управлял плохо».

Узнав о смерти принца Людовика, английский король вернулся и пожелал присутствовать на похоронах, состоявшихся в Сен-Дени, и нести гроб вместе с главными французскими баронами. Юный принц был похоронен в аббатстве Руаймон 13 января 1260 г.

Наследником трона стал Филипп, которому исполнилось 15 лет. Несомненно, именно тогда королева Маргарита, зная о желании короля стать монахом, возмечтала о регентстве и предприняла первые шаги в этом направлении. В большой тайне она велела подписать своему сыну торжественное обязательство, где он клялся, что останется под ее опекой, пока ему не исполнится 30 лет; не возьмет никакого советника, враждебного ей; не заключит никакого союза с Карлом Анжуйским; раскроет ей все, что могло бы замышляться против нее.

Маргарита Прованская ссорилась со своим деверем Карлом Анжуйским из-за прованского наследства, и Людовик Святой тщетно пытался их помирить. Королева была страстной натурой, которая смешивала личные интересы и пристрастия с государственными делами: она ненавидела свою сестру Беатрису, жену Карла Анжуйского, и любила сестру Алиенору, английскую королеву. Она интриговала в пользу Алиеноры перед своим деверем, Альфонсом де Пуатье, не понимая, что французские и английские интересы не совпадают и что следует, наоборот, поддерживать хорошие отношения с провансальцами.

Булла Папы Урбана IV от 6 июля 1263 г. (возможно, изданная по просьбе Людовика Святого) освободила юного принца от опрометчивой клятвы. С 1261 г. в двух ордонансах Людовик Святой упорядочил и ограничил расходы королевы и запретил ей давать какие-либо приказания судебным чиновникам, подчинять чиновников своей власти, принимать кого-нибудь на службу к себе или к своим детям без разрешения короля.



* * *

В 1259 г. Людовик Святой вынес знаменитый судебный приговор могущественному сеньору Ангеррану де Куси, по приказу которого были повешены трое молодых невиновных дворян. Они были фламандцами и проживали в бенедектинском аббатстве Сен-Николя-о-Буа, в трех лье от Лана, где изучали французский язык и литературу. Однажды они прогуливались в лесу аббатства и охотились на кроликов; в погоне за ними они забрели в леса Ангеррана де Куси. Они не знали, где находятся, и не поняли, почему стражники сеньора схватили их и бросили в темницу. В гневе сир де Куси приказал повесить пойманных без суда. Аббат и семьи погибших пожаловались королю, который вызвал Ангеррана в Париж; тот приехал, но потребовал, чтобы его судили пэры. Король велел посадить его в темницу Лувра, что в глазах современников было неслыханной смелостью.



Бароны — родственники и друзья сеньора де Куси — потребовали его освобождения. Они предстали перед королем в сопровождении короля Наваррского Тибо V, герцога Бургундского, графа де Бара, графа Суассон-ского, графа Бретонского, графа Блуа, графа Шампанского, Фомы де Боме, архиепископа Рейммского, Жана де Туротта, кастеляна Нуайона «и также других баронов королевства». Гийом де Сен-Патю, поведавший нам об этой сцене, продолжает: «Под конец партия монсеньора де Куси заявила благословенному королю, что он [Ангерран] хочет посоветоваться. И когда он [Ангерран] удалился и с ним все эти благородные люди, названные выше, остался благословенный король совершенно один со своими близкими. После долгого совета они предстали перед благословенным королем, и Жан де Туротт заявил, что названный сеньор Ангерран не должен был прибегать к расследованию в подобном случае, ибо оно коснулось его особы, чести и наследства, и что он готов защищаться на поединке и полностью отрицает, что он вешал или отдавал приказ повесить указанных юношей. А названный аббат и женщины стояли по другую сторону короля, взывая к правосудию. И когда благословенный король услышал ловкий совет, что подали сеньору Ангеррану, он ответил, что в случае бедняков, церквей и лиц, к коим должно иметь сострадание, дело нельзя разрешить поединком; ибо им нелегко найти кого-либо, кто осмелился бы сражаться против баронов королевства. И сказал, что не будет вводить новшество, ибо некогда его предки в подобных случаях поступали так же. И еще благословенный король напомнил, что монсеньор Филипп, король Франции, его дед, когда монсеньор Жан де Сюлли, живший в те времена, совершил убийство, как говорили, велел произвести дознание и продержал его в замке Сюлли больше двенадцати лет; а ведь указанный замок не принадлежал королю, но его владелец держал его от церкви Орлеана. Поэтому благословенный король велел своим сержантам немедленно схватить монсеньора Ангеррана, препроводить в Лувр и держать и охранять его там. И он так и поступил, хотя многие просили благословенного короля за сеньора де Куси, но святой король не пожелал слушать их мольбы. После чего благословенный король встал со своего трона, а названные бароны отбыли изумленные и смущенные. И в этот самый день граф Бретонский сказал благословенному королю, что не следовало бы поощрять, чтобы против баронов королевства проводились дознания, затрагивающие их лично, их имущество и честь. И благословенный король ответил графу: "Вы не говорили об этом в прошлом, когда бароны, бывшие вашими вассалами, не имея иного средства, открыто приносили нам свои жалобы на вас самих и в некоторых случаях предлагали доказать свою правоту поединком с вами. Тогда вы пред нами ответили, что должны идти в подобном деле не путем сражения, но дознания, и сказали еще, что поединок не годится для того, чтобы установить справедливость". И затем благословенный король сказал, что не позволит — ни в силу знатности рода мессира Ангеррана, ни ради могущества кого-либо из его друзей — помешать правосудию. И под конец благословенный король по совету своих приближенных приговорил названного монсеньора Ангеррана к штрафу в размере 12 тысяч парижских ливров, каковую сумму он отослал в Акру, чтобы потратить на нужды Святой земли. Он повелел также конфисковать лес, где были повешены юноши, и передать его аббатству Сен-Николя. Кроме того, сеньор де Куси должен был построить три часовенки, где бы постоянно молились за души повешенных. И еще лишил его права высшей судебной власти над лесами и рыбными прудами, так что с этого времени он не мог никого ни посадить в тюрьму, ни осудить на смерть за какой-либо подобный поступок».

Говорили, что на деньги штрафа, который уплатил Ангерран де Куси, была восстановлена понтуазская богадельня и построены школы и дортуары доминиканцев и францисканцев в Париже, которые получили наказ творить молитвы за трех молодых сеньоров. Людовик Святой не забыл этих бедных умерших, о которых, говорят, обычно никто не вспоминает. Помимо всего сиру де Куси пришлось обещать, что он уедет сражаться на три года в Святую землю.

После этого суда Жан де Туротт заявил баронам, что король эдак перевешает всех своих сеньоров. Эти слова передали Людовику Святому, который вызвал болтуна. Тот опустился на колени перед королем, спросившим его: «Как же это, Жан? Вы говорите, что я заставлю повесить моих баронов? Конечно, я не велю их вешать, но буду наказывать, если они будут злочинствовать». И Жан ответил: «Сир, тот, кто вам повторил сии слова, которые я никогда не произносил, недолюбливает меня». И он предложил принести клятву, которую засвидетельствуют двадцать или тридцать рыцарей. И король его простил.

* * *


Английские сеньоры, недовольные Генрихом III, задумали мятеж; они стремились к союзу с Людовиком Святым, но тот всегда поддерживал короля Генриха; он помирил принца Эдуарда с его отцом. Генрих III прибыл искать убежища во Франции и доверил королеве Маргарите драгоценности короны. Вне сомнения, Людовик Святой посоветовал ему вести себя сдержанно, ибо по возвращению в Англию он утвердил Оксфордские провизии к удовольствию баронов. Но мир продлился недолго; в 1262 г. Генрих переправил свою казну во Францию. Вскоре он попал во власть баронов вместе с королевой с сыном Эдуардом. Тщетно пытался Людовик Святой примирить обе партии: он встречался с королем, королевой, Симоном де Монфором, графом Лестерским, вождем мятежников в 1263 г., в Булони. Несмотря на вмешательство папского легата, обе партии готовились к гражданской войне. Вмешательство епископов Англии и Франции приостановило начало борьбы, и противники решили подчиниться арбитражу французского короля. Это было самое прекрасное признание его справедливости, которое значило куда больше, чем все оммажи, принесенные ему его старыми врагами. Он созвал противников 13 января 1264 г. в Амьен. Туда прибыли Генрих III и многие английские сеньоры; один лишь Лестер отсутствовал. Людовик Святой полагал, что Оксфордские провизии подрывают королевскую власть и феодальное право; поэтому он их отверг. Этот приговор был утвержден Папой, но бароны его не приняли.

Войско Лестера атаковало короля Генриха III близ Люиса. Бароны одержали победу: они взяли в плен короля, его брата Ричарда и его сына Эдуарда. Собравшийся в Лондоне парламент передал власть от имени короля графам Лестеру и Глостеру, а также епископу Чичестеру. Легат Ги Фулькоди, архиепископ Нарбонны и старый советник Людовика Святого, отказался признать подобное положение вещей. Папа Урбан IV тогда умер, но английские бароны ничего от этого не выиграли, ибо Папой был избран Ги Фулькоди, принявший имя Клемента IV. Королева Алиенора Английская находилась во Франции, где с помощью своей сестры Маргариты прилагала все усилия к тому, чтобы освободить Генриха III, организовав вооруженную интервенцию. В это время между английскими баронами возникли распри. Принц Эдуард бежал и возглавил сторонников короля, которые разбили отряды Лестера близ Извена; в этом сражении граф Лестер и его старший сын были убиты. Так Генрих III снова обрел корону.

* * *

После смерти Фридриха II власть в Италии захватил его сын Манфред. Папа, видя, что кольцо врагов вокруг него снова сжимается, передал Неаполитанскую корону королю Франции для одного из ег сыновей. Сначала Людовик Святой отказался, но затем поддался на уговоры Урбана IV (француза по происхождению) и разрешил своему брату Карлу Анжуйскому принять королевство в Неаполе, которое оставалось лишь завоевать. Он дал ему войско, позволил взимать десятину на крестовый поход против Манфреда и согласился, чтобы поход проповедовали во Франции.



В 1263 г. Карл Анжуйский с тысячью рыцарями сел на корабли в Марселе, прибыл в Рим, где Папа Клемент IV объявил его королем Неаполя, и начал завоевывать свое королевство. Манфред был убит в битве при Беневенте, в 1266 г. Двумя годами позднее Карл Анжуйский победил молодого Конрада и велел его казнить. Правя с помощью страха, не внимая советам и примеру своего брата, Карл, сам того не ведая, готовил Сицилийскую вечерню .

Филипп Август заставлял богохульников уплачивать штраф в размере четырех ливров или приказывал погружать в воду, правда, не до смерти. Людовик Святой был более суров. Он никогда не клялся; правда, иногда он говорил: клянусь моим именем, чтобы что-то подчеркнуть, но под конец стал воздерживаться и от этого. Он боялся богохульников. Жуанвиль рассказывает: «Король так почитал Господа и Богоматерь, что всех тех, кто говорил о них бесчестные вещи или грязно ругался, повелевал сурово наказывать. Так, я видел, что он велел выставить у лестницы в Кесарее одного золотых дел мастера в штанах и сорочке, повесив ему на шею кишки и потроха свиньи, да в таком количестве, что они доходили ему до носа. Я слыхал, когда возвращался из-за моря, что он велел за богохульство прижечь нос и губы одному парижскому горожанину; но я этого не видел. И святой король сказал: "Я согласился бы, чтобы меня заклеймили каленым железом, лишь бы все отвратительные богохульники покинули мое королевство"».

По поводу кары, налагаемой на богохульников, Ле Нен де Теллемон, кажется, излагает факты более ясно, без предубеждений и предвзятости. Великий ордонанс 1254 г. ясно запрещал всем подданным короля клясться, а особенно его чиновникам. Ассамблея 10 апреля 1261 г. установила наказание для богохульников. Людовик Святой советовался с легатом о том, как лучше искоренить богохульство; он собирал баронов и прелатов, чтобы изыскать средство против богохульников, потом издал ордонанс, предусматривающий денежные наказания, позорный столб и темницу с постом на хлебе и воде тем, у кого не будет средств заплатить; детей от десяти до четырнадцати лет должны были публично сечь. Но пытки, которые со временем войдут в обыкновение, пока не применялись. Также Людовик Святой заявил, что если встретит какого-либо богохульника, которого следует наказать строже, виновный будет сидеть в тюрьме, покуда об этом не будет доложено королю, дабы узнать его волю. Несомненно, парижский горожанин, которому прижгли губы и нос, принадлежал как раз к таким богохульникам. Король, въезжая на коне в Париж, сам слышал, как он сквернословил. Согласно ордонансу четверть штрафа доставалась тем, кто доносил на хулителей, что было далеко не самым удачным решением проблемы. Впрочем, всех этих мер оказалось недостаточно, и в 1268 г. Папа Клемент IV попросил короля еще больше ужесточить меры против богохульников.

* * *


Современные историки не прощают Людовику Святому его отношения к еврееям, хотя король питал к ним скорее недоверие, чем ненависть. Его чувство было характерным для средневекового человека. Евреев упрекали в ростовщичестве. Во времена Филиппа Августа они владели большей частью Парижа. В 1182 г. король изгнал их, конфисковав все имущество. Потом разрешил им вернуться. Людовик VIII ордонансом 1223 г. постановил, чтобы с одолженных у них сумм больше не насчитывали проценты, а все долги выплачивали им в девять приемов. Но евреи продолжали взимать процент. В декабре 1230 г. Людовик Святой собрал в Мелене ассамблею и издал ордонанс против евреев и ростовщиков, повторяющий ордонанс Людовика VIII. В 1254 г. он его подтвердил: всем евреям, проживающим во Франции, предписывалось жить трудом или законной торговлей.

В 1257 и 1258 гг. искали жертв ростовщиков, чтобы возместить им понесенный ущерб из конфискованного у евреев имущества. Только древние синагоги и самое необходимое имущество были возвращены евреям. Но эти гонения, которые организовал Людовик Святой, не носили характера религиозного преследования. Правда, в начале своего личного правления он отдал приказ сжечь Талмуд, ибо, без сомнения, не доверял антихристианскому духу ученых евреев и их каббале. Ордонанс 1269 г. предписывал евреям носить кружок из желтой ткани в четыре пальца диаметром, нашив его на одежду.

Король хотел обратить их в христианство и для этого прибегал к помощи клириков. Из счета одного казначейства 1261 г. известно, что 24 крещеных еврея получили каждый по королевской шкатулке с 14 денье. Их нарекли Луи, Луи де Пуасси, или Бланш, ибо король и королева-мать, несомненно, держали обращенных над купелью. Гийом де Сен-Патю сообщает, что в замке Бомон-сюр-Уаз король велел крестить одного еврея, его троих сыновей и дочь; Людовик, его мать и братья были крестными. Это происходило, вероятно, до 1248 г. В счетах 1256 г. есть раздел «Крещеные евреи». Король повелел подбирать брошенных еврейских детей, крестить их и отдавать на воспитание доминиканцам или францисканцам. Один известный еврей принял христианскую веру и был крещен в баптистерии в Сен-Дени в 1269 г., накануне праздника святого Дионисия. Король стал его крестным отцом. На этой торжественной церемонии присутствовали послы Туниса. И Людовик Святой им заявил, что был готов провести остаток своих дней в темницах сарацин, если бы их государь согласился принять христианскую веру со всеми своими подданными.

* * *


В сокровенном исследовании сердца, столь простого и столь великого, столь близкого к нам по тем вещам, которые его вдохновляли, воспоминания о котором уже стерлись за давностью времен, Жуанвиль является самым ценным проводником, потому что он любил Людовика Святого, был ему верным и почтительным другом и одновременно являлся крупным историком, который сумел рассказать все, что видел.

Вот Людовик Святой наедине со своими детьми: «Прежде чем лечь в постель, он велел приводить к себе своих детей и рассказывал им о деяниях добрых королей и императоров, говоря им, что они должны брать пример с этих людей. И он им рассказывал также и о дурных государях, которые своей роскошью, хищениями и алчностью погубили свои королевства. "И я вам напоминаю сии вещи, — говорил он, — чтобы вы остерегались их, дабы на вас не разгневался Бог". Он велел выучить Часослов собора Богоматери и заставлял их читать его перед собой, чтобы приучить пользоваться Часословами, когда они будут управлять своими землями».

Король доступен, близок, но его уважают, иногда даже чересчур, о чем снова свидетельствует Жуанвиль: «...Король позвал монсеньора Филиппа, своего сына, отца нынешнего короля и короля Тибо, и уселся у входа в свою молельню, и положив руку на землю, сказал: "Садитесь сюда поближе ко мне, чтобы нас не слышали". "Ах, сир, — сказали они, — мы не осмеливаемся сесть столь близко к вам". И он мне сказал: "Сенешаль, садитесь здесь". Я так и поступил и сел так близко, что мое платье касалось его. И он их усадил после меня и сказал им: "Вы воистину плохо поступили, сыновья мои, не выполнив с первого раза то, что я вам приказал; и смотрите, чтобы такого больше не было". И они сказали, что больше не будут так поступать».

Больше всех Людовик любил свою дочь Изабеллу, королеву Наваррскую, которую мечтал отдать в монахини. Она не пожелала принять постриг, но с удовольствием принимала подарки, которые посылал отец. «Благословенный король, — рассказывает Гийом де Сен-Патю, — прислал своей дочери Наваррской две или три шкатулки из слоновой кости, а в этих шкатулках был маленький железный гвоздь, к которому были прикреплены железные цепочки длиной в локоть; эти цепочки были в каждой из этих коробочек, и названная королева Наваррская их собрала и порой била себя, о чем она поведала исповеднику в свой смертный час. И благословенный король прислал еще своей дочери пояс из власяницы, шириною с ладонь мужской руки, которым она иногда опоясывалась, о чем тогда же сказала своему исповеднику. И со всем этим благословенный король прислал названной королеве письмо, написанное собственноручно, где сообщал, что посылает ей с братом Жаном де Моном из Ордена францисканцев (тогда бывшего исповедником этой королевы, а ранее — самого благочестивого короля) плетку, закрытую в каждой из шкатулок, как сказано выше, и просит ее в этом письме, чтобы она часто выбивала этими плетьми собственные грехи и грехи своего несчастного отца».

Наставления Людовика Святого своему другу Жуанвилю не менее интересны. На Кипре он ему советовал добавлять воду в вино: «Ибо если бы я не знал этого в молодости и решил разбавлять его в старости, то получил бы болезнь желудка, да так, что никогда не был бы здоров; а если бы я пил чистое вино в старости, то все вечера был бы пьян, а опьянение — слишком скверная доля для храброго человека».

«Он говорил, что мы должны так твердо верить догматам веры, чтобы ни смерть, ни болезнь не заставили нас пойти против них ни на словах, ни в действии. И он говорил, что Дьявол так коварен, что когда люди умирают, он трудится как может, дабы они умерли в некотором сомнении относительно пунктов веры; ибо он видит, что добрых дел, совершенных людьми, он лишить не может, и видит, что они будут потеряны для него, если умрут в истинной вере. А посему надо остерегаться и опасаться этой ловушки, говоря Врагу, когда он насылает подобное искушение: "Поди прочь; ты не совратишь меня", вот так должно говорить. "И даже если ты мне переломаешь все члены, я хочу жить и умереть в своей вере". И сказав так, сражаться с Врагом оружием и мечами до смерти».

«Однажды он призвал меня и сказал: "Вы так тонко мыслите, что я не осмеливаюсь говорить с вами о вещах, касаемых Бога; и поэтому я призвал сюда этих монахов, потому что хочу задать вам один вопрос". Вопрос был таков: "Сенешаль, что есть Бог?" И я ему ответил: "Сир, это нечто столь прекрасное, что лучше и быть не может". "Воистину, — сказал он, — хорошо сказано; ибо ответ, данный вами, написан в этой книге, которую я держу в руках". "Так я вас спрашиваю, — продолжал он, — что бы вы предпочли — стать прокаженным или совершить смертный грех?" И я, никогда ему не вравший, сказал, что предпочел бы совершить их тридцать, чем заболеть проказой. Когда монахи удалились, он позвал меня одного, усадил у своих ног и произнес: "Как вы мне давеча сказали?" И я ему повторил. И он мне ответил: "Вы говорите необдуманно и безрассудно; ибо нет проказы безобразнее, чем пребывание в смертном грехе, потому что душа в смертном грехе подобна дьяволу. Потому-то и нет более гнусной проказы. И воистину, когда человек умирает, он избавляется от проказы тела. Но когда умирает человек, совершивший смертный грех, он не уверен, простит ли его Господь. Поэтому следует опасаться, чтобы эта проказа не поразила его. Так что я вас прошу, как только могу, хотеть далее, чтобы ваше тело поразила проказа или всякая иная болезнь, чем в вашу душу проник бы смертный грех"».

«Он меня спросил, хочу ли я, чтобы меня чтили на этом свете и попасть в рай после смерти; и я ему ответил, что да. И он мне сказал: "Поостерегитесь же сделать или сказать что-либо, в чем, если все об этом узнают, вы не могли бы сознаться и сказать: я это сделал, я это сказал". И он мне наказал, чтобы я поостерегся опровергать или подтверждать то, что было сказано при мне, хотя это не влечет ни грех, ни убыток, но из жестоких слов рождаются ссоры, в которых гибнут тысячи людей».

«Он мне рассказал, что в Клюни состоялся великий диспут священников и евреев. И присутствовал там один рыцарь, которому аббат Бога ради подал там хлеб. И он попросил аббата, чтобы ему позволили сказать первое слово, и с трудом ему это разрешили. И тогда он встал, и оперся на костыли, и попросил, чтобы к нему подвели самого великого клирика и знаменитого мэтра из евреев; и так и поступили. И он ему задал такой вопрос: "Мэтр, я вас спрашиваю, верите ли вы, что Дева Мария, выносившая Господа нашего на своих руках, была девственницей, когда была избрана стать Божьей матерью?" И еврей ответил, что во все это он не верит. И рыцарь ему ответил, что он воистину безумец, когда не веря в Богородицу и не любя ее, он вошел в ее церковь и в ее дом. И воистину, продолжал рыцарь, вы за это заплатите. И тогда он поднял свой костыль и ударил еврея меж глаз и свалил на землю. И евреи обратились в бегство, унося своего мэтра всего избитого. Тогда аббат подошел к рыцарю и сказал, что тот совершил великую глупость. А рыцарь ответил ему, что аббат совершил еще большую глупость, устроив подобный диспут; ибо прежде чем диспут подошел бы к концу, добрая толпа христиан стали бы неверующими, потому что плохо поняли бы евреев. «Так что, скажу вам, — продолжал король, — что никто, кроме уж слишком сильного священника не должен спорить с ними; а мирянин, услыхав, как поносят христианскую веру, должен защищать ее не иначе как с мечом, погрузив его в живот так глубоко, насколько он войдет». Либеральные и просвещенные люди XXI века, не пожимайте плечами, соблаговолите понять: профессия воина — защищать веру с мечом. Впрочем, пускай наши язычники успокоятся — рыцарей больше не осталось. Другой близкий Людовику Святому человек был лицом простого происхождения, ученый и искусный клирик Робер Сорбоннский, который основал при помощи короля знаменитый коллеж — Сорбонну. Людовик Святой любил слушать, как он спорит с Жуанвилем. «Мэтр Робер де Сорбон из-за великой славы, кою он снискал, будучи достойным мужем, был приглашен за королевский стол. Однажды он ел рядом со мной и мы тихо переговаривались. Король взглянул на нас и сказал: "Говорите громко, ибо ваши товарищи подумают, что вы злословите о них. Если вы, обедая, говорите о вещах, нам приятных, говорите громко. В противном случае или замолчите"».

«Однажды, когда король пребывал в хорошем настроении, он сказал мне: "Сенешаль, докажите, почему достойный муж лучше монаха". Тогда начался спор между мной и мэтром Робером. Мы долго спорили, а затем король вынес свой приговор, заявив: "Мэтр Робер, я хотел бы быть достойным мужем, а все остальное я оставлю вам; ибо имя достойного мужа столь велико и прекрасно, что даже звучит сладостно".

«Он говорил, что дурное дело — отбирать имущество другого. Ибо возвращать чужое так тягостно, что даже одно произношение слова «возврат» дерет горло своими звуками, словно грабли дьявола, когда всегда мешает тем, кто хочет вернуть добро другого».

«Он мне сказал, чтобы я передал королю Тибо от него, чтобы тот был осторожен при строительстве дома доминиканцев в Провене, поскольку боится, как бы он не погубил свою душу из-за крупных сумм, кои он в него вкладывает. Ибо люди мудрые при жизни должны распоряжаться своим добром так же, как должны поступать душеприказчики, а именно: первым делом возместить долги покойного и вернуть чужое имущество, а из оставшегося от умершего добра раздать милостыню».

«На Троицу святой король пребывал в Корбейле, где было восемьдесят рыцарей. После обеда король спустился во внутренний дворик и у дверей часовни беседовал с графом Бретонским, отцом нынешнего герцога, храни его Бог! За мной туда пошел мэтр Робер Сорбонн-ский и, взявшись за конец моего плаща, подвел меня к королю; и все прочие рыцари подошли к нам. Тогда я спросил у мэтра Робера: "Мэтр Робер, что вам от меня надо?" И он мне сказал: "Если король сядет в этом дворике, а вы усядетесь на более высокую скамью, чем он, то хочу вас спросить, должно ли вас за это порицать". И я ему ответил, что да. А он мне сказал: "Так вы поступаете недостойно, поскольку одеты благороднее короля; ибо вы облачены в меха и зеленое сукно, чего не скажешь о короле". И я ему ответил: "Мэтр Робер, помилуйте, я ничего не сделал, чтобы меня порицали, одеваясь в зеленое сукно и мех, ибо эта одежда досталась мне от отца и матери. Напротив, недостойно поступаете вы, ибо вы — сын простолюдина, но забыли об одежде ваших отца и матери и одеты в более богатый камлен, чем сам король". И тут я взял полу одеяния его и короля и сказал: "Посмотрите же, правду ли я говорю". А король принялся защищать мэтра Робера изо всех сил».

После отъезда мэтра Робера и рыцарей Людовик Святой стал объяснять Жуанвилю, своему сыну Филиппу и зятю Тибо, почему он так поступил: «Я видел, как он смущен, и должен был ему помочь. Однако же забудьте то, что я мог говорить в защиту мэтра Робера; ибо, как сказал сенешаль, вы должны хорошо и чисто одеваться, и ваши жены будут больше вас любить, а ваши люди больше ценить. Ибо, как говорят мудрецы, следует украшать себя одеждами и доспехами так, чтобы достойные мужи нашего времени не говорили, что вы придаете этому слишком большое значение, а молодые люди — что слишком малое».

Впрочем, этот совет соблюдать умеренность и благожелательность по отношению к тем, с кем приходится жить рядом, вовсе не свидетельствует о том, что короля чрезмерно заботило общественное мнение. «Когда он слышал, — сообщает Жоффруа де Болье, — что кое-кто из сеньоров роптал на него за то, что он выслушивает столько месс и молитв, он отвечал, что если бы он употреблял вдвое больше времени на игру в кости или на охоту за животными или птицами, никто об этом не сказал бы ни слова».

«Он считал королевскую власть священной, — говорит Гийом Шартрский, — и считал себя ответственным за спасение душ своих подданных». Этим объясняются некоторые поступки короля, которые мог себе позволить только святой, каким он и был». «Однажды, — продолжает рассказ Гийом Шартрский, — на королевский парламент прибыла дама, украшенная с особой вычурностью, и когда решалось ее дело, она вошла в комнату короля с другими людьми. Король тут же заметил ее присутствие. Она и в самом деле была, по истинному мнению людей того времени, некогда знаменита своей блистающей красотой. Король, целиком преданный Господу, вознамерился указать этой даме на спасение ее души. Он велел позвать брата Жоффруа, находившегося поблизости, и сказал ему: "Останьтесь со мной, вы услышите, что я хочу сказать этой даме, которую вы там видите и которая хочет со мной поговорить". Оставшись один с дамой и братом Жоффруа, король сказал: "Мадам, я хочу напомнить вам одну вещь, имеющую отношение к вашему спасению. Некогда о вас говорили, что вы очень красивая дама, но то, что было когда-то, теперь прошло, как вы знаете. Так что вы могли заметить, что красота суетна и преходяща, поскольку она быстро вянет, подобно цветку, который едва распустившись, увядает и гибнет; и как бы вы ни старались, вам ее не вернуть. Так что сейчас вам следует беспокоиться об иной красоте, не телесной, но душевной, посредством чего вы могли бы стать угодной Господу, нашему Создателю, и искупить небрежность своего поведения во времена вашей былой красоты". Дама терпеливо выслушала эту речь и, надо сказать, исправилась, выказав в своих последующих поступках много приличия и скромности».

Жоффруа де Болье поведал, что святой король иногда изрекал пророческие веши. Гийому Шартрскому, бывшему с 1250 г. клириком или раздатчиком милостыни, Людовик Святой вручил однажды значительную сумму и потом, смеясь, сказал: «Монсеньор Гийом отправляется на 5-6 лет развлекаться своей должностью, а потом он станет монахом». Гийом запротестовал, сказав, что у него нет никакой склонности к рясе. Но на исходе пяти с половиной лет, следуя пророчеству Людовика Святого, о котором он и не вспоминал, он стал доминиканцем.

Людовика Святого очень любили его близкие и слуги, многие из которых служили королям еще со времен Филиппа Августа, и оставались с ним тридцать лет и больше. Таков Шамбеллан Пьер, который спал в комнате Людовика и удостоился чести быть погребенным в ногах у короля в Сен-Дени. Или его комнатный слуга Гожельм, который на смертном одре близ Мансура сказал Гийому Шартрскому: «Я ожидаю прихода святого короля, моего сеньора, и не покину сей мир, покуда не увижу его и не поговорю с ним, а потом я не заставлю себя ждать». Король пришел повидаться с ним и утешить его. Потом Гожельм умер.

Король умел прощать, если он один замечал ошибки. И хотя он сильно переживал, когда у него украли серебряную посуду он довольствовался тем, что отослал виновных на некоторое время в Святую землю. «Однажды, — рассказывает Гийом де Сен-Патю, — благословенный король, будучи в Париже, вышел, чтобы послушать о делах и тяжбах; и долгое время спустя он возвратился в свои покои в сопровождении только одного рыцаря, который у него обычно спал; и когда он вернулся туда, там не было ни одного шамбеллана, ни прочих слуг, хотя их было шестнадцать и каждый был обязан охранять его покои. Он их звал и во дворце, и в саду, и повсюду, и не мог найти никого, кто бы ему услужил. Сопровождавший его рыцарь хотел это сделать, но благословенный король не позволил. Наконец появился один шамбеллан и другие слуги, и когда они узнали, что король не нашел ни одной живой души в комнате, то были очень напуганы; они не осмелились предстать перед своим государем, но начали стенать по себе перед братом Пьером из Ордена тринитариев, который помогал королю творить молитвы и был влиятельным человеком из-за доверия и близости к святому королю. Итак, король заметил их, повернулся, чтобы выслушать причины, и, воздев руки горе, воскликнул: "Ну! Вы наконец появились? У меня никого не было, чтобы помочь, а мне бы хватило одного, даже самого незначительного из вас". Больше он им ничего не сказал и вернулся к своим делам. И когда он снова спускался в свои покои после законченных дел, шамбелланы и прочие еще не смели подняться к нему. Брат Пьер сказал ему сие, добавив, что они никогда не войдут, если он не сменит гнев на милость и не позовет их. И тогда он велел их позвать и рассмеялся с веселым видом: "Входите, входите, вы печальны, потому что плохо поступили; я вас прощаю, но больше так не делайте".

В тот же день ему забыли принести камзол, который он надевал для ужина поверх одежды. Ему пришлось есть в своем облачении, и однако же он не выказал никакого раздражения, довольствуясь тем, что сказал, смеясь: "О чем вы думаете? Я за столом в своей одежде?"

А вот пример еще более поразительной снисходительности. «Благословенный король, находясь в Нуайоне, ел в своих покоях с несколькими рыцарями, ибо дело было зимой; а его шамбелланы ели в комнате рядом, служащей гардеробной. Когда поели, король принялся беседовать с рыцарями у огня. В разгар какого-то рассказа короля шамбелланы, тоже закончившие трапезу, вышли из гардеробной. Благословенный же король, в своем рассказе рыцарям, произнес следующие слова: "И я удержался от этого". И вот один из шамбелланов, по имени Жан Бургине, бравируя, сказал: "Вы прекрасно там держались, ведь вы такой же человек, как и другие". Монсеньор Пьер Ланский, другой шамбеллан, услыхал сии слова, воистину оскорбительные по отношению к такому великому государю и их сеньору, и сказанные без повода, ибо названный Жан не мог слышать, о чем шла речь в рассказе короля, ибо монсеньор Пьер, шедший впереди, сам ничего не слыхал. Он притянул к себе Жана Бургине и тихо сказал: "Что вы такое говорите? В своем ли вы уме говорить так с королем?" И Жан ответил, но так громко, что король не мог не слышать: "Да, да, он лишь человек, совершенно такой, как другие". Как свидетельствует под клятвой монсеньор Пьер, благословенный король, услыхав слова Жана Бургине как в первый, так и во второй раз, посмотрел молча на него и прервал свой рассказ, но не сделал ему никакого замечания. И монсеньор Пьер никогда не замечал с тех пор, чтобы на словах или в действиях король выказывал какую-нибудь неприязнь к названному Жану Бургине».

Кроме дизентерии, которая настигла короля в 1244 г. и от которой он, несомненно, никогда и не излечился, Людовик Святой страдал от болезни, которую описал Гийом де Сен-Патю: «Благословенного короля 3-4 раза в год мучила болезнь, от которой он страдал особенно сильно. Болезнь сия заключалась в том, что когда она нападала на короля, он становился тугим на ухо и не мог ни есть, ни спать, жалуясь и стеная. Эта хворь длилась около трех дней, то сильнее, то слабее, и тогда он не мог сойти сам с ложа, а когда он начинал ходить лучше, его правая нога, между основной частью и лодыжкой, становилась красной, как кровь, и раздувалась, и так оставалась весь день до вечера; затем постепенно, на третий или четвертый день, опухоль спадала, и тогда благословенный король полностью выздоравливал. Так что многочисленные рыцари и шамбелланы по двое спали в его комнате, и обычно там спал еще старый слуга по имени Жан, прислуживавший королю Филиппу. Обязанность Жана заключалась в поддержании огня постоянно летом и зимой. Он приходил [в покои] вечером, и поскольку благословенный король мучился от своей болезни, он хотел видеть, что с его ногой, и поэтому старый Жан зажигал свечу и поднимал ее над ногой короля, созерцавшего опухоль и страдавшего от сильной боли. Но однажды Жан держал подсвечник столь неловко, что капля горячего воска упала на ногу благословенного короля, как раз на больное место. Королю, сидевшему на своей постели, стало так больно, что он простерся на постели, сказав: "Ах, Жан!" И Жан сказал ему: "Увы, я причинил вам боль". И благословенный король ответил: "Жан, мой дед за гораздо меньшую провинность выгнал бы вас". Ибо названный Жан рассказывал королю и монсеньору Пьеру Ланскому и прочим в королевских покоях, что король Филипп однажды изгнал его из своих покоев лишь потому, что он подложил в огонь дрова, которые слишком громко трещали при горении. Тем не менее — и монсеньор Пьер Ланский свидетельствует это под клятвой — святой король сохранил свое расположение к указанному Жану и оставил его на службе».

Итак, Людовик Святой дает нам пример набожной общительности, без примеси эгоизма и желчи; он был заинтересован скорее в духовном спасении людей, нежели в управлении ими или издевательствах. Этих примеров уже достаточно, чтобы вызвать восхищение этим королем. Большего мы не узнаем, ибо клирики, жившие рядом с Людовиком Святым и оставившие рассказ о его жизни: Жоффруа де Болье, его исповедник, и Гийом Шартрский, раздатчик милостыни, — составляли свои произведения на латинском языке в стиле, приличествующем литературе того времени, и выбирали свои примеры с точки зрения дидактической, которая тогда была в моде: король ходил к мессе, он уважал духовенство, он творил милостыню; внешняя сторона жизни уводит далеко от внутреннего мира короля, о котором хотелось бы знать больше. Во всяком случае, они оставили без комментариев знаменитую молитву о слезах; вот что о ней говорит Гийом де Сен-Патю: «И исповедник благословенного короля, который написал о его жизни, говорит, что он [Людовик] жаждал, чтобы на него снизошла благодать от слез, и жаловался своему исповеднику, что ему не хватает слез, и говорил снисходительно, смиренно и внутренне: "О Господь мой, я не хочу фонтана слез, мне достаточно малой капли, чтобы оросить мое иссохшееся сердце", когда в молитве следовали слова: "Милостивый Боже, пошли нам фонтан слез". И своему исповеднику он признался, что порой при молитве Господь посылал ему слезы, и, чувствуя, как они катятся по лицу и попадают в рот, он находил их весьма приятными не только душой, но и на вкус».

 



Достарыңызбен бөлісу:
1   ...   4   5   6   7   8   9   10   11   12


©kzref.org 2017
әкімшілігінің қараңыз

    Басты бет