Бертольд Брехт Барабаны в ночи. Комедия



жүктеу 492.72 Kb.
бет3/4
Дата04.03.2018
өлшемі492.72 Kb.
1   2   3   4

Анна (все внимательнее к Краглеру, смотрит на Мурка брезгливо. Вполголоса). Ведь ты же пьян!

Мурк (рывком притягивает ее к себе). Покажи свое лицо! Покажи-ка зубы! Шлюха!

Краглер рывком поднимает Мурка высоко вверх. Звенят стаканы на столе, Мария беспрерывно хлопает в ладоши.

Краглер. Вы плохо держитесь на ногах, выйдите наружу, там вы можете блевать! Вы слишком сильно наклюкались. Вы сейчас упадете. (Толкает его).

Мария. Всыпь ему! Всыпь ему как следует!

Краглер. Пусть он валяется! Иди ко мне, Анна. Теперь я хочу тебя! Он хотел купить мои сапоги, но теперь я сам сброшу свою гимнастерку. Моя кожа привыкла к ледяному дождю, она стала красной и лопается на солнце. Мой ранец пуст, и у меня нет даже ломаного гроша. Я хочу тебя. Я некрасив. Мой зад совсем обледенел, но я наконец-то могу выпить. (Пьет). А потом мы уйдем. Пошли.

Мурк (совершенно обессилевший, с вяло опущенными руками, почти спокойно говорит Краглеру). Не пейте! Вы еще всего не знаете! Хватит нам ссориться. Я выпил лишнего. Но вы еще всего не знаете.

Анна (протрезвевшим голосом). Скажи ему! Что ты будешь делать? Такая, как ты есть?

Краглер (не слушает её). Не бойся, Анна! (С рюмкой вишневки в руке). С тобой ничего не случится, не бойся! Мы поженимся. Мне в жизни всегда везло.

Официант. Браво!

Госпожа Балике. Подлец!

Краглер. Кто совестлив, того обгадят птицы! Кто терпелив, того непременно сожрут коршуны. Всё это чушь.

Анна (вдруг срывается с места, падает лицом на стол). Андре! Помоги мне! Помоги, Андре!

Мария. Что с вами стряслось? Что с вами?

Краглер (с удивлением смотрит на нее). В чем дело?

Анна. Андре, я сама не знаю, мне так плохо, Андре! Я ничего не могу тебе сказать, ты не должен меня спрашивать. (Поднимает глаза). Я не могу быть твоей. Бог тому свидетель.

Краглер роняет стакан.

И я прошу тебя, Андре, чтобы ты ушел.

Тишина. В соседней комнате все тот же человек спрашивает: «Да что случилось»?

Официант (отвечает ему, полуобернувшись к двери налево). Обросший крокодиловой кожей любовник из Африки ждал четыре года, и невеста все еще хранит свою лилию. Но другой любовник, человек в лакированных ботинках, не отдает ее, и невеста, которая все еще хранит свою лилию, сама не знает, кого же ей выбрать.

Голос. Это всё?

Официант. Тут замешана и революция в газетных кварталах, и потом есть у невесты какая-то тайна, такая, которой любовник из Африки, прождавший четыре года, совсем не знает. Еще ничего не решилось.

Голос. Еще ничего не ясно?

Официант. Еще ничего не решилось.

Балике. Официант! Что это тут за сброд? Что за удовольствие хлестать тут вино в обществе разных клопов? (Краглеру). Теперь вы все слышали? Вы довольны? Заткните рот! Солнце пекло, да? Ясное дело. Африка. Так написано в книжке по географии. И вы были героем? Будет записано в книжке по истории. А вот в бухгалтерской книге ничего не записано. И значит, герой отправится обратно в Африку. Точка. Официант! Выведите вон

вот этого!

Официант берет Краглера на буксир, тот медленно и неуклюже трусит к двери. Слева от него трусцой бежит проститутка Мария.

Собачья комедия! (Так как стало слишком уж тихо, кричит вслед Краглеру). Хотели купить живое мясо? Тут вам не мясной аукцион. Захватите с собой свою красную луну и спойте-ка песенку вашим шимпанзе. На кой мне сдались ваши финиковые пальмы? И вообще, вы герой из книжки. У вас хоть метрика есть?

Краглер уходит.

Госпожа Балике. Ори, сколько влезет! Но что это с тобой стряслось, ты пьешь столько вишневки, что непременно угодишь под стол.

Балике. Почему у нее такое лицо? Белое, как бумага!

Госпожа Балике. Нет, ты только посмотри на неё, на нашу дочурку! Да что с тобой творится, прямо невиданное дело!

Анна сидит за столом молча, почти спрятавшись за гардину, со злым лицом и держит перед собой рюмку.

Мурк (подходит, к ней, нюхает рюмку). Тьфу, черт, это перец!

Она презрительно отбирает у него рюмку.

Ах, вот ты как?! Черт возьми, зачем тебе сдался перец? Ты не хочешь еще принять горячую ванну? Или сделать себе массаж? Тьфу, противно! (Плюет и бросает рюмку на землю).

Анна улыбается. Слышатся пулеметные очереди.

Бабуш (стоя у окна). Ну, держитесь, массы восстали, «Спартак» взбунтовался. Бойня продолжается.

Все замерли, чутко прислушиваются.

Третий акт.

Полёт валькирий.

Дорога в газетные кварталы. Красная стена из обожженного кирпича идет слова направо.

За нею город в слабо мерцающем свете звёзд. Ночь. Ветер.

Мария. Куда же ты бежишь?

Краглер (без шапки, с высоко поднятым воротником, насвистывая). А ты что за финик?

Мария. Не беги так быстро!

Краглер. Ты не поспеваешь?

Мария. Тебе кажется, что за тобой кто-нибудь гонится?

Краглер. Ты хочешь немного заработать? Где твоя комнатушка?

Мария. Идти туда — нехорошо.

Краглер. Да. (Хочет идти дальше).

Мария. У меня легочная болезнь.

Краглер. Что же ты бежишь за мной, как собачка?

Мария. Но твоя неве...

Краглер. Тсс. Это забыто! Зачеркнуто! Кончено навсегда!

Мария. А что ты натворишь до завтрашнего утра?

Краглер. Можно раздобыть нож.

Мария. Господи Иисусе...

Краглер. Не волнуйся, мне не нравится, что ты так кричишь, ведь можно раздобыть и вина. Я попробую смеяться, если это тебе больше нравится. Скажи, ты, наверно, начала промышлять своим ремеслом еще до конфирмации? Забудь об этом! Ты куришь? ( Смеется). Пошли дальше!

Мария. В газетных кварталах стреляют.

Краглер. Может быть, мы им там пригодимся.

Уходят оба. Ветер.

Двое мужчин идут в ту же сторону.

Первый. Я думаю, давайте здесь.

Второй. Неизвестно, успеем ли мы там...

Они мочатся.

Первый. Пошли.

Второй. Черт! Это на Фридрихштрассе!

Первый. Там, где вы разбавляли поддельный метиловый спирт!

Второй. От этой луны можно сойти с ума!

Первый. Особенно тому, кто продавал табак с крошками!

Второй. Да, я продавал табак с крошками. А вы сдавали людям в наем крысиные норы!

Первый. Вам от этого не легче!

Второй. Что ж, не меня одного вздернут!

Первый. Вы знаете, как поступали большевики? Покажите руку! Мозолей нет. Пиф-паф.

Второй смотрит на свою руку.

Пиф-паф. Вы уже смердите!

Второй. О Боже!

Первый. Вот будет номер, если вы отправитесь домой вот в этой фетровой шляпе!

Второй. Да вы и сами тоже в фетровой!

Первый. Но со складкой, мой дорогой.

Второй. Подумаешь! Да я мигом продавлю свою шляпу.

Третий. Ваш крахмальный воротничок хуже намыленной веревки.

Второй. Он живо размякнет от пота. Зато на вас лакированные ботинки.

Первый. А ваше брюхо!

Второй. Ваш голос!

Первый . Ваш взгляд! Ваша походка! Ваша осанка!

Второй. Да, меня за это повесят, но у вас — лицо человека, окончившего среднюю школу!

Первый. У меня ухо изувечено и оцарапано пулей, милостивый государь!

Оба уходят. Ветер. Слева появляется вся кавалькада валькирий.

Анна бежит стремглав. Рядом с ней во фраке, но без шляпы, официант Манке из бара «Пиккадилли», который держится как пьяный. За ними идет Бабуш, который тащит Муркa, хмельного, бледного и опухшего.

Манке. Неужели вы все еще не поняли? Его нет, его унесли прочь! Городские кварталы уже, должно быть, поглотили его! Стреляют где угодно, и может случиться что угодно возле редакций газет, именно в такую ночь, его, может быть, даже застрелили. ( Упорно, как пьяный, убеждает Анну). От стрельбы можно убежать, но можно и остаться на мостовой. Во всяком случае, через час уже никто его не отыщет, он без следа пропадет, как клочок бумаги в воде. Лунный свет ударил ему в голову. Он побежит за первым встречным барабанщиком. Идите! Спасите того, кто был и остался вашим возлюбленным.

Бабуш (кидается навстречу Анне). Стойте, валькирия! Куда это вы, сейчас так холодно, и дует ветер, а он бросил якорь в какой-нибудь пивной. (Передразнивает официанта). Он прождал целых четыре года, а теперь его никто не может отыскать.

Мурк (сидя, на камне). Никто, ни одна душа.

Бабуш. Посмотрите-ка вот на это существо!

Манке. Что мне за дело до него! Подарите ему пальто!

И не теряйте времени! Он, прождавший четыре года, теперь бежит быстрее, чем летят эти облака! Он умчался прочь быстрее ветра!

Мурк (вяло). Они выплеснули в пунш какую-то краску. Надо же, именно теперь, когда все готово! Белье куплено, квартира снята. Пойдемте ко мне, Баб!

Манке. Чего вы стоите столбом, как жена Лота? Здесь не Гоморра. Вам но нраву это пьяное ничтожество? Неужели вы иначе не можете? Белья, что ли, вам жалко? Неужели это важнее, чем облака?

Бабуш. Вам-то что до всего этого? Вам-то зачем облака? Вы же официант!

Манке. Что мне до этого? Звезды сходят со своего пути, если хоть один человек безразличен к подлости! ( Хватает себя за горло). Меня ведь тоже гонят вон! У меня тоже подкатывает к горлу! Нельзя быть мелочным, когда человек промерзает до самого сердца!

Бабуш. Что вы сказали? До самого сердца? Где вы это вычитали? Говорю вам: до самой зари в газетных кварталах будет слышен какой-то бычий рев. Там будет бесноваться шваль, которая верит, что настало время платить по старым счетам.

Мурк (встал, хнычет). Куда ты меня таскаешь в такой ветер? Мне так скверно. Куда ты все бежишь? Почему? Ты мне нужна. Тут дело не в белье.

Анна. Не могу.

Мурк. Не могу держаться на ногах.

Манке. Сядь! Нe тебе одному плохо. Дело дрянь. С отцом вот-вот будет удар, пьяная мамаша-кенгуру плачет. Но дочь уходит на свою квартиру. К любовнику, который ждал четыре года.

Анна. Не могу.

Мурк. Свое белье ты приготовила. И мебель уже в квартире.

Манке. Белье отглажено, а невесты нет.

Анна. Белье куплено, я сама уложила его в шкаф, сорочку за сорочкой, но больше оно мне не нужно. Комната нанята, и уже висят занавески, и степы обклеены обоями, но вернулся тот, у которого нет башмаков, и только один старый пиджак, изъеденный молью.

Манке. И его заглотали газетные кварталы! Его ждут забулдыги в своем салоне! Ночь! Нищета! Подонки! Спасите его!

Бабуш. Ну, что ж, разыграем пьесу: «Ангел в портовых кабаках»!

Манке. Да, ангел!

Мурк. И ты хочешь туда? В Фридрихштадт? Тебя не удерживает ничего?

Анна. Я ничего не знаю.

Мурк. Ничего? А вот «о нем» ты не хочешь подумать?

Анна. Нет, больше не хочу.

Мурк. «Его» ты больше не хочешь?

Анна. Это капкан для меня.

Мурк. Но ты из капкана вырвалась?

Анна. Он меня выпустил сам.

Мурк. Твой ребенок тебе безразличен?

Анна. Он мне безразличен.

Мурк. Потому что вернулся тот, у которого нет даже пиджака?

Анна. Таким я его не знала!

Мурк. Да это вовсе не он. Таким ты его не знала!

Анна. Он стоял среди вас всех, как большой зверь. И вы его били, как зверя.

Мурк. И он ревел, как старая баба!

Анна. И он ревел, как баба.

Мурк. И смылся и бросил тебя одну1

Анна. И он ушел и бросил меня одну!

Мурк. И с ним было покончено!

Анна. С ним было кончено!

Мурк. Он ушел...

Анна. Но когда он ушел, и с ним было все кончено...

Мурк. Ерунда, все это ерунда!

Анна. За ним поднялся вихрь, и подул легкий ветер, и он вдруг усилился, и стал сильнее всего па свете, и вот я ухожу прочь, и вот я иду за ним, и теперь все кончено с нами, и с ним и со мной. Ведь я не знаю, куда он девался. Знает ли Бог, где он? Как велик этот мир, и где он? (Она спокойно смотрит на Манке и говорит ему беспечно). Идите в ваш бар, благодарю вас, и приведите его туда! А вы, Баб, ступайте со мной! (Убегает направо).

Мурк ( брезгливо). Куда она девалась?

Бабуш. Теперь, парень, полет валькирий окончен.

Манке. Любовник пропал без вести, но возлюбленная спешит за ним на крыльях любви. Героя положили на лопатки, но уже все готово для его вознесения в рай.

Бабуш. Но любовник одним ударом сбросит возлюбленную в сточную канаву и с радостью отправится прямо в ад. Эх вы, романтическая студентка!

Манке. Она уже удаляется прочь, спеша в газетные кварталы. Она еще еле заметна, как белый на рус, как чистая идея, как последняя строфа, как опьяненный лебедь, пролетающий над водами...

Бабуш. Что же будет с этим захмелевшим кленом?

Манке. Я останусь здесь. Сейчас холодно. Когда станет еще холоднее, они вернутся. Вы ничего не знаете, потому что вы не знаете, в каком она положении! Пусть бежит! Две сразу ему не нужны. Он покинул одну, а две за ним увязались. (Смеется).

Бабуш. Ей-богу, она сейчас исчезнет, как последняя строфа! (Вперевалку уходит за ней).

Манке (кричит ему вслед). Пивная Глубба, Шоссештрассе! С ним проститутка, которая постоянно торчит в пивной Глубба! (Снова широко разводит руки, с важностью). Революция поглотила их, найдут ли они сами себя?

Четвёртый акт.

Заря взойдёт.

Небольшая пивная. Глубб, бармен в белом, поет под гитару « Легенду о мертвом солдате». JI а а р и пьяный брюнет не сводят с него глаз. Приземистый, коренастый человечек по фамилии Бультроттер читает газету. Официант Манке, брат Манке из « Пиккадилли-бара», пьет с проституткой Августой , и все курят.

Бультроттер. Я желаю пить шнапс и не желаю слушать о мертвом солдате, я желаю читать газету, а мне для этого нужен шнапс, иначе я не понимаю ни строчки, черт побери!

Глубб (холодным, стеклянным голосом). Вам здесь неуютно?

Бультроттер. Да, и к тому же сейчас — революция.

Глубб. О чем это вы? В моей пивной подонки усаживаются поуютнее, а Лазарь поет свою песню.

Пьяный брюнет. Я подонок, а ты Лазарь.

Входит рабочий, идет к стойке.

Рабочий. Здорово, Карл.

Глубб. Ты спешишь?

Рабочий. Ровно в одиннадцать, на площади Гаузфогтей.

Глубб. Пустые слухи.

Рабочий. На Ангальтском вокзале с шести часов засела дивизия гвардейских стрелков. В «Форвертсе» пока еще все в порядке. Нынче, Карл, нам может пригодиться твой Пауль.

Тишина.

Манке. Обычно здесь помалкивают о Пауле.



Рабочий (расплачивается). Сегодня день необычный. (Уходит).

Манке (Глуббу). А в ноябре разве было обыкновенное время? Вам надо взять в руки штангу, и тогда вы почувствуете на пальцах что-то липкое.

Глубб (холодно). Что угодно этому господину?

Бультроттер. Свободы! (Снимает пиджак, отстегивает крахмальный воротничок).

Глубб. Полиция запрещает пить без пиджака.

Бультроттер. Реакционер!

Манке. Они репетируют «Интерпациопал» на четыре голоса с тремоло. Свобода! Это, наверно, значит, что человеку в крахмальных манжетах велят вымыть отхожее место?

Глубб. Они крушат вдребезги фанеру, отделанную под мрамор.

Августа. А что, разве этим, в белых манжетах, зазорно вымыть уборную?

Бультроттер. Эй, парень, тебя надо к стейке!

Августа. Тогда пусть эти, в белых манжетах, перестанут ходить в сортир.

Манке. Августа, не выражайся.

Августа. Эй, постыдитесь, свиньи, вам надо выпотрошить кишки, вас, которые в белых манжетах, надо вздернуть на фонарях! Фрейлейн, прошу вас, уступите дешевле, мы проиграли войну! Нечего заниматься любовью, если карман в дырах, и нечего воевать, если не умеете! Снимите ноги со стола, тут дамы! С какой стати мне нюхать ваши потные ноги, негодяй!

Глубб. У него манжеты вовсе не белые.

Пьяный брюнет. Что это там так громыхает?

Манке. Пушки!

П 1. я и ы й б ]) ю н е т (улыбается натянутой, улыбкой). Что это там так звякает?

Глубб бежит к окну, рывком отворяет его, они слышат, как по улице проезжают пушки. Все — у окна.

Бультроттер. Вот они какие — майские жуки!

Августа. Господи боже, куда это они едут?

Глубб. К зданиям газет, девчонка! Это все читатели газет. (Закрывает окно).

Августа. Господи боже, кто это там в дверях?

Краглер, скользя на подошвах, как пьяный, появляется в дверях.

Манке. Вы, должно быть, кладете под дверью яйца?

Августа. Кто ты такой?

Краглер (злобно ухмыляясь). Никто!

Августа. У него по лицу льется пот. Ты что, бежал?

Пьяный брюнет. У тебя, наверно, понос?

Краглер. У меня нет поноса.

Манке (глядя на него через стол). Ну, парень, выкладывай, чего ты там нашкодил. Я такие рожи знаю.

Мария (появляется из-за его спины). Он никак не нашкодил. Я пригласила его, Августа, ему негде ночевать. Он был в Африке. Садись.

Краглер по-прежнему стоит в дверях.

Манке. Был в плену?

Мария. Да, и пропал без вести.

Августа. Без вести?

Мария. Да, и в плену. А они тем временем увели у него невесту.

Августа. Ну что ж, иди к маме Августе. Садись, артиллерист. (Глуббу). Пять двойных стаканчиков вишневки, Карл!

Глубб наливает пять стаканов, а Манке ставит их на столик.

Глубб. У меня на прошлой неделе увели велосипед.

Краглер подходит к столику.

Августа. Расскажи-ка нам про эту Африку!

Краглер не отвечает, но пьет.

Бультроттер. Выплюнь это вино. Хозяин бара — красный.

Глубб. Кто?

Бультроттер. Красный.

Манке. Послушайте, господин, ведите себя прилично. Здесь нет красных, запомните.

Бультроттер. Хорошо, если так.

Августа. А что ты делал там, за морем?

Краглер (обращаясь к Марии). Стрелял неграм в брюхо. Мостил дороги. Говоришь, у тебя что-то с легкими?

Августа. А долго ли?

Краглер (снова Марии). Двадцать семь.

Мария. Месяцев.

Августа. А раньше?

Краглер. Раньше? Лежал в окопе, на сырой глине.

Бультроттер. И что вы там делали?

Краглер. Воняли.

Глубб. Да, там-то можно было бить баклуши сколько вздумается.

Бультроттер. А в Африке, каков там народец?

Краглер молчит.

Августа. Не хамите.

Бультроттер. Когда вы вернулись домой, ее не было, не так ли? Вы, чего доброго, думали, что она каждое утро ходит к казармам и ждет вас там возле сторожевой будки?

Краглер (Марии). Дать ему по морде?

Глубб. Нет, пока не надо. Но ты можешь завести оркестрион. Это я тебе позволяю.

Краглер (встает, покачиваясь, и отдает честь). Слушаюсь. (Он идет и заводит оркестрион).

Бультроттер. Сантименты.

Августа. Он как труп — уже ничего не понимает. Он пережил сам себя.

Глубб. Да, да-да. С ним поступили немножко несправедливо. Но ничего, все перемелется.

Бультроттер. Вот оно что, вы, стало быть, не красный. Глубб, скажите-ка, разве я но слыхал о вашем племяннике?

Глубб. Слыхали, наверно. Только не в этой пивной.

Бультроттер. Нет, не в этой пивной. У Сименса.

Глубб. И недолго.

Бультроттер. У Сименса, и недолго. Он был там токарем, но недолго. Был токарем у Сименса до ноября, а?

Пьяный брюнет

(который до сих нор только смеялся, поет)

Убиты все мои братья,

Курилка жив, как и встарь.

Я был красным, хотел бунтовать я,

В ноябре, а нынче январь.

Глубб. Господин Манке, этот господин не желает никого обидеть. Позаботьтесь о нем.

Краглер


( подхватил Августу и пляшет с ней по комнате)

Яйцо у повара слямзил

Какой-то лохматый пес.

А повар схватил свою сечку

И башку ему начисто снес.

Пьяный брюнет (содрогаясь от смеха). Был токарем, но недолго.

Глубб. Прошу вас, не бейте моих стаканов, артиллерист!

Мария. Сейчас он напился. Сейчас ему полегчало.

Краглер. Полегчало ли ему? Утешься, Брат Пивной Бочонок, и скажи: такого не бывает.

Августа. Ты выпей сам.

Пьянный брюнет. Разве здесь не говорили о вашем племяннике?

Краглер. Разве свинья что-нибудь значит для Коспода Бога, сестра Проститутка? Ничего.

Пьяный брюнет. Только не в этой пивной.

Краглер. Как же иначе? Разве можно отменить армию или Господа Бога? Разве можешь ты, господин красный, отменить пытки, и такие пытки, которым люди обучили самого дьявола? Ничего этого ты не можешь отменить, но ты можешь разливать шнапс. А потому пейте, и заприте дверь, и не впускайте сюда ветер, который тоже зябнет, а подбросьте в печку дров!

Бультроттер. Хозяин говорит, что с тобой обошлись немножко несправедливо, но все это перемелется.

Краглер. Перемелется ли? Ты сказал «несправедливо», брат мой красный? Но что это за слово? Люди придумывают вот такие мелкие словечки и пускают их на воздух, как пузыри, чтобы потом можно было спокойно лечь спать, потому что так и так все перемелется. И большой брат бьет меньшого по морде, и жирный снимает жирную пенку с молока, и все порастет быльем.

Пьяный брюнет. Как насчет племянничка? О котором здесь не говорят!

Краглер.


И псы схоронили беднягу,

От имени местных собак

Поставили камень могильный,

Н а котором написано так:

«Яйцо у повара слямзил»…

А потому устраивайтесь поуютнее па этой маленькой звезде, здесь холодно и чуточку темно, господин Красный, и мир слишком стар для лучших времен, а на небе, мои дорогие, все квартиры уже сданы внаем.

Мария. Что же нам делать? Он говорит, что хочет идти в газетные кварталы, там заварилась каша, но что там такое, в газетных кварталах ?

Краглер. В бар «Пиккадилли» едут дрожки.

Августа. И на дрожках — она?

Краглер. И на дрожках — она. У меня совсем обыкновенный пульс, можете пощупать. ( Протягивает руку, пьет вместе с остальными).

Мария. Его зовут Андре.

Краглер. Андре. Да, меня звали Андре. (Все еще трогает свой пульс с отсутствующим видом).

Лаар. Это были сосенки, совсем невысокие.

Г л у б б. А вот и камень начал бормотать.

Бультроттер. И ты торговал ими, глупая голова?

Лаар. Я ?

Бультроттер. Это насчет банка. Очень интересно, Глубб, но только не в этом баре.

Глубб. Вас оскорбили? Н о ведь вы можете владеть собой. Отлично, пусть другие владеют вами. Будь спокоен, когда они сдирают с тебя кожу, артиллерист, иначе она лопнет, а другой у тебя нет. (Моет стаканы). Да, вы немножко оскорблены. Вас

рубили на мясо саблями, расстреливали из пушек, слегка обгадили

и немножко оплевали. Ну, и что ж тут такого!

Бультроттер (кивает на стаканы). Зачем еще мыть их, они и так чистые.

Пьяный брюнет. Умой меня, господин, чтобы я стал белым! Умой меня, чтобы я стал белым, как снег!

(Поет).

Убиты псе мои братья,

Курилка живет, как и встарь.

Я был красным, хотел бунтовать я

В ноябре, а нынче январь.

Глубб. Ну, и хватит.

Августа. Вы трусы!

Продавщица газет (в дверях). «Спартак» в газетных кварталах! Красная Роза держит речь под открытым небом в Тиргартене! До каких же пор будет бунтовать сволочь? Где же

армия? Десять пфеннигов, господин артиллерист. Где же армия? Десять пфеннигов. ( Уходит, видя, что покупателей нет).

Августа. А Пауля все нет!

Краглер. Там опять свистят?

Глубб (закрывает буфет, вытирает руки). Бар закрыт.

Манке. Уходи, Августа! Это не про тебя сказано, но и ты

тоже уходи! (Бультроттеру). Что с вами, господин? Две марки шестьдесят.

Бультроттер. Я бывал на Скагерраке, и это тоже мало было похоже на брачную ночь.

Все встают.

Пьяный брюнет

(обняв Марию, поет)

Каналья, мой ангел, как преданный пес,

Плыла ты со мной через море слез.

Краглер. Пошли штурмовать газеты!

Яйцо у повара слямзил

Какой-то лохматый пес,

А повар схватил свою сечку

И башку ему начисто снес.




Достарыңызбен бөлісу:
1   2   3   4


©kzref.org 2019
әкімшілігінің қараңыз

    Басты бет