Архимандрит рафаил (карелин)



жүктеу 4.77 Mb.
бет19/22
Дата07.05.2019
өлшемі4.77 Mb.
1   ...   14   15   16   17   18   19   20   21   22
НЕ НАВРЕДИ!

В первые годы моего служения в Илорском хра­ме святого Георгия, а затем в Сухумском кафед­ральном соборе я еще застал монахов и монахинь, которые чудом уцелели во время кровавых гонений, продолжавшихся 30 лет. Наверно, каждый из нас видел, как обычно прокладывают дорогу. Ее залива­ют нефтяной смолой, и затем чугунный каток вы­равнивает еще не застывший асфальт своей тяжес­тью. Огромный каток гонений в течение десятиле­тий разрушал и сметал монастыри и храмы, давил священников, монахов и наиболее преданных Цер­кви людей, так что вся земля была пропитана кро­вью. Но как после урагана, который вырывает с кор­нем деревья и ломает столетние дубы, на некоторых веточках случайно остаются немногие плоды, так в Сухуми и его окрестностях остались жить несколь­ко чудом уцелевших старых монахов и монахинь. В Средние века существовал особый род пытки. Людей не подвергали физическому истязанию, а приводили смотреть на пытки; они слышали кри­ки, видели искаженные болью лица и с ужасом ду­мали, что скоро может настать их черед. Это была психологическая пытка. Монахи, которые остались в живых, прошли через такую пытку. Они помни­ли, что каждую ночь их могут схватить, как преступ­ников, сослать или расстрелять без суда, что каж­дый день жилище, где они обитают, может быть оцеплено вооруженным отрядом, как будто там спрятался вражеский десант, что их могут пытать для того, чтобы они подписали ложные свидетель­ства на своих собратьев. Так что такая свобода мог­ла быть более мучительной, чем тюрьма, а такая жизнь более страшной, чем в лагерях смерти.

Мне пришлось познакомиться с некоторыми из этих монахов, которые посещали храм. Хотя время кровавого террора уже прошло и сменилось други­ми видами гонений, я чувствовал, что память о страшных 30-х годах осталась в их сердце и иног­да как бы отражалась в их глазах. Им казалось, что послевоенная оттепель - это только затишье пе­ред новой бурей, и времена репрессий могут снова повториться. Одна из старых монахинь по имени Евгения говорила мне, что самым страшным испы­танием для нее было предательство некоторых свя­щенников и монахов, которых насильно заставили написать прошение правительству о закрытии мо­настырей как «гнезд контрреволюции». Она расска­зывала: «Перед разгромом монастыря в Мокви туда вместе с чекистами приехало несколько священни­ков, которые стали упрекать игумению и сестер в неповиновении власти. Они вели себя дерзко и развязно, но в то же время старались отворачиваться от нас и не смотреть в глаза». Какой ад был в душах этих людей, согласившихся стать иудами!

Старые монахини ходили в церковь, но не при­чащались. Они говорили, что чувствуют благодать, пребывающую в храме, но не знают, как поступить: их духовный отец, освободившийся от многолетне­го заключения после войны, говорил им, что обнов­ленчество не побеждено, что Патриарх Сергий еще До революции пробовал изменить богослужебные книги, что на время затаившиеся обновленцы затем постепенно проведут в Церкви свою программу: будет введен григорианский календарь, искажен цер­ковный язык, незаметно изменится богослужение, начнут рукополагать во священники двоеженцев и троеженцев, а епископы станут жениться, то есть от­крыто блудить после монашеского пострига, и тог­да от Церкви отойдет благодать. Я убеждал их, что на сегодняшний день в Церкви ничего не изменено, а думать о том, что случится в будущем,- это не наша мера. Я говорил, что церковные каноны запрещают брак епископа и хиротонию многоженцев, а если имеются такие случаи, то это личный грех, а не грех Церкви. Монахини слушали, но отвечали уклончи­во, что они должны еще подождать и посмотреть, что происходит, чтобы убедиться в том, что Церковь не отступила от Православия. И тут я, по своей не­опытности, допустил ошибку, о которой сожалею до сих пор. Я стал часто в проповедях тоном обличе­ния говорить о том, что спасение без Церкви невоз­можно, что участь раскольников и еретиков одна и та же, что те, кто отвергает Таинства Церкви, совер­шают грех против Духа Святого. Конечно, монахи­ни, и не только монахини, поняли, о ком я говорю. В результате такого «усердия» я добился только од­ного: они перестали ходить в церковь. Уже потом я понял, как осторожно надо касаться человеческого сердца, а часто лучше терпеливо ожидать и молить­ся о человеке, мысленно вручив его Богу. Не только врач, но и священник должен помнить заповедь: «Прежде всего, не навреди». Я каялся в своей опро­метчивости перед архиереем, который сказал: «Надо уничтожить в самом себе инквизитора. Сердце че­ловека открывается не насилием, а любовью».


О ЛЖИ КАК ОБ ИСКУШЕНИИ НА ДУХОВНОМ ПУТИ

Если спросить меня, какое самое тяжелое ис­кушение я испытал на своем духовном пути, которое причинило незаживающую рану моей душе и стало причиной многих моих грехов и ошибок, то я скажу: ложь человека, которому я духов­но доверял. Его уже давно нет в живых; имя его я не хочу упоминать, он стоит перед Божиим, не че­ловеческим, судом, и я желаю, чтобы этот суд был милостив для него. Это был настоятель храма, в ко­торый я был направлен вскоре после моего руко­положения. Вначале я смотрел на него как на при­мер для себя в служении Церкви и людям. Одно время я считал его своим духовным отцом. Я ви­дел его труды, его милосердие к людям, даже боль­ше - его любовь к молитве, и долгое время не хо­тел поверить самому себе, что этот человек мог спокойно, смотря в глаза собеседнику, говорить ложь, что это православный иезуит, который счи­тает, что ложью во имя Бога можно угодить Богу. Чтобы иметь искреннее внутреннее послуша­ние, нужно верить, что через духовного наставни­ка говорит Христос. Когда духовное чадо убеж­дается, что его руководитель лжет, то у него про­падает вера в то, что он через человека слышит голос Христа, что, отдавая свою волю наставнику, он отдает ее не его страстям, а Богу. Может быть, в древние времена послушники находились на та­кой духовной высоте, что верили наставнику во­преки очевидности и могли искренне сказать: «Лгут мои уши, лгут мои глаза, лжет мой разум, но отец мой говорит правду; а если даже и говорит неправ­ду, то это его дело, я слушаю его во имя Христа». Тогда они были укреплены особой благодатью, что­бы выдерживать особые искушения. Они искали унижения, в том числе унижения ложью как испытания, которое надо преодолеть. Но теперь другое время. Человек не может отказаться от своего рас­суждения, от оценки слов и действий своего духов­ного отца. Поэтому современные духовные отцы должны быть правдивыми по отношению к своим духовным чадам, чтобы не надломить их. Древние отцы иногда давали послушания, которые казались нелепыми, и смотрели, как послушник исполнит их: как благословил отец или же как подсказывает ему его собственный разум. Иногда они употребляли в беседе с учеником абсурдные утверждения, что­бы посмотреть, не будет ли ученик возражать на них и приводить свои доводы. Но теперь, когда оскуде­ла благодать, такие методы причиняют только вред: ученик или возмутится «невежеством» своего ру­ководителя, или же хуже - «раскусив», в чем дело, станет лицемерно соглашаться, считая в душе, что он «перехитрил» своего старца. Теперь люди боле­ют гордостью, и старец, зная это, должен соблюдать справедливость по отношению к своим послушни­кам и лечить их от гордости постепенно и осторож­но, ведь больному, ослабленному болезнью, не дают сразу сильных лекарств.

Люди ищут в Церкви правду, ту правду, кото­рую потерял мир. Они утратили чувство собственной греховности, той гнилой язвы, которая разъ­едает их душу, а ищут правды вовне. Древние мона­хи искали оскорблений и унижений, чтобы через боль этот гнойник был вскрыт и отрава постепен­но выходила из него. Современному послушнику нужно, чтобы старец любил и уважал его, иначе он не выдержит послушания, он просто сломает­ся под ударом. Теперь духовный отец должен учить прежде всего своим собственным примером и не допускать в своих словах и поступках того, что способно уязвить душу, больную гордостью, или служить соблазном для послушника, который может, совершая грех, оправдывать себя примером своего старца.

Этот процесс - оскудения благодати - начал­ся давно. Духовный уровень снижается. Из гор­дых послушников получаются неумелые и страст­ные руководители. Раньше старцы ощущали благодать в своем сердце и говорили от благодати. Теперь духовный отец должен прежде всего про­верять самого себя: не говорит ли он от своих соб­ственных страстей, не ищет ли от послушания выгоды для самого себя. Раньше старец мог нака­зать своего послушника без видимой причины, чтобы смирить его дух для его скорейшего преус­пеяния. С теперешними монахами так поступать нельзя. Гордость может принять наказание, если человек будет знать, что оно справедливо. Преж­де духовные отцы имели более сильную молитву, и когда наказывали послушника, то брали на себя особый подвиг молитвы за него. Теперь современ­ным наставникам надо знать меру собственной молитвы и сознавать, что, наказывая другого, они часто примешивают к этому свои страсти. Только по отношению к самым преуспевающим ученикам можно допустить унижения или насмешку.

У меня было искушение через ложь моего на­ставника. И кончилось оно самым печальным образом. Будучи зависимым от него или не ре­шаясь порвать с ним, я оказался в состоянии какой-то постоянной раздвоенности. Во мне на­растал внутренний протест, я как бы реализовал его в том, с чего начал он,- стал лгать и хитрить с ним, и вместо моего послушания своему отцу и отсечения своей воли между нами образовались другие отношения - противостояния и тайной скрытой борьбы. Я несколько раз пробовал го­ворить с ним, но видел, что мои слова он вос­принимает как обиду и оскорбление. Спраши­вал других, но мне отвечали: «Тебе это все вну­шает диавол». Я старался поверить, что внушает диавол, но не мог победить себя в этом. Особен­но мне было тяжело, что мой наставник благо­словлял меня говорить ложь. Я понимал ложь как грех, как потерю благодати, как трусость, которую может допустить человек только по одной причине: когда он стоит на таком низком уровне, что не находит выхода из положения, и поэтому выбирает из двух зол меньшее; а если бы он мог подняться нравственно вверх, то уви­дел бы, как исполнить свое дело без хитрости и лжи, так что даже в самых крайних случаях ложь надо рассматривать как уступку своей немощи, а не оправдывать ее. А тут мне внушалось дру­гое: что есть два вида лжи - добрая и злая; «доб­рая ложь» приносит пользу людям, и поэтому она скорее не грех, а мудрость. Вообще, я пришел в такое состояние, что оправдывал свою ложь и порицал чужую ложь. Я понимал, что остаюсь без послушания и как бы беззащитным перед де­моническими искушениями, и в то же время не мог принять учение о «святой лжи», которое казалось мне кощунством и потерей спасения. Часто, видя свои нравственные падения, я ре­шался отдаться послушанию и не обращать ни на что внимания. От этого я вначале получал облегчение, как будто бы все становилось на свои места, но проходило время, и вновь ложь, которая образовала какое-то плотное поле, ка­залась мне невыносимой. Наконец случилось событие, которое развязало этот узел. Я сильно согрешил перед своим настоятелем. Я колебал­ся: открыть ему это или скрыть, но все-таки ре­шил рассказать. Он пришел в негодование и ска­зал мне, чтобы я искал другого духовника. Вме­сто того чтобы попросить у него прощения, чего, я думаю, он ожидал, я ответил: «Благословите». Он продолжал: «Теперь у нас будут только слу­жебные отношения; а в остальном не спрашивай у меня ни совета, ни благословения и не испо­ведуйся у меня». После этого моим духовником стал один архимандрит, который не имел ника­кого образования, был очень прост, даже наивен, его часто обманывали люди; были случаи, когда он попадал под влияние духовных проходимцев, но этот человек даже в ошибках своих был правди­вым, и я обрел духовное спокойствие. Я вовсе не хочу сказать, что мой духовный путь стал ров­ным, но снялось какое-то внутреннее напряже­ние; эта игра, которая изнуряла меня и держала в постоянной раздвоенности, прекратилась: теперь стало ясно, где добро и зло, где правда и ложь.

Поэтому я храню в сердце своем благодарность к этому уже почившему архимандриту. Через свой горький опыт я вижу, как много зла может принести наставник, который не построил жизнь свою на правде. Поэтому я прошу совре­менных духовных отцов не искушать ложью своих чад. Это будет не испытанием, а отравой. Когда пропадает вера к духовному отцу и доверие к его словам, то искривляется вся духовная жизнь. Лучше строгость со справедливостью, чем мяг­кость с ложью; лучше потерять и остаться с прав­дой, чем приобрести и запачкать приобретенное ложью.

В Ветхом Завете есть правило о жертвах. Свя­щенник осматривал жертвенное животное, и если находил в нем какой-нибудь недостаток - бо­лезнь или уродство, то не принимал его. Жертва могла быть самой малой и скромной, но при од­ном условии: она должна была быть безупречной. Поэтому духовные наставники не должны дости­гать цели, какой бы доброй она ни была, через грязь лжи.

Теперь послушников, которые отдали бы себя в беспрекословное, полное послушание, нет. Но, добавим, теперь нет и старцев, которые могли бы мудро распорядиться таким послушанием. Теперь в основе духовных отношений должна лежать справедливость, и послушание ученика должно основываться на правде учителя.

Ложь может вызвать только два последствия: или ученик, соблазнившись, будет порицать стар­ца и этим согрешать перед Богом, или ученику понравится путь лжи - как более легкий путь, и этим он опять будет согрешать перед Богом.

Я знал одного подвижника, который часто го­ворил: «Ложь - конь во спасение»*.

* Это - часто неправильно толкуемые слова псалма 32 (ст.17 ) «Лож конь во спасение, во множестве силы своея не спасется», что означает: «Обманчив конь для спасения: вели­кою силою своею он не спасется». Под конем в этом стихе Псал­тири разумеется войско царя (см.: Пс.19,8; 32,16; 146,10).

Знаменательна была его смерть. Он успел поисповедоваться, но умер, когда Чашу с Причастием несли к его постели.

Я не пишу имена этих людей, чтобы не осудить их. Еще живы многие из тех, кто знал их и кому дорога их память. В то же время я хочу, чтобы те, кто прочтет эти строки, помолились о них, дабы бездна милосердия Божия поглотила человечес­кую немощь, а благодать стерла те грехи, которые в хартии человеческой жизни остались неиспове­данными.

Когда я впервые столкнулся с ложью духовно­го лица, мне показалось, что пошатнулось само небо. Если бы он знал, что я пережил тогда, то, наверное, не стал бы лгать. Возможно, его научи­ли этому греху его руководители - кто знает. Свя­тые отцы сказали: «Первая краска одежды не стирается до конца».

Сейчас мир все более и более погружается в нрав­ственную тьму; ложь и обман становятся нормой жизни. Диавол хочет, чтобы они стали привычны­ми для храмов и монастырей. Поэтому, духовные отцы, дайте подышать своим ученикам тем чис­тым воздухом, который называется правдой; не учите их лжи ради добра: где нет правды, там нет ни добра, ни любви.
ЗАРУБКИ В ПУТИ

Когда Патриарх Давид (Девдариани) перед архи­ерейской хиротонией принял монашеский постриг, то сказал, что с этого дня уже никогда не переступит порога своего дома, и действительно, сдержал свое слово. Даже когда умерла его быв­шая супруга, он не пришел попрощаться с ней, а передал, что для покойницы достаточно молитвы. Так он охранял свое монашество.


Келейник Католикоса-Патриарха Калистрата протоиерей П., овдовев, женился вторично. Патриарх запретил его к богослужению. Друг за­прещенного священника протоиерей Мелхиседек Хелидзе стал ходатайствовать о нем перед Патри­архом Калистратом, оправдывая П. тем, что у него дети, которых надо воспитывать. Тот ответил: «Если я допущу его, то должен буду допустить к священнодействию и других второженцев, и этим самым я разрешу моим священникам всту­пать во второй брак. Неужели он не мог найти род­ственников, которые бы смотрели за детьми, или взять старую женщину в прислуги?». Протоиерей Хелидзе продолжал: «Вы правы, ваше Святейше­ство, но грешных надо любить и жалеть больше, чем праведников». На это Патриарх Калистрат от­ветил: «Если грешников надо больше любить, как ты говоришь, то пусть он женится в третий раз, тогда я прощу его». После этого протоиерей Хе­лидзе замолчал и отошел от Патриарха.
Протоиерей Мелхиседек Хелидзе говорил о Ка­толикосе-Патриархе Калистрате: «Это мой отец и вождь. Я слышал, как Болгарский Патриарх Сте­фан на Соборе в 48-м году сказал ему: "Вас следо­вало бы назвать Патриархом Патриархов"».

Он рассказывал, что Патриарх Калистрат в сво­ей частной жизни был очень скромен, никогда не брал подарков от своих подчиненных, а наоборот, помогал многим из них и поэтому сохранял внутрен­нюю независимость и свободу в отношении к епис­копам и священникам.



Он говорил: «Я часто видел, как Патриарх раз­менивал деньги у свечницы для раздачи бедным и затем каждому нищему, стоявшему у дверей собо­ра, собственноручно давал милостыню, а некото­рых при этом целовал в голову».
Рассказывал старший певчий Сионского собо­ра: «Однажды я стоял у дверей храма. Патриарх, приняв меня за нищего, дал мне рубль. Я хранил этот рубль при себе как благословение Патриарха. И, несмотря на трудные времена, никогда не оставался без денег; я сам не знаю, как и откуда они приходили ко мне. Я приписываю это благо­словению Патриарха».
Католикос-Патриарх Ефрем (Сидамонидзе) любил выращивать цветы. Когда его арестовыва­ли, то при обыске, в поисках денег, разбили цве­точные горшки, но, конечно, ничего не нашли. Патриарх Ефрем сказал: «У меня с цветами одна участь: их сломали и бросили на пол, а меня уводят в тюрьму».
Патриарх Ефрем рассказывал, что когда ночью его привели в тюрьму, то все места на нарах были заняты, и он лег на полу. Увидев это, татарин-ма­гометанин уступил ему свои нары. Патриарх (то­гда еще епископ) сказал: «Тут хватит места на дво­их», но татарин ответил: «Я недостоин лежать ря­дом с Божиим человеком».
Около резиденции Патриарха Ефрема пилили дерево. Он вышел и стал указывать, как надо пилить, чтобы ствол дерева при падении ничего не повредил. «Вы откуда знаете, Святейший, наше дело?» - спросили рабочие. «Я шесть лет был на лесопилке, как мне не знать»,- ответил Патриарх.
Однажды Патриарх Ефрем увидел, что двор перед его резиденцией не убран, и, взяв метлу, начал сам подметать. Прибежала провинившаяся монахиня и стала отбирать у него метлу, но он не отдавал. Она громко заплакала и упала перед ним на колени, тогда он отдал метлу.
Прихожане одной церкви жаловались Патри­арху Ефрему на священника. Он приехал к вечерней службе, стал у дверей, а когда служба кончи­лась, то взошел на амвон и сказал: «Я хочу носить шелковую рубаху, но денег нет, приходится носить простую из ситца. Вы хотите безгрешного священ­ника, а у меня такого нет. У вас в храме поют "Гос­поди, помилуй", а этого вполне достаточно для вашего спасения» - и вышел из храма.
Послушав проповедь одного иеромонаха, Пат­риарх Ефрем сказал ему: «Говоришь ты складно, но на твоем месте я не говорил бы так много при архиерее».
Говорил он также этому иеромонаху: «Не­сколько слов игумений, сказанные от ее многолетнего опыта, имеют больше силы, чем твои пропо­веди».
Рассказывал архимандрит Парфений (Апциаури): «Когда я был отроком, то мать (мачеха) сама привела меня в Шио-Мгвимский монастырь. Там мне дали послушание пасти коров. Когда я громко молился, то коровы не уходили далеко, не раз­бегались в стороны, они паслись вблизи меня, как будто слушали молитву. В 20-е годы настоятелем Шио-Мгвимской обители назначили молодого иеромонаха Ефрема (Сидамонидзе), будущего Патриарха Грузии. Однажды он спросил у меня: "Ты знаешь, что значит открывать и закрывать монастырские ворота?". Я ответил, что делаю это уже несколько лет. Он сказал: "Ложась спать, по­вторяй в уме какой-нибудь стих Псалтири и засы­пай с ним, этим ты закроешь от диавола свое серд­це. Утром, просыпаясь, прежде всего произнеси Иисусову молитву, а затем наизусть какие-нибудь стихи из псалма, этим ты посвятишь начаток свое­го дня Богу. С Его именем начинай день: открывай ворота монастыря". Эти слова я принял как благо­словение игумена и, каким бы я ни был уставшим, перед сном читал Псалтирь, затем повторял один из прочитанных стихов и так погружался в сон. Я чувствовал, что и во сне читаю молитву».

На беседе с Патриархом Ефремом один моло­дой иеромонах признался, что его мучают плотские страсти. Патриарх Ефрем, выслушав его, слег­ка улыбнулся и сказал: «Что делать - романти­чески настроенный иеромонах». На другой день перед службой в Сионском соборе этот иеромо­нах подошел к нему, поклонился и попросил бла­гословения. Вдруг Патриарх сказал: «Ты что мне, как товарищу, руку подаешь? Лучше прямо ска­жи: не благословите, а здравствуйте!». Иеромонах опешил, а Патриарх продолжал: «За несколько лет ты ничему не научился; большой грех сделали те, кто рукоположил тебя, но мы исправим их ошиб­ку. Уходи отсюда». Иеромонах, так и не получив благословения, отошел в сторону со слезами на глазах. Прошло несколько дней. Иеромонах сно­ва встретился с Патриархом. Он увидел его во дво­ре Сионского собора и стал поодаль, не зная, что ему делать. Патриарх поманил его пальцем к себе и спросил: «Ну как, швило (чадо), ты поживаешь, ты, кажется, на что-то жаловался мне». Тот отве­тил: «Ушли все плохие мысли; до них ли мне те­перь». Патриарх сказал: «Так и продолжай даль­ше». Потом добавил: «У меня был диакон, кото­рый говорил: "Сегодня Патриарх со мной служит"; если бы ты знал, сколько времени надо было, что­бы он наконец догадался, что не Патриарх с ним, а он с Патриархом служит». Иеромонах понял, что одной из главных причин его искушений была гор­дость, и ушел обрадованным.


Один иеромонах попал в искушение и женил­ся. Патриарх Ефрем, узнав об этом, написал ему письмо со следующими словами: «Если ты раскаешься и вернешься, то твой грех я беру на себя перед Богом, как будто сделал его не ты, а я». Лю­ди, знавшие строгость Патриарха Ефрема, были удивлены, но Патриарх сказал: «Я могу наказать человека, когда тот стоит на ногах, а если он упал, то стараюсь поднять его».
Когда, будучи в Санкт-Петербурге (в ту пору - Ленинграде), Патриарх Ефрем совершал Литургию, то на Великом входе один из епископов по­мянул его как «Патриарха всех грузин и армян». Патриарх, как бы для ответного поминовения обернувшись в сторону этого епископа, тихо ска­зал: «Сам ты еретик» - и продолжал службу.
На одной из конференций Совета Мира Патри­арха Ефрема попросили сказать речь. Он поднялся на трибуну и, обращаясь к американцу, сидящему в первом ряду, спросил: «Ты, американец, хочешь вой­ны?». Тот ответил: «Конечно, не хочу». Патриарх сказал: «Я тоже не хочу» - и сошел с трибуны. Это было самое краткое из всех выступлений, но оно вызвало самые продолжительные аплодисменты.
Однажды Патриарх Ефрем в присутствии уполномоченного принимал какую-то иностран­ную делегацию. Эти люди были хорошо осведом­лены о том, что творится в Советском Союзе, они выдавали себя за защитников прав человека и ре­лигиозной свободы, но, питая внутреннюю неприязнь к Православию, стали задавать Патриарху каверзные вопросы с целью, очевидно, поставить его в неловкое положение. Один из них спросил: «Какие отношения у вас с правительством?».

Патриарх ответил: «У меня с уполномоченным по делам религии самые доброжелательные отношения: я забочусь о его душе, а он - о моем теле». Собеседник снова спросил: «А разве нет в Грузии фактов притеснения Церкви?». Патри­арх ответил: «Антиохийский Патриарх имеет резиденцию не в Антиохии, а в Дамаске; Александ­рийский Патриарх - не в Александрии, а в Каире. Как видите, они оказались в роли изгнанников. А я нахожусь в родном Тбилиси, и нашу резиден­цию никто не трогает». У гостя опять получилась осечка, он задает третий вопрос: «Свободны ли вы в своих действиях? Например, можете ли вы поехать на какой-нибудь завод и прочитать лек­цию или произнести проповедь?». Патриарх отве­тил: «Если пригласят, то поеду. У нас традиция, в отличие от протестантов, не ходить в гости без приглашения». На этом беседа закончилась.


Патриарх Ефрем всегда с чувством уважения вспоминал Патриарха Христофора (Цицкишвили) 13, которого многие считали излишне уступчи­вым атеистическому правительству. Патриарх Ефрем говорил: «Я знаю его, он готов был бы от­дать свою жизнь за Христа, если бы это нужно было для Церкви, но ему выпала.тяжелая участь полководца, который должен отступить под натис­ком врага, чтобы не потерять своего войска. В сво­ей личной жизни он был аскетом, а прагматики аскетами не бывают. Он очень уважал в душе Пат­риарха Амвросия 14, но внешне, для вида, противо­стоял ему, однако они делали одно дело, только по-разному».
По вечерам Патриарх Ефрем выходил во двор Сионского собора, садился на скамейку и беседо­вал с соседями по двору, рассказывая им случаи из своей жизни. В нем была особая простота. Как жаль, что его рассказы никто не записал!
Когда умер схиархимандрит Иоанн*, то Пат­риарх Ефрем сказал: «Умер великий старец. Он был отцом для всех нас».
Когда гроб с телом схиархимандрита Иоанна опускали в землю рядом с его духовным братом архимандритом Иоанном**, то Патриарх Ефрем со слезами сказал: «Подвиньтесь, отцы, чтобы и мне лечь рядом с вами».

* Схиархимандрит Иоанн (Мхеидзе; +1961).

** Архимандрит Иоанн (Маисурадзе; +1957).
Митрополит Романоз (Петриашвили) задол­го до начала архиерейской службы в подряснике заходил в алтарь, надевал епитрахиль и, когда свя­щенник совершал проскомидию, он вынимал из просфор частицы, а потом через пономарку ухо­дил к себе в дом, находившийся в церковном дворе. Затем к началу Литургии под колокольный звон он входил в храм с подобающей архиерею честью.
Митрополит Зиновий (Мажуга) в последние годы своей жизни служил раннюю Литургию, а затем шел в келию и ложился отдыхать - так осла­бел от постоянных болезней. Он не мог долго сто­ять на ногах и старался, чтобы служба не затяги­валась. Исключением была Херувимская песнь, во время которой он вынимал частицы за живых и усопших. Тогда он как будто забывал о времени и о своих немощах, а было ему около 90 лет.
Митрополит Зиновий говорил, что в заключе­нии он особенно усердно молился Божией Мате­ри и чувствовал Ее помощь.

Владыка Зиновий также говорил, что один из глинских монахов, которого заставляли доносить на своих собратьев, рассказывал ему, что после допро­сов и пыток, когда его, избитого, снова бросали на залитый водой пол камеры, он чувствовал не боль, а необыкновенную, ни с чем не сравнимую радость не только в душе, но и во всем своем теле и горячо благодарил Бога, что не стал из-за страха клеветником, не предал Христа в лице своих братьев.


Инок Виталий* говорил: «Когда я в первый раз посетил владыку Зиновия, то увидел, что у него непрестанно течет Иисусова молитва в сердце».

* Впоследствии схиархимандрит, Виталий (Сидоренко).


Мне вспоминается один случай. Я служил ут­реню в Александро-Невском храме. Вдруг отец Зиновий (тогда еще архимандрит), быстро вошел в алтарь и сказал мне: «Открой Царские врата». Шла вседневная служба, читался канон; я поду­мал, что архимандрит Зиновий ошибся, и решил напомнить ему, что по уставу Царские врата не от­крываются. В это время через боковую дверь вошел митрополит Ефрем (будущий Патриарх). Отец Зиновий хотел встретить его, как положено встре­чать архиерея, с открытыми Царскими вратами, но я не мог догадаться об этом, а слушаться с первого слова - не привык. Теперь я понимаю, что послушание не медлит, а смирение не прекословит и не многословит.
Один иеромонах рассказывал: «Когда я был еще юношей, то попросил у владыки Зиновия дать мне молитвенное правило. Тот сказал: "Ежедневно чи­тай канон Иисусу Сладчайшему и канон Божией Матери из чина Акафистного пения". Я читал эти каноны, и они казались мне самыми лучшими на свете. После одного искушения, случившегося со мной, митрополит Зиновий переменил правило и сказал, чтобы я читал покаянный канон Господу Иисусу и молебный канон Божией Матери, "пева-емый во всякой скорби". После этого я боялся до­тронуться до прежних канонов, как недостойный читать их. Когда через несколько лет меня рукопо­ложили в иеромонахи, я рассказал об этом митро­политу Зиновию. Тот как бы удивился и сказал: "Я дал тебе на время другое молитвенное правило, но не запретил читать прежние каноны, когда ты захочешь". Когда я снова прочел канон Иисусу Сладчайшему, то у меня была такая радость, как будто я открыл ящик и неожиданно нашел там дра­гоценную для меня вещь, которую считал утерян­ной. Когда я читал этот канон, то чувствовал себя как перенесенный в незабвенные годы юности, ког­да делал первые шаги. Я понял, что все, что проис­ходит с нами, не исчезает, а хранится в памяти на­шего сердца, хотя мы не знаем об этом».
Один иеромонах спросил митрополита Зино­вия: «Некоторые подвижники вместо Иисусовой молитвы произносили только имя Иисуса...».

Митрополит Зиновий посмотрел на него с укором и сказал: «На какую высоту ты лезешь? Они не могли оторвать сердца от имени Иисуса, а тебе в твоем состоянии более, чем Иисусова молитва, подходит молитва мытаря».


Во время хрущевских гонений молодой свя­щенник Александр приехал в Сухуми и коленопреклоненно просил епископа Леонида (Жвания) дать ему любое место, хотя бы пономаря или пев­чего. Епископ Леонид пожалел его и устроил свя­щенником в кафедральном соборе. В то время это было сопряжено с большими трудностями для архиерея. Он должен был специально ходатай­ствовать о разрешении у властей. Священник снял комнату у прихожанки собора и сблизился с ее дочерью. Как ни странно, сама мать явилась свод­ницей. Она с гордостью говорила: «Теперь я пристроила свою дочь». Узнав об этом, епископ Лео­нид тотчас отстранил священника от служения и запретил даже входить в алтарь. Он сказал священ­никам собора: «С этим человеком нельзя причащаться из одной Чаши; если я допущу его до свя­щеннодействия, то сделаюсь перед Богом соучаст­ником его греха. Епископ - страж Церкви и не должен допустить осквернения алтаря». Вскоре этот человек выехал из Сухуми не то на Урал, не то в Сибирь, затем стало известно, что он снял сан, отрекся от Христа и занялся составлением атеис­тических статей для газет. Но, возможно, этот от­ступник совершил бы не меньший грех, если бы, оставшись в сане, совершал Литургию и продол­жал блудить. Это был наглядный пример того, как нераскаянный грех убивает веру.
Сторож Сухумского кафедрального собора хо­тел прогнать нищего безногого калеку со ступеней храма, так как надо было постелить ковер для встречи архиерея, но тот, вместо того чтобы уйти, стал ругаться и поднял на него палку. Епископ Леонид, узнав, в чем дело, сам подошел к нищему, дал ему рубль и сказал: «Это русская душа: "Хлеб ешь - правду режь"».
Схиархимандрит Андроник (Лукаш) завещал своим чадам никогда не снимать с себя нательного креста, даже если человек моется в бане. Он расска­зывал случаи из своей молодости. Однажды юноши пошли на речку, и его сосед, лучший пловец среди них, перед тем как зайти в воду, снял с себя крест и положил на берегу. Отец Андроник почувствовал что-то неладное и спросил у него, зачем он это сде­лал. Тот ответил: «Дух мне сказал». Отец Андроник предупредил его: «Ты знаешь, какой дух боится кре­ста?». Но тот уже по-другому стал оправдывать свой поступок: «Как я нагим буду носить крест? Когда поплаваю, тогда надену снова». Он, как будто вле­комый какой-то силой, бросился в реку, нырнул и больше не выплыл. Домой принесли только его одежду и оставленный на камне крестик.

Старец говорил: «Христианин без креста по­добен воину, оставившему свое оружие... Как охотник сторожит свою добычу, так диавол день и ночь следит за человеком. Когда увидит, что человек снял крест, то свободно действует в его душе, как входят в дом без ворот».


Один старый прихожанин рассказывал: «Во время Первой мировой войны я был контужен и несколько месяцев находился в лазарете. Я видел много смертей, но особенно поразила меня одна смерть. Недалеко от моей койки лежал тяжелора­неный солдат, неподвижно, как труп; только стонал. Врачи много дней боролись за его жизнь. Вдруг он заговорил, вернее, прохрипел: "Мне тяжело, снимите с меня крест". На его слова не обратили внимания как на бред; тогда он привстал, дернул тесьму с крестиком на груди так, что она разорва­лась, отбросил крест в сторону, закричал не чело­веческим, а каким-то звериным голосом, и упал на койку мертвым».
Я вспоминаю, как после моего рукоположения старая монахиня-певчая подошла ко мне под бла­гословение и хотела поцеловать мне руку. Я отдер­нул руку, сказав, что я грешный и недостойный. На это монахиня ответила: «Ваши грехи - это ваше личное дело, а я беру благословение у Госпо­да через священника и целую руку Христа, а не человека». Я помню до сих пор, как после такого ответа краска стыда залила мое лицо за это неумест­ное «смирение», каким глупцом я почувствовал себя тогда.
Однажды меня позвали отслужить молебен о болящем. Это был калека с ампутированными из-за гангрены ступнями ног. После молитвы он спро­сил: «Почему я так мучаюсь, неужели я грешнее всех людей на свете, какое преступление я сде­лал?». И затем сам ответил: «Я думаю, что я не был верен ни Богу, ни диаволу, а служил то одно­му, то другому, и они ударили меня с двух сторон». Как ни странно, но это наивное рассуждение калеки помогло мне понять, почему часто в истории самые худшие силы берут верх над своими сопер­никами, в том числе откровенные бандиты - над теплохладными христианами.
Староста Сухумского кафедрального собора Зинаида рассказывала: во время войны она была арестована по обвинению в антисоветской агита­ции; она знала, что от нее будут требовать ложных доносов, и поэтому решила покончить жизнь са­моубийством. Кроме того, следователь грозил ей, что он поместит ее в камеру с мужчинами, самы­ми отъявленными преступниками,- так, как мясо бросают зверям. Обычно во время следствия за­ключенных сначала сажали в одиночную камеру. У них снимали даже пояса от одежды, чтобы они не могли повеситься. Она долго думала, как покончить жизнь самоубийством: голодной смер­тью? Но в таких случаях кормили насильно. Наконец она догадалась: разбила маленькое окошко и осколками стекла перерезала себе вены. Она уже истекала кровью, когда дежурный солдат случай­но заглянул в глазок ее камеры. Привезли откуда-то врача; видимо, он был не тюремным врачом, потому что дрожал от страха. Он сделал ей пере­вязку, затем ее полуживой отправили в тюремную больницу. Приближалось время суда, ее больше не допрашивали. Она думала, что после приговора от нее могут снова требовать ложных показаний на близких ей людей, и поэтому решила вырвать у су­да смертный приговор для себя. Когда обвинитель спросил ее: «Правда ли, что вы говорили, что по­ражение Советского Союза в войне неизбеж­но?», то она ответила: «Я говорила, что немецкие генералы и фельдмаршалы - потомки древних ры­царей, для которых война была родной стихией - делом жизни и чести, а Сталин способен воевать только против своего собственного безоружного на­рода. Он уничтожил старых офицеров, а сам ничего не понимает в военном деле». Судья побледнел, он испугался, что его обвинят в том, что он допустил такую речь при народе,- это был показательный суд. Присутствующие на суде стали кричать: «Смерть ей; такую надо расстрелять на месте». Зинаида говори­ла: «Я в душе ликовала, что добилась своего, как буд­то я выиграла этот судебный процесс; теперь меня убьют, и все будет кончено. На самом деле я не гово­рила о Сталине те слова, которые сказала нарочно на суде. Но почему-то меня не расстреляли, а дали 10 лет со строгой изоляцией, которую затем замени­ли ссылкой. После смерти Сталина мне разрешили вернуться в Сухуми. Я и раньше считала себя веру­ющей, но не понимала, что это значит. Там, в ссылке, произошло мое обращение к Богу. У меня двоюрод­ный брат - полковник авиации, который получил много наград. При встрече со мной он сказал: "Ты поступила правильно, по-боевому, хотя из-за тебя я лишился звания генерала"».
Однажды, когда я служил в Сухумском храме, в алтаре молился отец Савва (Остапенко). У него болели ноги, и часть службы он сидел в кресле. Когда начали читать Апостол, он встал и уступил мне место. Я отказывался, но он строго сказал: «В это время Литургии служащий священник представляет собой Христа, Который сидит одес­ную Бога Отца и посылает апостолов на всемир­ную проповедь. Поэтому не спорь, а садись».
Схиигумен Савва благословил своего духов­ного сына-иеромонаха по временам прибавлять к Иисусовой молитве обращение к святым, напри­мер: «Господи, Иисусе Христе, Сыне Божий, молитвами святителя Николая помилуй нас».

Этот иеромонах рассказывал: «Однажды, молясь в алтаре, я не мог сосредоточиться и преодолеть су­хость сердца: оно как будто окаменело. Каждое сло­во я произносил с трудом, и мне хотелось поскорее закончить молитву и уйти из храма, как сбрасывают с плеч непосильную тяжесть. Я повторял Иисусову молитву то вслух, то про себя, но до моего сознания не доходили ее слова, как если бы я кричал, уткнув­шись лицом в подушку, и мне казалось, что такая молитва может только прогневать Бога. Но все-таки я удерживал себя и сидел в алтаре, продолжая тя­нуть четки. В этот же день ко мне подошла старая монахиня, которая жила при храме, продавала све­чи и убирала церковь. Она сказала: "Я легла отдох­нуть и увидела в тонком сне, что у вас в руке драго­ценные блестящие камни и вы перебираете их один за другим". Я понял, что этот сон должен был укре­пить меня в надежде, что Господь принимает молит­ву, творимую одним усилием воли, когда, по попу­щению Божию, сатана сковывает ум и сердце».


Один монах спросил схиигумена Савву: «Бы­вают случаи, когда я поневоле говорю неправду. Ко мне приходят люди с пустыми разговорами, и я передаю, что меня нет дома». Отец ответил: «А ты скажи: "Я дома, но не могу принять вас"».
Однажды отец Савва, сделав вид, что рассер­дился на духовного сына, сказал ему: «Паршивая овца все стадо портит». Тот опустился на колени и просил прощения. Авва слегка ударил его по лицу. Тот попросил: «Ударьте еще, чтобы бес убе­жал». Отец сказал: «Что, я должен исполнять твою волю?». После этого удара на душе у духовного чада стало необычайно легко.
Отец Савва мог смирить себя перед малым ре­бенком и в то же время мог быстро сбить спесь с са­мовлюбленного гордеца, этим он напоминал мне преподобного Льва Оптинского и блаженного Иоанна Корейшу. Однажды элегантно одетый гос­подин пришел поговорить с ним, будучи уверен, что оказывает старцу большую честь, а через не­сколько минут вышел из келий пятясь, с растерянным видом*.

* Как только этот человек зашел в келию отца Саввы, то тот вместо приветствия громко крикнул: «Куда вы идете, стойте у двери. В моей келий только что вычистили ковер, а у вас грязные ноги, надо уважать чужой труд. Можете гово­рить со мной оттуда, только громче, потому что я плохо слы­шу». Гость от неожиданности опешил, что-то пробормотал и поспешил уйти.- Авт.

Но большинство из тех, кого обли­чал отец Савва, впоследствии признавали, что по­лучили по заслугам, и не питали к нему обиды. Отец Савва мне казался врачом, который имел чудодейственный бальзам и мог делать глубокий разрез на теле, а затем заживлять его, так что не оставалось даже следа.
Иногда отец Савва слегка юродствовал. Од­нажды к нему пришли посетители, а он вышел им навстречу в трусах, обвернутый простыней, и сказал: «Вы ко мне? А я спешу: иду купаться в море».
Однажды отец Савва, находясь в своей келий, повесил на плечо холщовую суму, взял посох и, пройдя несколько раз по келий, сказал, обраща­ясь ко мне: «Я был странником, и ты не принял меня,- потом добавил: - Я был болен - и ты не посетил меня. Я был голоден, и ты не накормил меня, а зачем ты теперь пришел ко мне?».
Однажды схиигумен Савва встретил инока Ви­талия на Новом Афоне, когда тот вместе с богомоль­цами возвращался из часовни Иверской Божией Матери, расположенной на вершине горы. Инок Виталий подошел к игумену Савве, поклонился ему в ноги и сказал: «Благослови, святый отче, пустого пустынника». Отец Савва благословил его, при­стально посмотрел и сказал: «Нет, ты уже не пус­тынник, а архимандрит». Окружающие подумали, что отец Савва говорит притчей, но его слова ис­полнились в буквальном смысле. Инок Виталий переехал в Тбилиси, здесь был рукоположен в иеро­монаха и затем получил сан архимандрита.
Схиархимандрит Виталий (Сидоренко) любил повторять слова аввы Дорофея: «Христос приходит к нам в образе человека; что сделаешь для че­ловека - сделаешь для Христа»*.

* Преподобный авва Дорофей. Душеполезные поучения и послания. Сказание о блаженном старце Досифее, учени­ке святого аввы Дорофея. С.12.

Он старался не пройти мимо нищего, не подав ему милостыню. Это было его правилом, которое он завещал ис­полнять своим чадам. Случалось, что когда у него не было денег, он давал нищим что-нибудь из своей одежды, и не только нищим. Однажды в разговоре он узнал, что у его собрата старые, порванные брю­ки. Он тут же, в метро, быстро снял брюки и отдал ему, а так как он был одет в подрясник и длинный плащ, то это обнаружилось не сразу.

Он говорил: «Если ты несешь деньги, чтобы от­дать долг, а по дороге встретится нищий и в твоей душе будут бороться помыслы: вернуть долг или дать милостыню нищему,- то подай милостыню; лучше остаться должником у человека, чем у Бога».


Те, кто общался с отцом Виталием, отмечали, что его поучения и советы запоминаются надолго, как будто врезаются в память.

Однажды его попросили сказать проповедь в праздник преподобного Серафима Саровского. Он вышел на амвон и медленно прочитал тропарь преподобному Серафиму, как бы влагая свою душу в эти слова, потом благословил народ, поздравил с праздником и вернулся в алтарь. Многие гово­рили, что им казалось, будто до этого дня они ни­когда не читали тропарь преподобному и только теперь раскрылся для них его смысл.


Схиархимандрит Виталий знал наизусть три акафиста: Спасителю, Божией Матери и святителю Николаю, и когда был в пути, читал их вслух по памяти.
Отец Виталий рассказывал: «Мою мать при­вел к вере схиархимандрит Андроник, и затем она приняла монашество с именем Андроника. Я всю жизнь молился, чтобы Господь дал ей хотя бы пе­ред смертью покаяние. А Господь дал больше, чем я просил: она умерла в ангельском образе».
Схиархимандрит Виталий, будучи юным по­слушником у схиархимандрита Серафима, раздарил в отсутствие старца все его рясы и подрясни­ки. Когда старец вернулся, то сказал: «Милостыня без послушания в монастыре считается воровством; пойди к тем, кому ты подарил, и скажи: "Отче, я украл, отдай назад, чтобы я вернул хозяину"».
Когда у отца Виталия украли присланные ему деньги, то братья стали возмущаться поступком вора. Отец Виталий сказал: «Он взял не мое, а свое». Братья сказали: «Мы на эти деньги собирались купить провизию на зиму, гвозди и инстру­менты». Виталий ответил: «Считайте, что это я у вас украл, и, если хотите, наложите на меня епитимию за воровство». Услышав это, братья прости­ли вора и больше не вспоминали о пропаже.
Народ окружал отца Виталия днем и ночью, а он как будто не уставал от людей, наверно, любовь давала ему силы. Но те, кто ухаживал за ним, го­ворили, что после ухода гостей он в изнеможении падал на свой одр. Он отличался от других стар­цев тем, что не умел быть строгим к людям и об­личать их. Он старался утешить всех приходящих к нему, а если надо было указать человеку на его грехи, то говорил притчами, часто как бы обличая себя самого.
Отец Виталий беседовал с верующими в доме одной прихожанки. Был вечер - зимой темнело рано. Девушка по имени Нина торопилась идти домой, так как она жила на окраине города и нужно было проходить в пустынном месте через мост.

Отец Виталий сказал: «Не бойся, тебя проводят». Она подумала: «Из мужчин никого нет, может, он сам проводит меня?» - и с радостью осталась. По окончании беседы отец Виталий сказал: «Теперь пойдем», довел ее до двери дома и прочел молит­ву, в которой призвал на помощь многих угодни­ков Божиих, и сказал: «Иди без страха, ты не одна, святые проводят и сохранят тебя».


Однажды больной инок Виталий остановился на несколько недель у иеромонаха, служившего в приходском деревенском храме. Узнав об этом, многие люди стали приезжать к отцу Виталию и засиживались допоздна, обременяя больного. Иеромонах сказал: «Ты приехал отдохнуть, а тебе и здесь не дают покоя. Может быть, мне не пус­кать народ?». Отец Виталий ответил: «Если тебя беспокоит этот помысл, то скажи себе: "Меня здесь нет" или: "Я давно умер, какое мне дело до народа и Виталия?" - и обретешь мир».
Отец Виталий, как и другие монахи, был про­тив экуменизма и считал его искушением для Церкви. Но иерархов, вступивших в экуменическое движение, старался не осуждать, и когда об этом заходил разговор, то замолкал и закрывал глаза, как будто погружался в сон. Он говорил, что осуж­дать архиерея - это брать огонь себе за пазуху.
В пустыне монахи никогда не купались и не мыли голову. Они изредка протирали тело тряпкой, намоченной в воде, а волосы смазывали ке­росином, затем расчесывали и вытирали насухо платком.
Один монах говорил: «От керосина волосы блестят, как грива у коня».

В пустыне монахи спали не раздеваясь. Часто зимой не снимали даже валенок, хотя из-за обилия дров в келий в морозы все время топилась печь: так им было легче вставать на ночные молитвы.



Отцы заповедовали монахам (пустынникам) ложиться спать препоясанными с четками в руках.
У пустынницы была бутылка масла на зиму. Когда зашли к ней по пути монахи, то она дала им пищу без масла. Узнав об этом, схиархимандрит Виталий сказал ей: «К тебе приходил Христос, Ко­торому ты день и ночь молишься, а ты пожалела дать Ему немного масла». Она заплакала и покло­нилась ему в ноги со словами: «Помолись за меня». Тот сказал: «Христос приходит в образе человека, что сделаешь для человека, сделаешь для Христа».
Молодая пустынница призналась другой, что чувствует привязанность к одному духовному бра­ту и, сидя в келий, все время беспокоится о его здоровье. А та сказала ей: «Если бы ты знала, ка­кие он слухи распускает про тебя, как будто ты воруешь у сестер передачу, которую им посылают, и что ты имеешь в келий спрятанную бутыль вина, к которой часто прикладываешься». Пустынница возмутилась и перестала волноваться о здоровье духовного брата. При встрече с ним она даже не ответила на поклон и, опустив голову, быстро про­шла мимо.
Я видел в местности, называемой Барганы, двух монахов-пустынников: иеродиакона Онисифора и монаха Пахомия. Отец Онисифор охотно бесе­довал с нами и подробно отвечал на наши вопро­сы. Казалось, что он был рад помочь нам своими советами и многолетним опытом. Разговор касал­ся Иисусовой молитвы. Мы говорили о книгах Игнатия (Брянчанинова) и Феофана Затворни­ка (эти святители тогда еще не были прославле­ны). Затем мы пришли к отцу Пахомию. Он вы­шел из келий и сел у дверей на каменную ступеньку. Я спросил его: «Где находится сердечное место, о котором пишут святые: выше или ниже левого сосца?». Он посмотрел на меня так, будто только что заметил, и ответил: «Не знаю». Наступило молчание. Его взор был устремлен куда-то мимо нас, в сторону леса. Мы сидели молча минут десять, затем старец встал и сказал: «Мне пора». И ушел в келию. То, что говорил мне отец Онисифор, я забыл, так как не был внутренне подготовлен к такой беседе, а молчание отца Пахомия помню до сих пор.
Отец Онисифор имел у себя в келий сухую за­соленную рыбешку, которая висела у него на нитке, протянутой вдоль стены келий. Он сам ее не ел, а держал специально для гостей и путников.
Некоторые братья, живущие в пустыне, упре­кали отца Меркурия в том, что он занимается пчеловодством - работой, которая требует много вре­мени и забот. Отец Меркурий отвечал: «Если бы я был совершенным монахом, то занимался бы непрестанной молитвой у себя в келий. Но это не моя мера, и поэтому я по своей немощи держу пчел, имея помысел, что я исполняю монашеское послушание. Часть меда я раздаю пустынникам и странникам, а другую часть обмениваю на продук­ты». Братья спросили: «А если твои пчелы погиб­нут или ульи украдут, то ты примешь это как волю Божию, чтобы не заниматься больше пчеловод­ством?». Отец Меркурий ответил: «Я приму это как испытание, но пойду в город и куплю новые ульи».
Мать Зосима нашла пещерку около Сухуми на склоне крутой горы, под которой был овраг, пред­ставляющий собой высохшее русло, и поселилась там. Благословение на это она ни у кого не взяла. Однажды, спускаясь вниз, она увидела в овраге труп человека с разбитой головой. Она поняла, что этот человек хотел ночью взобраться на гору, мо­жет быть, проследив, где она находится, но сорвал­ся и упал с высоты. Она сказала об этом одному из своих благодетелей, живших в Сухуми. Они решили никому не сообщать, вырыли в овраге могилу и закопали труп. После этого мать Зосима ушла с того места; вернее, само место выгнало ее как поселившуюся без благословения старцев.
Схимонахиня Зосима говорила: «Когда какая-нибудь вещь мне не нужна, я не думаю, что делать с ней и кому подарить ее, чтобы этими размышле­ниями не отрывать ум от молитвы. Я отдаю ее пер­вому встречному или кладу у дороги».

Мать Зосима ходила зимой в жилете из пла­щевой парусины и в калошах, одетых прямо на носки. Увидев это, благодетели подарили ей паль­то из хорошего материала и ботинки. Когда насту­пила весна и потеплело, то мать Зосима, не желая хранить пальто до осени, сняла его с себя и на ули­це отдала незнакомой женщине. Та сначала боя­лась: не заключается ли в этом какой-нибудь под­вох, но затем взяла пальто и благодарила.


Отец Виталий рассказывал притчу. Некий ста­рец в монастыре посетил монаха, у которого келия была чисто вымыта и убрана, все вещи нахо­дились на своих местах. Старец сказал: «Наверное, брат не может терпеть грязи - ни духовной, ни телесной - и так же очищает свое сердце». За­тем старец вошел в келию другого монаха, кото­рая долго не прибиралась: вещи валялись разбро­санными где попало. Увидев сор и беспорядок, он сказал: «Наверное, брат настолько занят молитвой и духовной жизнью, что уже совсем забыл о зем­ном». Так старец мудро избежал греха осуждения.
Один иеромонах рассказывал подробности личной жизни своего собрата, которые он наблюдал, живя у него в гостях, и осуждал его. Тогда монахиня Аркадия, с которой он беседовал, вста­ла с места, поклонилась ему и сказала: «Теперь я вижу, что вы прозорливец и обличили меня во всех моих грехах, словно в воду смотрели». Иеромонах опешил и огорчился, но потом часто с благодар­ностью вспоминал мать Аркадию.
Иеромонах по дороге повстречался с игуменией и поклонился ей, сказав: «Матушка, благослови», но та посмотрела на него и молча прошла мимо, ничего не ответив. Послушник, сопровож­давший иеромонаха, спросил: «Отче, как объяс­нить такой поступок игумений, правильно ли сделала она? Я не понимаю этого». Иеромонах отве­тил: «Правильно или нет - зависит от духовной степени, на которой она находится. Если она стя­жала непрестанную молитву за мир и безмолвие и не хотела отвлечь ум от внутреннего пребыва­ния в сердце, а молча молилась за нас, то правиль­но сделала, а если нет, то это дерзость, происходя­щая от гордости и духовного невежества; тогда ее постигнет от своих же сестер скорбь и искушение: то, что сделает человек другому, возвращается к не­му; но я предпочитаю думать первое». Послушник спросил: «А как мне победить свой помысл, кото­рый говорит: "Ведь преподобный Арсений Вели­кий сидел в своей келий, а не ходил по дорогам"?». Иеромонах ответил: «Предположи, что она идет пешком в Иерусалим и дала обет не разговаривать по пути».
Схиархимандрит Виталий рассказывал, что рядом с ним в пустыне жил иеромонах, изгнанный властями из монастыря. Этот иеромонах старал­ся заменить монастырское правило, которое исполняли пустынники из Глинской обители, Иису­совой молитвой. Он читал ее по слогам, несколько протяжно, притом конец каждого слова произно­сил резко, как бы отчеканивая, и между словами делал небольшие паузы. Когда он молился, стоя с четками в руках, то на каждом десятом узелке клал поясной поклон, а после каждой четки - не­сколько земных поклонов. Чаще он молился мол­ча, сидя в углу на низкой скамеечке лицом к сте­не. Он так погружался в молитву, что со стороны могло показаться, что он спит, если бы не четки, ко­торые двигались в его руке. В обители этот монах руководил иконописной мастерской, пел в хоре и нес послушание в библиотеке, он отличался начи­танностью. Таким людям трудно дается молитва; воображение и рассудок через помыслы и образы входят в борьбу с духом и как бы подавляют и за­глушают его. Это понимал и сам иеромонах, при­дя в пустыню, и все время старался остановить этот поток мыслей и картин, как запущенную в ход машину. Он говорил, что завидует тем, кто мало читал, у кого нет музыкального слуха: у тех, кто не обладает никакими талантами, скорее откры­вается молитва. Отец Серафим любил этого иеро­монаха, но предупреждал, что у него будет много искушений в духовной жизни, потому что таким людям трудно не только обнажить ум для молит­вы, но и смирить свое сердце. «Для того, чтобы научиться держать ум в словах молитвы,- гово­рил отец Серафим,- надо сердце свое держать в послушании. Старец советовал тем, кто присту­пает к Иисусовой молитве, вначале читать ее мед­ленно и неторопливо, не обращая особого внима­ния на количество прочитанных молитв. Однако он предупреждал, что здесь есть своя опасность, а именно: замена молитвы как беседы с Богом раз­мышлением о молитве, то есть при слишком медленном и раздельном произношении слов может потеряться предстояние перед Богом, и человек начинает разбирать каждое слово молитвы: какой смысл заключается в нем. Это тоже по-своему по­лезное дело, но лишь как приготовление к молит­ве: здесь нет обращенности к Богу, предстояния перед Ним. Молитва, исполняемая правильно и внимательно,- это действие духа, а рассуждение о молитве - действие души. Когда ум навыкнет заключаться в словах молитвы, уходить в них, сли­ваться с ними, тогда молитву следует читать в тем­пе неспешной речи. Мне кажется, что старец Се­рафим говорил здесь о различии между молитвой и медитацией, когда избирают какое-нибудь биб­лейское изречение и начинают размышлять о нем, стараясь выявить семантическое значение и смысл каждого слова. Молитва исчезает, и слова превра­щаются в анализируемый объект, вместо того что­бы быть звеньями между душой и Богом.

Когда об этом спрашивали названного иеромо­наха-пустынника, то он говорил, что во время мо­литвы он старается отгонять все помыслы и за­ключить ум в словах молитвы, а не занимается рас­суждением о свойствах и значениях каждого слова. Он говорил, что находится в общении с отцом Серафимом и советуется с ним. Отец Серафим на наш вопрос не выразил какого-либо суждения о та­ком способе молитвы. Но мне показалось, что он считал преждевременным для этого иеромонаха оставлять чтение Псалтири и братское правило и заменять их Иисусовой молитвой. Это могут де­лать только старые пустынники.

Впоследствии этот иеромонах решил, что он должен литургисать, ушел из пустыни и приобрел домик в городе. Он служил как нештатный свя­щенник в храме, где официально исполнял должность регента. А потом он потерял Иисусову молит­ву, как признавался сам, и у него начался период тя­желых искушений. Но Господь дал ему искреннее покаяние.

Из некоторых слов схиархимандрита Серафи­ма у меня сложилось мнение, что причиной искушения этого монаха было отделение от общей молитвы с братией, отсутствие послушания и не­которое пренебрежение к молитвам, благословен­ным Церковью (канонам, акафистам и так далее). Своей самочинной молитвой он как бы раздраз­нил и вывел змею из норы, но без послушания уже не мог победить ее.


Послушник Виталий в монастыре после ран­ней Литургии оставался еще на позднюю Литургию, превозмогая все болезни и немощи (в моло­дости у него была чахотка, от которой он излечился в пустыне). Узнав о таком усердии, схиархимандрит Серафим сказал пономарям: «Гоните его в шею из храма сразу же после первой Литургии».
Один иеромонах жаловался отцу Серафиму, что послушница, которая готовит обед и помогает ему по дому, имеет «неотесанный характер» и по­стоянно грубит; это его оскорбляет, и он часто гне­вается, выходит из себя и ругает ее. Отец Серафим, выслушав его, сказал: «Я рад за тебя. Хуже было бы иметь ласковую и услужливую послушницу».
Тому же иеромонаху говорил отец Серафим: «Ты то гневаешься на своих чад, то просишь у них прощения, не понимая, что этим духовно вредишь им. Они не знают, что им делать: кто прав и кто виноват - они или ты,- и постепенно перестают слушаться тебя. Если ты даже был несправедлив к ним, то попроси прощения у Бога за себя и за них, а им не показывай своего раскаяния. Духов­ный отец имеет право наказать или подвергнуть испытанию свое чадо, а своими извинениями ты только портишь их. Я видел духовника, который на коленях просил прощения у своих чад, и стро­го запретил ему делать это».
У схиархимандрита Иоанна (Мхеидзе)* брат за­нимал какую-то высокую должность в системе внут­ренней безопасности.

* Схиархимандрит Иоанн (Мхеидзе; +1961) вместе с на­стоятелем обители архимандритом Иоанном (Маисурадзс; +1957) в советское время прожили почти до самой своей кон­чины в чудом сохранившемся в послереволюционные годы монастыре в честь Рождества Пресвятой Богородицы Бега­ния (т.е. Вифания). Старцы считались музейными работни­ками и в такой «должности» продолжали свой аскетический подвиг. Они тайно совершали Таинства - причащали, крес­тили, отпевали.

Может быть, зная это, власти не трогали двух бетанских монахов, но брат сам стал гонителем для своего брата. Он приезжал в монас­тырь и требовал, чтобы схиархимандрит Иоанн, тог­да игумен Георгий, снял с себя рясу и жил в миру. Он обещал обеспечить его всем, дать ему отдельную комнату, где он мог бы проводить время, как ему угодно, хотя бы и молиться целый день. Он говорил, что надо пережить это время, а не подставлять свой лоб под пулю палача. Затем он стал требовать от брата ухода из монастыря, говоря откровенно, что из-за него он не получает следующего звания и во­обще брат является темным пятном в его биографии и преграждает путь к его блестящей карьере. Это повторялось несколько раз; брат грозил, что сам на­пишет, чтобы монахов судили как врагов народа. На это игумен Георгий ответил: «Ты все угрожаешь мне расстрелом и говоришь, что из-за меня тебя лишают новых званий и орденов, а может быть, из-за наших молитв не расстреливают тебя самого, ведь сколько твоих сослуживцев погибло». Тогда брат бросился на него и стал избивать. Позже схиархимандрит Иоанн говорил: «Монах по своим обетам должен отречься от мира и от родственников. Но я глубо­ко почувствовал, как сам этот мир отрекается от нас, когда получал удары от руки брата. Мне было жаль его. Уезжая, он продолжал кричать и бра­ниться, но в последнюю минуту неожиданно тихо сказал: "Прости меня"».
Иеромонах Василий (Пирцхалава), подвизав­шийся в Бетания*, рассказывал: «Я уже с детских лет хотел пойти в монастырь, хотя не был ни в од­ном монастыре и только на картинках видел монахов. Мои родители сначала думали, что это дет­ские фантазии, однако прошли годы, я повзрос­лел, но не оставил своего намерения. Тогда они сказали: "Сначала окончи институт, получи дип­лом, а затем делай как знаешь". Наверное, они ду­мали, что в институте у меня начнется другая жизнь и я забуду, о монашестве.

* Отец Василий еще послушником в 1954 году пришел в Бетания по благословению своего духовного отца и ос­тался жить в обители рядом со старцами до самой своей кончины в 1960 году.

Когда я закончил педагогический институт в Гори, то приехал в село к родителям, отдал им свой диплом на память и сказал, что теперь я иду в монастырь. Они словно окаменели: не уговаривали меня, не плакали и даже не попрощались; только недавно мать приехала посмотреть, как я живу, и в тот же день уехала назад».

Я спросил: «Чтобы исполнить просьбу роди­телей, вы потеряли четыре года?».- «Нет, боль­ше: надо было еще время, чтобы забыть то, чему меня учили в институте»,- ответил он.

Однажды во дворе Бетанского монастыря я беседовал с отцом Василием о трудностях приходской жизни для монаха и говорил, что счастливы те, кто живет в монастыре. В это время мимо нас прошел схиархимандрит Иоанн*; лицо у него было сосредоточенно, он смотрел не на нас, а куда-то вдаль, вид его мог бы показаться грозным для тех, кто не знал его. Казалось, он внутренне спорил с кем-то или кого-то прогонял. Отец Василий тихо сказал: «Он все знает, о чем мы говорим». Возмож­но, отец Иоанн показал, какая в монастыре борь­ба с бесами, а может быть, видя мои искушения и немощь, отгонял от меня демонов, как пастух по­сохом - собак. Я ушел из монастыря, испытывая облегчение, с радостью в сердце.

Иеромонах Василий говорил: «Мне предлага­ют архиерейство, но я дал слово не покидать Бетанского монастыря и служить старцам** до смер­ти их или моей. За что мне такая милость Божия: я живу около двух Ангелов! Сколько раз я хотел вымыть ноги старцам, но они, даже будучи боль­ны, не разрешали мне этого делать!».

* До пострига в схиму - архимандрит Георгий (Мхеидзе).

** Старцы - это упоминавшиеся выше схиархимандрит Иоанн (Мхеидзе), тогда игумен Георгий, и настоятель оби­тели архимандрит Иоанн (Маисурадзе).

Однажды иеромонах Василий возвращался в оби­тель по дороге, проходившей через лес. На него напали разбойники, которым он ранее помешал увезти монастырскую корову, и жестоко избили. Отец Василий едва дополз до монастыря. После этого он заболел чахоткой и вскоре умер. Его на­шли мертвым в келий перед аналоем, на нем были епитрахиль, мантия и клобук, точно он оделся во все монашеские одежды, чтобы отправиться в да­лекий путь. Смерть застала его на молитве.

В день, когда над иеромонахом Василием со­вершали отпевание, в монастырь прибыло много народа. Приехала также его мать и другие род­ственники. Они сказали, что должны взять тело отца Василия, увезти его в деревню и похоронить на своем кладбище. Народ возмутился: люди не хотели отдавать тело монаха тому миру, от кото­рого он ушел, и требовали похоронить его в монастыре. Но схиархимандрит Иоанн сказал: «Я знаю этих людей: если вы помешаете им, то может быть кровопролитие, или же они вернутся, когда здесь никого не будет, выкопают гроб из земли и все равно сделают то, что задумали». Когда закончи­лось отпевание, то родные по плоти и односельча­не увезли тело отца Василия. Затем прошел слух, что они сбрили у него бороду, сняли с него мона­шескую рясу, надели пиджак и галстук и похоро­нили по своим обычаям. Узнав об этом, схиархи­мандрит Иоанн прослезился: «Он дважды муче­ник: один раз - при жизни от разбойников, а второй раз - по смерти от своих родных; за это он примет двойную награду. Где бы ни лежало его тело, а душа его с нами». И уже обращаясь к по­чившему, отец Иоанн сказал: «Сын мой, Василий, я думал, что ты похоронишь меня, но вот я, ста­рец, стою над твоим гробом».


Архимандрит Гавриил (Ургебадзе)* рассказы­вал: «Как Господь испытывает человека! Когда я был странником, то пришел в Самтаврский мона­стырь и попросил игумению пустить меня на ночлег. Она ответила: "У нас мужчины не ночуют". Тогда я вышел во двор и сел у ворот. Монахиня пришла закрывать ворота и закричала: "Что ты здесь делаешь?! Сейчас мы будем спускать соба­ку на ночь, она может покусать тебя!". Я вышел и лег за воротами. И вдруг слышу какой-то шорох. Смотрю: около меня змея. Я вскочил на ноги и, сказав: "Здесь нет для меня места!", пошел пеш­ком назад в Тбилиси».

* Архимандрит Гавриил (Ургебадзе), один из самых лю­бимых в Грузии подвижников нашего времени, ночил о Гос­поде 2 ноября 1995 года.


Архимандрит Гавриил вспоминал: «Когда я стоял на молитве, то вдруг услышал голос: "Скорей иди в Бетания". Этот голос повторился триж­ды. Я оставил молитвенное правило, оделся, взял посох и сумку и отправился в Бетания. По дороге купил несколько хлебов. Попутной машины не было, и я пошел пешком. Я шел по лесу, и какая-то сила торопила меня: "Не останавливайся, иди скорее".

Уже к вечеру я пришел в монастырь. Меня встретил схиархимандрит Иоанн* - последний оставшийся в живых монах.

* Уже упоминавшийся выше архимандрит Иоанн (Мхеидзе).

Он сказал: "Я молил­ся, чадо, чтобы ты пришел ко мне и прочел надо мной отходную молитву". Несмотря на то, что схи­архимандрит Иоанн долго болел, ничто не пред­вещало его скорую смерть: он встретил меня на ногах, а не в постели; вид его был даже более бод­рым, чем когда я видел его в последний раз. Я по­ложил хлеба на стол. Он благословил их и сказал: "Ты устал от пути, подкрепись". И сам разломив хлеб, взял себе небольшую часть: "Это моя послед­няя трапеза".- "Бог милостив, ради нас продлит вашу жизнь,- сказал я,- Не будет вас, не будет монашества".- "Не мною оно началось и не мною кончится,- возразил отец Иоанн.- Мне пора идти вслед за моим духовным братом*. Передай мою волю, чтобы меня похоронили рядом с ним: мы вместе переносили труды и гонения. Сегодня он сказал мне, что закончил пролагать для меня путь и мы будем вместе".

Наступил вечер. Схиархимандрит благословил меня зажечь свечи. Он дал мне книгу "Куртхевани"**, раскрытую в том месте, где был канон на исход души, и сказал, чтобы я прочитал его.

* Это говорится об архимандрите Иоанне (Маисурадзе), также упоминавшемся выше,- настоятеле Бетания, в опи­сываемое время уже покойном.

** «Куртхевани» (груз.), в буквальном переводе «Книга благословений»,- так называется Требник на грузинском языке. - Авт.

Я за­плакал и стал просить: "Отче, пусть я умру раньше тебя и вместо тебя". Он ответил: "Ты не знаешь, о чем говоришь и чего просишь". Я продолжал пла­кать, припав к его ногам. Тогда он встал и сказал первый возглас торжественно, как епископ во вре­мя богослужения. Я не мог ослушаться и стал про­должать молитву. Я прочитал канон на исход души до конца. Он ласково сказал мне: "Я за этим звал тебя, чадо. Ты примешь мой последний вздох и последнее благословение,- и затем добавил: - Са­дись рядом и читай по четкам молитву". Мы оба молча читали молитву. Он спросил: "Ты видишь, сколько монахов стоят в келий? Они пришли за мной". Я понял, что это те монахи, которые жили и похоронены в Бетания... "Я тебе скажу о своем видении, но это тайна, никому не говори о ней . Он рассказал мне о бывшем ему откровении, и серд­це мое исполнилось страхом. "Скрой это в своем сердце",- повторил он. Уже догорели свечи, я за­менил их другими. Увидев, что четки выпали из рук отца Иоанна, я взял их с пола и надел на его руку. Он сказал: "Молись вслух, я буду слушать". Я громко читал Иисусову молитву, и вдруг отец Иоанн как бы встрепенулся, радость отразилась на его лице. "Мой брат и отец Иоанн пришел за мной,- сказал он,- а вместе с ним..." - и он за­молк, его голова опустилась на грудь. Прошли минуты молчания. Я подошел к нему. Он был уже мертв...

Я молился всю ночь. Утром в монастырь при­шли люди, точно узнав о смерти настоятеля. Мы сообщили Патриарху Ефрему о кончине велико­го старца. Он сам служил погребение, плакал и говорил: "Отец Иоанн, когда ты предстанешь Пре­столу Божию, помолись обо мне!".

Я остался на некоторое время в Бетания вмес­те с другими богомольцами и каждый день служил панихиду на могиле новопреставленного старца,- вернее, служил панихиду о двух подвижниках, могилы которых находятся рядом в знак того, что они и по смерти неразлучны друг с дру­гом. Когда умер отец Иоанн, я взял его четки и с ними как его благословением вернулся домой».


В 60-х годах отец Гавриил построил у себя во дворе церковь. Об этом узнал уполномоченный по делам религии и, вызвав одного высокопоставлен­ного иерарха, сказал, чтобы тот принял меры и велел отцу Гавриилу тихо, без шума разобрать эту церковь. Видимо, уполномоченный не хотел скан­дала и слухов о себе как о поджигателе церквей. Иерарх предложил ему вместе поехать к отцу Гав­риилу и поговорить с ним.

Они приехали в дом отца Гавриила, который находился недалеко от Варваринской церкви; уполномоченный остался во дворе, а иерарх зашел в храм, где молился отец Гавриил. Он сказал: «Сын мой, Гавриил, какой хороший храм ты построил своими руками! Но знаешь, какое теперь время: иногда более мудро отступить, чем идти вперед. Послушай меня, разбери его; положение переме­нится, и тогда ты снова построишь эту церковь, и я приду помолиться с тобой. Скажи об этом упол­номоченному». Отец Гавриил вышел во двор и сказал: «Я разрушу».

Прошло несколько дней. Отец Гавриил разо­брал переднюю стену, отодвинул на два метра и построил снова. Он сказал: «Я послушал и разру­шил, а теперь настало хорошее время - и построил». Больше отца Гавриила не трогали.
Однажды отец Гавриил, измазавшись где-то мазутом, танцевал на паперти церкви. Детвора, окружив его, хлопала в ладоши и кричала: «Таши-туши». На шум из храма вышел священник и, об­ращаясь к отцу Гавриилу, закричал: «Ты понима­ешь, дурак, что делаешь?». Отец Гавриил ответил: «Не я дурак, а тот, кто дает молодым монашество. Это он не понимает, что делает». И, сказав это, отправился домой.
Однажды отец Гавриил молился в алтаре Си­онского собора. К нему подошел один известный архимандрит, пользовавшийся среди монашеству­ющих авторитетом, и приветствовал его. Отец Гав­риил пристально посмотрел на него и неожидан­но сказал: "Несчастный, сейчас же становись на колени и кайся в своих грехах!". Архимандрит, оскорбившись, ответил: "Какое тебе дело до моих грехов? Я сам знаю, когда каяться!". Тогда отец Гавриил подошел к престолу и закричал: "Тебе го­ворю, ты проклят Богом!". Такой поступок удивил и возмутил присутствовавших в алтаре. Через не­сколько лет этот архимандрит ушел в раскол...
Однажды отец Гавриил на праздник 1 Мая под­жег огромный портрет Ленина, который висел на Доме правительства. Когда на допросе его спро­сили, почему он это сделал - ведь христиане долж­ны уважать власть,- то отец Гавриил ответил: «Потому что на портрете было написано: "Слава великому Ленину!". Вся слава принадлежит Богу, а какая слава может быть у мертвой головы! Я сжег его портрет не как правителя, а как идола!».
Когда отца Гавриила посадили в тюрьму за то, что он сжег портрет Ленина, он начал рассказывать заключенным о Боге; когда же он читал вслух молитвы, то многие из них опускались на колени и молились вместе с ним. Даже бандиты просили, чтобы отец Гавриил рассказал им о христианской вере и помолился за них.

Оказавшись снова на воле, отец Гавриил ре­шил: «Если преступники послушали меня, то я должен напомнить народу о Боге». Взял он ико­ны, пошел на главную площадь, называемую теперь площадью Свободы, поставил их там, достал книгу и стал громко читать молитвы. Он расска­зывал нам: «Некоторые останавливались, чтобы посмотреть, что я делаю, но, назвав меня сума­сшедшим, проходили дальше, другие не обраща­ли никакого внимания. Затем приехала милиция. Мои иконы разбросали, а когда я хотел собрать их с земли, выкрутили руки за спину; меня потащи­ли, как преступника, хотя я не сопротивлялся, посадили в машину и повезли в участок. Там меня побили и сорвали крест. Нигде никто не заступил­ся за меня ни одним словом. Раньше я думал: "За­чем Господь посылает скорби на землю?". А теперь я понял: камень разбивают молотом. Многих лю­дей только горе и скорби могут привести к Богу».


Однажды ночью на авву Гавриила напал граби­тель и потребовал денег. Авва дал ему все, что имел, но тот схватился за иерейский крест на его груди и стал тянуть. «Зачем тебе мой крест?» - спросил авва. «Я продам его»,- ответил бандит. Авва ска­зал: «Брат мой, я соберу денег и дам тебе, в каком месте ты назначишь, но этот крест не принесет тебе пользы». Тот в ответ ударил авву в лицо и сорвал крест, так что порвалась цепочка. Через три дня незнакомый человек принес крест с порванной цепочкой отцу Гавриилу, предлагая купить его. «Откуда ты взял этот крест?» - спросил архиман­дрит. «Мой товарищ попал в аварию и разбился насмерть,- ответил этот человек,- и мы решили продать крест, который был в его кармане, для похорон». Авва рассказал, что произошло, тогда тот человек сказал: «Возьми свой крест назад, нам не надо никаких денег». Они начали спорить. На­конец авва сказал: «Где лежит мертвый? Я приду и отслужу ему погребение за то, что он после смер­ти возвратил мне крест». Но человек, словно бо­ясь чего-то, не согласился и на это. Он положил крест на стол и быстро ушел.
Однажды архимандрит Ксиропотамского мо­настыря* в сопровождении некоторых других лиц приехал в Грузию, посетил монастыри и захотел увидеть отца Гавриила. Отец Гавриил узнал об этом, и когда они пришли к нему в келию, то уви­дели его совершенно «пьяным». Отец архимандрит сказал тогда: «Теперь я вижу, что это настоя­щий саллос (юродивый): он не хотел говорить с на­ми и не хотел огорчить нас отказом». Помолившись, они вышли из его келий.

* Монастырь Ксиропотам на Святой Горе Афон.


Как-то ночью во дворе монастыря, где жил отец Гавриил, раздался страшный крик. Это кричал отец Гавриил голосом, похожим на львиный рев. Потом он взял палку и стал колотить о железный лист. Монахини выглянули из окон, чтобы по­смотреть, в чем дело. Оказывается, он ругал старшую из них, которая без благословения спилила дерево. Монахини закрыли окно и потушили свет. Отец Гавриил продолжал ходить по двору и кри­чать, что это не монахини, а лесорубы. Когда на­утро его спросили, зачем он это делал, то он отве­тил: «Монахинь нужно смирять, это им полезно: тогда они лучше каются; кто хвалит их, тот их пер­вый враг».
Отец Гавриил рассказывал, что к нему прихо­дили исповедоваться архиереи; это смущало его. Тогда он начал давать им епитимий, и они пере­стали исповедоваться у него и нашли других ду­ховников.
Рассказывала духовная дочь архимандрита Гавриила: «Однажды мне сильно захотелось увидеть своего духовного отца, хотя особых вопросов к нему не было. Я думаю: "Что бы понести ему?", а денег у меня только двадцать копеек: как раз на дорогу. Тогда я решила купить буханку хлеба и пойти пешком. Когда я пришла к нему, он сказал: "Я сварил суп, а хлеба у меня не было; садись, по­обедаем вместе". Потом он сказал мне, что не хо­тел выходить из келий и молился, чтобы Господь послал ему хлеб».
Когда отец Гавриил умирал, то сказал: «Через три года откройте мою могилу, и я встречу вас».

Очевидцы рассказывают, что на месте погре­бения* архимандрита Гавриила происходят исцеления, и многие больные приходят, чтобы взять елей из лампады, горящей на его могиле. Поток этих людей настолько увеличился за последние годы, что одна из монахинь несет послушание у мо­гилы отца Гавриила: наливает в лампаду елей и затем раздает его богомольцам.

* Архимандрит Гавриил похоронен в Самтаврском Мцхетском женском монастыре святой равноапостольной Нины.
Игумения Ольгинского монастыря Ангелина (Кудимова) рассказывала: «Когда я была послушницей, то задумывалась о том, что значит беско­нечность, как может Божество быть в Трех Лицах, и пыталась представить себе это - и вдруг почув­ствовала сильную головную боль. Я стала просить у Бога прощения за свои дерзкие вопросы. Боль прошла, но у меня началась бессонница. Много недель я не могла спать и лежала с открытыми глазами. Игумения послала меня по святым мес­там. Через год моя болезнь постепенно прошла. С тех пор я не дерзаю ни говорить, ни думать о том, что выше моего разумения, а прошу у Господа да­ровать мне плач о моих грехах».

Игумению Ангелину спросили: «Что особен­но запомнилось тебе во время этого странничества?». Она ответила: «В Ново-Афонском монас­тыре я видела монаха, который шел в церковь, устремив глаза в землю, словно он не видел нико­го и ничего вокруг себя. Мне захотелось загово­рить с ним, и я попросила у него книгу об Афоне. Он молча зашел в свою келию, вынес книгу и дал мне, даже не посмотрев на меня,- и, не сказав ни слова, возвратился к себе».


Одна инокиня вышла замуж, но затем посеща­ла Ольгинский монастырь, и матушка Ангелина принимала ее в своей келий. Эта женщина как-то сказала: «Матушка, я все время каюсь в том, что согрешила». Игумения ответила: «Если бы ты ка­ялась, то вернулась бы в монастырь, даже если бы тебе надо было бежать по дороге, усеянной оскол­ками стекол, босыми ногами».

В другой раз эта женщина сказала: «Матушка, вы презираете меня». Игумения ответила: «Я не презираю создание Божие, но диавол, который искусил тебя, теперь презирает тебя и смеется над тобой».

В Ольгинском монастыре был праздник. Пос­ле службы какие-то гости подошли к клиросу, где вместе с певчими стояла и игумения Ангелина, и стали благодарить ее за прекрасное пение хора. Особенно им понравился голос монахини, кото­рая пела низким контральто (то есть, как называли это в монастыре, басом), и они просили показать им ее. Игумения Ангелина, выслушав их, сказала: «У нас бас свиней пас», а когда сконфуженные таким ответом гости отошли, то добавила: «Где голосок, там и бесок». Так она учила монахинь смирению.
Игумения Ангелина рассказывала случай, о ко­тором она слышала в молодости. Из одного мона­стыря исчез монах, как будто в воду канул. Про­шло несколько месяцев. Настала зима. Из склада стали брать дрова для топки и обнаружили труп монаха вместе с мертвой женщиной. Их разда­вили упавшие бревна. Уже разложившиеся тела завернули в брезент, вынесли из монастыря и за­копали в яме без христианского погребения. Игу­мен сказал братии: «Собачья свадьба - собачья смерть».
Глинские старцы епископ Зиновий*, схиигумен Серафим** и схиигумен Андроник***, собравшись вместе, со скорбью говорили о том, что один из иноков, резчик по дереву, отличавшийся тихим и кротким нравом, связался с женщиной, кото­рую долгое время выдавал за родную сестру и пал с ней. Это несчастье, по их словам, произошло из-за непослушания и утаивания грехов на испове­ди. Иеромонах, случайно присутствовавший при разговоре старцев, спросил епископа Зиновия: «А я, Владыко, тоже, как этот инок, не имею по­слушания?». Епископ Зиновий пристально по­смотрел на него и сказал: «Нет, ты иногда вдруг возьмешь да и послушаешься». Иеромонах понял нелепость своего вопроса и цену своего «послу­шания».

* Впоследствии митрополит, Зиновий (Мажуга).

** Впоследствиисхиархимандрит, Серафим (Романцов).

*** Впоследствии схиархимандрит, Андроник (Лукаш).

Через некоторое время оказалось, что игумен Ф. повенчал этого инока с его сожительницей. Глин­ские старцы не одобрили такого поступка игу­мена и считали, что он должен был посоветовать­ся с ними. Они говорили, что такой брак не по Богу и не намного лучше содеянного блуда, что он не принесет ничего, кроме скорбей и несчастья, а игу­мен Ф. своим самовольным решением отрезал иноку путь к покаянию и возвращению к монаше­ству.
Я был свидетелем того, как нарушение церков­ных правил, запрещающих поминовение усопших еретиков и самоубийц, приносило людям тяжелые искушения, а иногда и трагическую смерть.

В Сочи жила монахиня, которая отличалась кротким нравом, немногословием, любовью к молитве. Она часто приезжала в Гудаута и Сухуми. Матушка умела шить и всегда старалась что-ни­будь сделать для храма. Духовным отцом ее был архимандрит Константин (Кварая). Но у этой мо­нахини была одна тайна, которую она скрывала от всех, даже от духовного отца. Только немногие из ее родственников знали об этом.

Ее отец, которого она очень любила, по неиз­вестным причинам покончил жизнь самоубийством - его нашли висящим в петле в собствен­ном доме. Монахиня совершила заочное погребе­ние, не сказав, какой смертью умер ее отец. Кроме того, она решила читать по нему Псалтирь. Про­шло много лет. Как будто ничего не предвещало несчастья. Но вдруг до нас доходит страшная весть: ее нашли повешенной на веревке в своем доме. Рядом на столе лежал ее нательный крест, который она сняла с себя. Экспертиза установила самоубийство. Было определено, что она сделала две попытки. Во время первой веревка оборвалась, Господь сохранил ее, но она сняла с себя крест и повесилась снова. Какое страшное диавольское искушение, граничащее с одержимостью, должна была испытать эта монахиня, чтобы наложить на себя руки и после того, как веревка оборвалась, не раскаяться перед Господом, а исполнить волю диавола до конца!

Особенно горевал о ней ее духовный отец архимандрит Константин. Он говорил: «Если бы я знал, что ее отец самоубийца, то именем Божиим запретил бы ей молиться о нем, но она скрыла это от меня». Непокорность воле Божией при­вела ее к непослушанию Церкви, и тогда исполнились слова псалмопевца: Молитва его да бу­дет в грех*. Я никогда не слышал, чтобы эта монахиня при жизни осуждала кого-либо, но она в душе своей осудила Церковь как немилостивую к самоубийцам и, решив спасти отца пу­тем обмана, сама кончила жизнь тем же роковым грехом.

* Пс.108,7.

После революции игуменией Бодбийского мо­настыря была назначена Нино Вачнадзе. В этом монастыре находились русские монахини, и они вначале отнеслись к новой игумений с недоверием, как будто ее назначили для того, чтобы их вы­селить из монастыря. Игумения Нино вспоминала: «Мне было больно чувствовать такое отношение сестер ко мне, но я решила победить все любовью. Я заботилась о вверенном мне монастыре как мог­ла, и вскоре у сестер тревога и подозрения сме­нились доверием и искренней любовью. Они го­ворили, что не хотят другой игумений, кроме меня, и что в моем лице видят игумению Ювеналию (Фамарь [Марджанишвили])*, которая как будто снова пришла в обитель. Когда власть за­хватили большевики, то, несмотря на все мои ста­рания и борьбу, монастырь был закрыт. Меня вы­гнали из игуменских покоев чуть ли не с побоями, а комиссар, приехавший закрывать монастырь, со смехом лег отдыхать на мою постель в сапогах. После закрытия монастыря те сестры, которые остались в Грузии, продолжали считать меня сво­ей игуменией и обращались за советом и благословением, приходили как изгнанники к изгнан­нице».

* Игумения Ювеналия (в схиме Фамарь [Марджанишви­ли; +1936]) была настоятельницей Бодбийского монастыря святой Нины до 1907 года. Затем она была назначена настоя­тельницей Покровской женской общины в Москве, а в 1910 го­ду ею был основан Серафимо-Знаменский скит в Подольском уезде (ныне - в Домодедовском районе) близ Москвы.

После закрытия Бодбийского монастыря род­ственники игумений Нино предлагали ей поселиться в их доме и обещали предоставить одну из комнат в ее распоряжение, ничем не беспокоить и не заходить к ней без спроса, чтобы она чувство­вала себя там как в монашеской келий. Но она от­казалась жить рядом с мирскими людьми и попро­сила Католикоса-Патриарха, чтобы он благосло­вил дать ей приют в маленьком помещении на колокольне Анчисхатского храма. Эта каморка не отапливалась; там было полутемно, но игумения провела в ней много лет, как в затворе, до своей смерти.

Когда был открыт Бодбийский храм, Патриарх Ефрем благословил перенести туда ее тело с городского кладбища и предать земле недалеко от гробницы святой равноапостольной Нины - ее небесной покровительницы. Игумения Нино воз­вратилась в свой дом.
Один священник рассказывал, что уполномо­ченный по делам религии уговаривал его подтвердить письменно некоторые неблаговидные факты, касающиеся епископа, которого уже перевели из епархии. Священник отказался сделать это и ожи­дал неприятностей. Но, отпуская его, уполномо­ченный неожиданно сказал: «Я хочу поблагода­рить вас за ваш ответ».
Глинский монах Илиодор после закрытия мо­настыря приобрел комнатку на окраине Сухуми. Соседкой его оказалась женщина сварливая и склочная. Она постоянно клеветала на отца Илиодора и однажды пожаловалась уполномоченно­му Лагвилава, будто бы монах Илиодор грозился убить ее. Уполномоченный, выслушав, сказал ей: «Вы расстроены? Я тоже расстроен. Сегодня ут­ром меня так довела соседка, что я пошел за топо ром, чтобы зарубить ее; хорошо, что меня вовремя удержали». На этом разговор закончился.
Один престарелый протоиерей, который неко­торое время работал в церковном издательстве, говорил: «В наше время стало модным составлять воспоминания в виде мифов. Хотя миф - красивая вещь, но далеко не безобидная. Многие усоп­шие, которые сами нуждаются в молитвах, из-за безответственности таких мифотворцев преврати­лись в глазах наших современников в чудотвор­цев и святых. Еще до канонизации им составля­ются акафисты и пишутся иконы. Я читал такую биографию, вернее, агиографию, А. И., которого лично знал. Это был человек иезуитского склада мышления, жесткий и несправедливый к подчи­ненным; я боюсь, что дифирамбы в его честь преж­девременны. Для грешного человека молитвы Церкви и близких - единственная надежда на спа­сение, а здесь у него самого просят молитв. Ли­шить человека духовной помощи более жестоко, чем отнять у голодного хлеб. Часто такие житий­ные апокрифы составляют родственники покой­ника, чтобы обратить внимание на самих себя, истеричные женщины, которые не считаются ни с чем, только бы увековечить память своего куми­ра, наемные писаки, готовые выполнять заказы на любую тему, лишь бы им заплатили. Разумеется, надо знать и помнить о современных нам подвиж­никах, и у нас есть книги о них, написанные на хорошем литературном и духовном уровне. Но необходимо навести в этом отношении порядок; такие материалы должны быть тщательно прове­рены и подтверждены, как бы отфильтрованы, а то может возникнуть опасность девальвации самой святости».

Он говорил: «Что испытывает душа челове­ка, находящегося в аду, когда его прославляют как святого? Я думаю, жгучий стыд за свою жизнь. Такие поклонники только прибавляют му­чений к мучениям души усопшего». И продолжал: «В одной из таких биографий я встретил выра­жение "адамант веры" и удивился, так как это име­нование дала Церковь только нескольким подвижникам. Где здесь чувство меры и христианская скромность?».



Он также сказал: «Жизнь святых разнообраз­на, но есть общий духовный облик святого как носителя благодати, при различных формах внеш­него служения и многообразия подвигов. Это ис­полнение евангельских заповедей, самоотвержен­ность и постоянная обращенность духа к Богу. А теперь этот образ святости может подвергнуться коррозии, стать чем-то обыденным и банальным».
Один неверующий человек рассказывал сыну случай из своей жизни. В 1917 году он учился в Тифлисском военном летном училище. Настал день, когда он должен был подняться на аэропла­не в первый раз без инструктора. Вдруг в воздухе заглох мотор. Хотя в то время самолеты имели высокую планировочную способность и иногда удавалось посадить такой самолет прямо на поле, но все равно шансов спастись было мало. Этот че­ловек начал читать молитву Божией Матери «Богородице Дево, радуйся», и вдруг мотор заработал снова. Летчик сделал несколько кругов над аэродромом и благополучно приземлился. Инструктор, наблюдавший за полетом с земли, даже не понял, что случилось. Сын спросил: «Если ты не­верующий, то как тебе пришла мысль о том, что­бы обратиться к Божией Матери?». Отец ответил: «Я не думал ни о чем, это было какое-то инстинк­тивное действие». Сын опять сказал: «В трудную минуту у человека срабатывают инстинкты; поче­му тебе не представить, что это был как раз ин­стинкт жизни, который ты раньше подавлял? Ведь живые существа под действием инстинкта как раз совершают необходимые и целесообразные по­ступки в экстремальных ситуациях; значит, мысль о Боге жила в глубине твоей души, а твое неверие было поверхностным. На грани жизни и смерти проявляется самое глубокое, что заложено в самом человеке. Неужели этот случай прошел для тебя бесследно?». Отец ответил: «Признаться, я вско­ре забыл о нем и вспомнил теперь в беседе с то­бой. Может быть, это было самовнушение?». Сын сказал: «Ты просил и получил то, что просил, зна­чит, здесь существует связь причины и следствия, к тому же самовнушением нельзя завести мотор». Отец ответил: «Я думаю, что это была случай­ность». Сын сказал: «Чтобы отделаться от Бога, вы выдумали какое-то учение, где все определяет случай; случай занял для вас место Творца и Упра­вителя вселенной. То вы, апеллируя к науке, го­ворите, что все закономерно, то, когда видите чудо, о котором просили сами, скрываетесь от Бога за словом "случай". Неверие может быть непро­ницаемо не только для доводов, но и для очевид­ности. Если бы неверующий увидел Христа, то мог бы сказать: "Это иллюзия моего сознания" или: "Это голография – пространственное изображение". Вера или неверие - прежде всего состояние чело­веческого сердца, в котором суммируется вся про­житая жизнь». Отец возмутился таким оборотом дела и сказал: «Общаться с Богом, Который до­пускает столько зла в мире, я не хочу, и если даже мне сейчас откроют рай, я туда не пойду». Сын ответил: «Что-то незаметно, чтобы ты болел о стра­даниях мира. Я видел тебя огорченным, когда у те­бя украли любимую трубку. Чем ты пожертвовал, чтобы страданий в мире было меньше, чем ты побеспокоил себя? Но ты нечаянно сказал правду, что ты не хочешь быть с Богом, а вернее, не хочешь, чтобы был Бог: в этом причина твоего неве­рия». Отец сказал: «Это говорит мой сын? Вино­ваты те, кто оставил двенадцать действующих цер­квей в Тбилиси вместо того, чтобы давно закрыть их». На этом диалог закончился.
Тот, кто хулит святых, хулит Духа Святого, пре­бывающего в них, поэтому нередко такие кощун­ники бывают наказаны, так сказать, на глазах у народа. После канонизации императора Нико­лая II один из священников с насмешкой сказал: «Как будут писать икону царя Николая, с папи­росой во рту?». Кара вскоре постигла его. В пути с ним случился инсульт, и он умер, не приходя в сознание.
Одиночество и келия - радость монаха. Если келия гонит его из себя и монаху скучно одному, то это значит, что он искушаем унынием, прилип­чивой и мучительной страстью, которую можно побороть только «выбивая клин клином» - тер­пеливым пребыванием в келий, хотя бы это было так трудно, как лежать живым в гробу; и тогда уны­ние отступит и томление души сменится чувством покоя, а в следующий раз страсть уныния будет мучить меньше.
Один пустынник любил медленно читать Иису­сову молитву. Он говорил, что в молодости спешил скорее окончить правило, а его старец, увидев, что он быстро перебирает узелки на четках, благосло­вил его выделить для правила определенные часы и читать Иисусову молитву в течение этого време­ни, не обращая внимания на количество прочитан­ных молитв. Монах послушался его совета и стал молиться более углубленно.
Некий человек скорбел, что он потерял четки, которыми благословил его покойный духовный отец. Узнав об этом, инок Виталий сказал: «Ты потерял четки, а не благословение старца». Тот спросил: «Как мне понять эти слова?». Монах от­ветил: «Ты потерял четки, сделанные из шерсти, а духовные четки - это благословение старца на непрестанную молитву. Оно не берется назад. Возьми любые четки, и благословение старца бу­дет на них».
Некий монах сказал: «Я видел, как брат, читая Иисусову молитву по четкам, спешил и пропускал узелки, и я посчитал его вором молитвы».
Старец, стяжавший благодать Духа Святого, может сделать людей в какой-то мере подобными себе, а мы, немощные иноки, общаясь с мирскими людьми, делаемся подобными им.
Старцев рядом с нами нет, потому что мы бы все равно не слушались их и тем самым приняли большее осуждение.
Однажды в храме во время богослужения я видел двух монахов; казалось, что лучи из невидимого источника падали на их лица. Прежние подвижники источали свет; теперешние монахи любят рассуждать о духовном свете: их слышно, но света не видно.
Если сравнить жизнь древних отцов по описа­нию их современников с жизнью старцев последнего столетия, то мне кажется, что подвижники нашего времени особенно нуждаются в помощи Пресвятой Богородицы и все чаще вручают своих чад покрову и молитвам Божией Матери. Мне представляется, что древние святые были возму­жавшими в боях воинами, которые идут на сраже­ние по примеру своего отца, а современные под­вижники подобны малым детям, которые ищут защиты от врагов у своей матери. Но это не значит, что перед Богом первые выше последних. В наше время монахи испытывают огромный натиск бо­гоборческой силы как непосредственно от сатаны, так и от мира, окружающего их. Поэтому Господь будет судить их по произволению их сердец. Те шли по проложенной дороге, держа друг друга за руки: кто падал, того поднимали, кто изнемогал, того несли на руках. А эти идут по топкому боло­ту почти в одиночку. Можно ли сказать, что выше тот, кто прошел дальше? И они особенно чувству­ют Материнскую любовь, полную сострадания.


Достарыңызбен бөлісу:
1   ...   14   15   16   17   18   19   20   21   22


©kzref.org 2017
әкімшілігінің қараңыз

    Басты бет