Биография Рудольфа Штейнера Post scriptum часть первая. Годы ученичества



жүктеу 4.5 Mb.
бет1/22
Дата29.03.2019
өлшемі4.5 Mb.
түріБиография
  1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   22


С. Риуэ-Короз

Эпопея Духа XX-го века.

Биография Рудольфа Штейнера

С О Д Е Р Ж А Н И Е


Введение

    Post scriptum


ЧАСТЬ ПЕРВАЯ. Годы ученичества

I. Детство

II. Юность

ІІІ. Венские друзья

ІV. По путям Гёте

    Пра-идея

V."Философия свободы" или Краеугольный камень

VI. Первое приближение к науке: "Знакомые незнакомцы"

VII. Второе приближение: Встреча с Геккелем

VIII. Третье приближение: Знакомство с Ницше

IX. Отъезд из Веймара

X."Литературный журнал"

XI. Народный университет

XII. Внутренний опыт переживания Христа


ЧАСТЬ ВТОРАЯ. Начало дела учителя

XIII. Теософская перспектива

XIV. Основания науки о духе

XV. Слияние с делом

XVI. Ясновидение и управляемое исследование

XVII. Каким его видели

XVIII.В Париже в 1906 году

XIX. "Разоккультировать оккультное"

XX. То, что предвидел Розенкрейц:

    А. Западный оккультизм.

    В. Усиленное сознание.

    С. Ось эволюции: вступление Христа

XXI. Три конгресса
ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ. Осуществление

XXII. Антропософское общество

ХХІІІ. Посланник духа

ХХІV. Драмы-Мистерии в Мюнхене

    Художественные мастерские

    Летние празднества

XXV. "lohannes - Bau" (Иоханнес-Бау - Иоанново здание)

XXVI. Август 1914 года

XXVII. Мастер свершения

XXVIII. "Дом слова"

XXIX. От Иоаннова здания к Гетеанума

XXX. Распад 1917 года и духовное решение

XXXI. Борьба за Трехчленность

ХХХІІ. Испытание огнем

ХХХІІІ. Новый краеугольный камень

XXXV. Импульс Михаила

XXXVI. Чтобы все исполнилось

Приложение 1. Хронологические данные

Приложение 2. По поводу рукописей Барра

Примечания

 

 


ВВЕДЕНИЕ


 

"Подлинная деятельность Рудольфа Штайнера откроется только тому историку, который будет призван написать историю этой величественной жизни. Только тогда поймут с глубоким удивлением все то, что эта жизнь незаметно свершила для всего человечества, какое основание для будущего развития положил этот вдохновенный ум в момент, когда наш век углублялся в мертвенную пустыню материализма".

Христиан Моргенштерн


Рудольф Штайнер! Кто из людей XX века был так почитаем своими последователями, и так поносим своими хулителями, защищаем одними и преследуем насмерть другими в той мере, в какой это выпало ему на долю? Его жизнь - это духовная эпопея. Эпической была и борьба вокруг его имени. Обширная литература на немецком и английском языках свидетельствует об этом. Личные воспоминания, комментарии, выдержки из его сочинений, вперемешку с еще не остывшей полемикой.

Во Франции, за исключением нескольких статей, разбросанных но разным журналам, еще почти ничего не существует. Широкой публике мало знаком образ этого предтечи будущего, вставшего на пороге XX века. Однако, среди людей, наиболее осведомленных о глубоких течениях современной мысли, некоторым известно, что его идеи обращаются в крови эпохи и его влияние несомненно, хотя и безымянно присутствует в тысячах проявлений нового духа времени. Почему же среди одних - незнание, среди других - тайный заговор молчания? Почему имя Рудольфа Штайнера сознательно замалчивается, хотя он находится у истока идей и понятий, которые воплотились в жизнь в формах искусства, сегодня утвердившихся, в технических процессах, у него заимствованных? Потому что Рудольф Штайнер совершенно выходит из рамок и нарушает правила, установленные эпохой. Он "видящий мыслитель". Рациональные мыслители испытывают священный ужас перед сверхчувственными откровениями, которые они априорно определяют как иррациональные. Мистики не знают, как им применить его философскую мысль. Церковники путаются силы его видений, не входящих в ортодоксальные представления.

"Если бы он не был оккультистом, - говорит Габриель Трарьё, - Рудольф Штайнер считался бы выдающимся философом, об этом говорит его "Философия свободы" и его "Этюды о Гёте". Если бы он не был оккультистом, то сегодня была бы отдана дань социологу, ученому, гениальному психологу, которым он является, вдохновителю школ, клиник, обновленного театрального искусства, искусства слова, жеста, форм и красок... Несомненно, но ... он находится по другую сторону баррикады. Он видит существа и вещи в сверхчувственной реальности, нам не известной. Духовный мир, в котором он движется так же свободно, как мы в своих домах и улицах, для нас закрыт и кажется с первого взгляда не поддающимся контролю наших теперешних чувств и разума, на них основанного.

В то же время широта его взгляда внушает недоумение и тревогу. Эту универсальную компетенцию не признают здравой, тогда как расчлененность привычного знания обеспечивает возможность его контролировать.

И, однако, то, что он утверждает, то, чему он учит, оказывается верным, благодетельным и плодотворным, будучи перенесено в сферу практической деятельности.

В чем же кроется трагическое противоречие? В начале века, который принес человеческому сознанию одно из самых глубоких потрясений в его истории, появляется человек, в котором уже теперь пред осуществлены способности, могущие вывести за пределы кризиса. Этот человек черпает непосредственно из вечных источников той мудрости, без которой человеческая жизнь не может обойтись безнаказанно. Но столь необычная судьба делает этого человека одиноким в собственной среде. Он говорит языком, который может быть понят тогда, когда, следуя за ним, другие смогут его расшифровать. Он вынужден прокладывать свою собственную борозду в сознании своих современников. Он не популярный автор, в котором отражается эпоха, но провозвестник будущего, вызывающий беспокойство тем, что для него еще нет ни мерила, ни определения. Самый серьезный упрек, подлинный крик сердца, который бросают ему не признающие его: "немыслимо обладать способностями, о которых он говорит; если бы они были доступны человеку, почему же мы их не имеем?"

Правда, в наше время признают существование людей, обладающих сверхнормальной чувствительностью. Их признают, к ним прибегают в нужные минуты, но они вызывают беспокойство. Через них проявляются феномены, природа которых нам не ясна. Мы даже не способны разобраться в различных видах ясновидения, - того, что открывает глухие просветы ниже порога сознания, и того, что зажигает сверхсознанием высокое пламя духа. Гадалка, обладающая двойным зрением, например, не может его объяснить, да и слишком часто оно дается ценой потери физического и духовного равновесия. Что же касается ясновидящих, которые достигают грандиозных видений, подобных видениям Сведенборга или Вильяма Блэка, то они включают столь странные и необъяснимые элементы, что они отпугивают тех, кто увлекся было их красотой. Невозможно разобрать, где сияние истины, а где личное творчество автора.

Это недоверие и беспокойство вызывается нашим неведением в области сверхчувственного. Если бы у нас был какой-либо критерий, мы чувствовали себя свободнее.

В момент появления Рудольфа Штайнера казалось, что еще не возможно внести ясность научного метода в непосредственное познание духовного.

Сегодня эта вера пошатнулась. Элементы науки о сверхчувственном начинают медленно проникать в круг современных понятий. Они уже пускают ростки в философии. Может ли дух быть познан, осмыслен, понят? Эти вопросы начинают приобретать все больший смысл, и если мы начинаем давать утвердительный ответ на них, то это заслуга Рудольфа Штайнера. Возможно, что еще не везде отдают себе в этом отчет. Судьба вдохновителей, подобных ему, быть отрицаемыми в целом и обкрадываемыми в деталях. Время, однако, открывает их учение и выявляет могучую руку, держащую ключ от всего знания. Изучая постепенное развитие духовной науки, придется рано или поздно признать, что её основание заложено Рудольфом Штайнером. Его деятельность глубоко связана с судьбами XX века.

Он начинает своё учение в 1900 году и будет продолжать и развивать его в течение четверти века, до своей смерти 30 марта 1925 года. Но, может быть, только к концу того века, в который он вдохнул зарождающийся дух, люди разовьются настолько, что достигнут высоты поставленных им задач.

Сверхмерность, которая изолировала его среди его современников, была причиной того, что они не могли отвести ему должного места; она же вызвала клевету и ложные легенды, составляющие значительную часть того, что было написано за или против основателя антропософии.

Мы не собираемся здесь ни поучать доктрине, ни проповедовать, ни опровергать, мы просто хотим дать понять. Мы задались целью писать не апологию, а документальный рассказ, опирающийся на факты, даты, тексты, которыми мы располагаем. Мы надеемся этим способствовать тому, чтобы личность Рудольфа Штайнера вышла из легенды и вошла в историю. Только там она встанет во весь свой рост.

Для того, чтобы лучше следовать за ходом его жизни, мы были вынуждены, в той мере, в которой это было возможно, оставить в стороне изложение самого учения. Иначе повествование разрослось бы до размеров энциклопедии. Это же желание идти за последовательным ходом событий и за нитью судьбы заставило нас иногда придавать больше важности внешним событиям, чем они имели в глазах этого прокладывателя новых духовных путей. Это имело место, например, в теософском эпизоде. Его историческое развитие придало ему в нашем рассказе большее значение, чем он, возможно, имел для самого Штайнера, так как главной целью, привлекавшей его внимание в течение тех лет, которые связывают его с Теософским обществом, являлось его духовное учение, возможность его передачи людям. Мы не могли забыть, что в его жизни духовный опыт являлся стимулом действия, и должны были восстановить равновесие главами, исключительно посвященными раскрытию его внутренней жизни.

Мы опирались документально, главным образом, на писание самого Рудольфа. Штайнера, считая, что он один умел выковывать слова, годные для описания его внутренних переживаний, столь новых. Мы нигде не встречали в них описаний личной жизни, не потому, что он ее скрывал, но потому, что она была доведена до минимума и совершенно исчезла ко времени начала его служения, когда он принадлежал всем, кроме самого себя. Каждое его действие ткало историю духовного движения, которое он возглавлял, каждое его слово что-то вносило в его учение.

Его ученики узнавали о его прежней жизни из кратких замечаний, которые вызывались теми или иными обстоятельствами. Его учение возвышалось на тысячу локтей над частностями национального и семейного характера. Узнать его как человека, чтобы понять его учение, так же мало казалось необходимым его ученикам, как если бы их учитель свалился с неба. Во всяком случае, ничего из того, что он открывал своим слушателям, не могло быть объяснено его физическим происхождением.

Но его оппоненты думали иначе. Не имея возможности судить о нем по его духовным способностям, для оценки которых у них не существовало необходимых органов, они старались добраться до него в его частной жизни. Смотря по окружающей обстановке, из него делали то опасного вольнодумца, то реакционера, еврея для нацистов, фанатичного христианина для евреев, иезуита для буддистов, материалиста для христиан.

На нападки, касавшиеся его происхождения, его прошлого, приходилось отвечать фактами, предъявлять послужной список или свидетельство о крещении. В конце концов, он был вынужден говорить о себе, чтобы восстановить истину. Эти же причины побудили его взяться за автобиографию, которую он начал писать в последние месяцы своей жизни и оставил незаконченной. Он в ней о себе не "рассказывает", только упоминает по отношению к той или иной среде, в которой он вращался, к друзьям, с которыми он виделся, к людям, с которыми встречался, настаивая в том, что его касалось, только на происхождении его представления о мире. Автобиография прервалась, примерно там, где кончается вторая часть нашей книги. Кроме его автобиографии, мы обратились к его корреспонденции, которую начинают собирать и публиковать, к его писаниям и лекциям, где проскальзывают какие-либо скудные сведения о нем. Мы так же использовали страницы рукописей, еще не изданных которые посмертная воля Эдуарда Шюре отдала в наше распоряжение3.

Вы найдете в дополнении перечень главных биографических работ, посвященных нашему автору. Следует особо упомянуть значительную работу Г. Ваксмута "Geburt der geisteswissenschaft" ("Рождение духовной науки"), настоящую хронику деятельности Рудольфа Штайнера с момента начала его служения, затем личные воспоминания о взаимоотношениях с ним его учеников. Эти "встречи" являются драгоценными непосредственными свидетелями.

С особым рвением разыскивали мы те цитаты, где Рудольф Штайнер говорил сам. Читая одну за другой эти фразы, выделенные курсивом в нашем тексте, можно в нем уловить как бы во второй, внутренней и более насыщенной книге, - личный отголосок автора, что всегда является желанием каждого читателя биографий.
POST-SCRIPTUM
Всего двадцать лет протекло со времени публикации предисловия в 1951 году. Эти годы только подчеркнули те тени и тот свет, которые оно отмечало.

Тени? - Все тот же остракизм существует во Франции относительно Рудольфа Штайнера. Упорно не хотят знать эту личность, выходящую за обычные рамки. Если о нем и упоминали кое-где во французской прессе, то лишь для того, чтобы, скользнув беглым взглядом, определить в нем лунатическую личность, вегетарианца, феминиста (?), или же специалиста в области педагогики, архитектуры, медицины, перевоспитания, сельского хозяйства... Обнаружить весь его размах потребовало бы слишком много времени. "Дайте же мне в нескольких словах его главные идеи" - просят наиболее благожелательные. Но никакой поверхностной формулы предложить нельзя... и до сего дня ни одному французскому мыслителю не пришло в голову провести самому то огромное методологическое исследование, которое позволило бы постичь многообразную плодотворность Антропософии.

Свет? - С течением времени дело является возросшим. По мере того, как в обществе, пораженном злокачественной опухолью, возникают предсказанные ему разрушения, плоды антропософской деятельности, вдохновленные Рудольфом Штайнером, делаются явными и заметными. Над этим стоит поразмыслить.

Если бы он сам был всего лишь необычайным феноменом, редкостным и преходящим, если бы влияние его было только личным, то через пятьдесят лет после его смерти дело его обратилось бы в прах... Но мы видим, что оно не только не утратило своего значения, но более современно, чем когда-либо. Итак, не предвосхищало ли оно будущего? Не полагало ли предпосылок для нового познания человечности? Не содержало ли противоядия той отраве, которую, под видом прогресса, материализм начинал внедрять в современную науку о человеке?

На первый взгляд, однако, стремление человечества, казалось бы, приняло направление, диаметрально противоположное направлению антропософии. Впечатляющие достижения последних десятилетий прямо противоречит всему, чему она учит. Чтобы в этом убедиться, достаточно напомнить наиболее выдающиеся из них:

Рудольф Штайнер говорил, что прогресс в познании космоса состоял бы прежде всего в постижении духовной сущности каждой из окружающих нас планетарных сфер, так как видимое в небе светило является в действительности лишь физическим уплотнением, как бы "опознавательным" знаком. Для того, что бы постичь происхождение и роль планет, надо изменить свой образ мышления, развить в себе скрытые силы, чтобы снова пережить предшествующие этапы развития и, выйдя за рамки современных земных условий, достичь слияния с космической мыслью.

Однако добиваются именно материальных полетов, чисто физической победы над космосом. В его пространство забрасываются тела, сделанные из земных материалов; эти тела, остающиеся изолированными, ограниченными в пространстве, вклиниваются в него так же, как и образ мышления тех, кто рассчитал их путь и кто остается неспособным воспринять явления, качественно иные, чем на земле. Неудивительно, что к этому сугубо земному образу мышления, к которому систематически сводят жизнь космоса, обращаются расчеты политиков, озабоченных мыслью о лунных территориях, которые, например, могли бы быть присоединены и служить базой для баллистических подвигов. Вместо того, чтобы человеческое мышление развивать до мышления космического, сам космос сводят к понятиям, пригодным лишь для того, чтобы воспринимать утилитарную сторону вещей.

По учению Рудольфа Штайнера, человеческая мысль может стать орудием "нового ясновидения". Первым условием для этого будет ее расширение и усиление. Этим будет достигнута ясность сознания, определяющая всю ценность духовных исследований. Человеческая мысль сроднится с творческим деянием, "измыслившим" вселенную. Она сольется с явлениями жизни. Например, она будет следовать за этапами метаморфозы, какую бы форму не приняли внешние изменения. Воссоздавая таким образом единство вещей, она будет обладать общим, целостным и соответствующим настоящему времени видением Идеи. Отныне она осознает ее как космическую силу, как силу, которая "мыслит в себе". И наши мозговые рассуждения по сравнению с этими вечными и живыми идеями, предстанут теневыми образами, схемами.

Однако изобретен электронный мозг, цифровая электронная вычислительная машина, которая манипулирует этими схемами и этими тенями. Она мгновенно получает формулы, подлинные технические шедевры. Но утрачено сознание того, что феномен мысли в человеке происходит от сверхчувственной Идеи; он угасает, производя физические и Подфизические колебания, которые воспринимает нервная система. В извилинах мозга эти тени истинной мысли уже мертвы. Электронная машина регистрирует только мертвую мысль; да она поэтому и может ее зарегистрировать и зашифровать, что она мертва. Но эти извилины - что их начертало? Эти тени - чем они отброшены? Космическая Идея, которую воспринимает живая мысль, иной природы, чем электронная машина; эта последняя может лишь перемалывать прах рассуждений, связанных с земными условиями; она сама - лишь порождение этой суб-продукции мысли.

"Человечество переступит порог..." - заявлял Рудольф Штайнер, утверждая, что "новое ясновидение" по указанному им методу открыло бы для человеческого сознания восприятие сверхчувственных явлений. Ибо человек не заключается полностью в том физическом существе, которое воспринимают наши чувства. Так же, как он принадлежит земле своим телом, он принадлежит всемирной душевности своей душой, а духом своим - Божественному разуму. Если он не воспринимает этого своими телесными чувствами, приспособленными для физического мира, то это потому, что он не умеет пользоваться теми другими органами, и остатки и зачатки которых одновременно содержатся в его душе и духе. Пусть он их упражняет, и иные "миры" откроются для него; он переступит порог и станет гражданином этих миров столь же сознательно, сколь с помощью своих физических чувств он - гражданин Земли.

Однако галюциногены, включая и те, которые изготовляются в биохимических лабораториях, предоставляют этот "период порога" в большей или меньшей степени, смотря по тому, какие средства употреблены - успокаивающие или стимулирующие.

Таким образом искусственно создается то разъединение между чувственным и сверхчувственным, которое должно было происходить под властью и ответственностью сознания. В результате, действительно, возникают сверхчувственные восприятия, которых, очевидно, многие жаждут в наши дни. Но они остаются всего лишь галлюцинациями, если не опираются на сознательное Я, способное как вызвать так и прекратить видение, и, главное, держать его под моральным контролем. Отсюда возникают беспорядочные нарушения в строении души, а следовательно и всего организма. Эти нарушения до такой степени распространены сейчас в странах высокой цивилизации, что, как утверждает президент Никсон, "если мы с ними не покончим, то они покончат с нами".

К этим трем примерам можно было бы добавить и многие другие, чтобы подтвердить, что цели, указанные людям в начале этого века Антропософией, систематически обходились течением событий в последние десятилетия. Они были претворены совершенно противоположным образом.

И ныне плоды этого устрашают.

Откуда происходит то, что несмотря на удивительные успехи науки и техники, народы погружаются в кризис цивилизации, который грозит гибелью всем их установлениям. Откуда происходит то, что общество больше не в состоянии распоряжаться судьбой людей, не в состоянии регулировать движение населения, которое скопляется в городах, где теряет облик человеческий, не в состоянии сохранять экологическое равновесие, которое стремительно падает?

С каждым днем земля делается менее пригодной для жизни, с каждым днем человек утрачивает частицу своей личности, своего места в мире; он уступает его карикатурному роботу, которого сам выдумал.

И если так называемый прогресс приводит к осквернению земного населения и к отравлению умов, то надо признать, что достижения нашего века пошли по ложному пути. Он подвергает человечество опасности, создавая почву для искаженных воззрений, и настало время извлечь урок из совершенных относительно человечности, относительно "anthropos'a" ошибок.

Наоборот, результаты, достигнутые в тишине Антропософией, не только не отброшены в прошлое этим ложным прогрессом, но предстают, как вехи на пути к возможному, хотя бы отчасти, возрождению.

Все то, что нам хотят выдать за триумфы механистического общества, в конечном счете всегда носит одну и ту же печать: оно ведет к разрушению и смерти на уровне планеты.

Наоборот, то, что создается методами, которые были указаны Рудольфом Штайнером, приводит к жизни. К жизни почв, которым возвращено плодородие, к жизни тел, которые снова учатся искусству выздоровления, к жизни сознаний, которые приходят к равновесию по мере того, как открывают себя мудрости.

"Жизненная тоска"*, грызущая возрастающие поколения, слишком рано выброшенные на дороги, не имеющие исхода, претворяется в строгую радость ответственности за землю, за свое будущее, за род человеческий и за свою личную судьбу в лоне иерархически построенной гармонической вселенной. /*"Le mal de vivre" - трудно переводимое идиоматическое выражение (Прим. переводчика)"/

Нет, события не обгоняют и не опровергают дела Рудольфа Штайнера. В нем зреют плоды, которые будут более долговечны, чем лабораторные " сверх-результаты".

"Человеческая мудрость", антропософия, которую она несет, переживет грозящие разрушения, как мудрость Гераклита пережила развалины Эфеса.

Попытаемся же проследить ход жизни, посвященной сознанию этой мудрости.

Декабрь 1972.


 



Часть первая
ГОДЫ УЧЕНИЧЕСТВА



 

"Обстоятельства, данные мне, сложились так, что для меня никогда не составляло трудности восприятие духовной реальности. То, что вносил таким образом духовный мир в мою душу, проникало ее, принимая в ней форму идей и мыслей."

Р. Штейнер. Торквей, 12.08. 1924


I. ДЕТСТВО


 

Радость становления возникает из мирового лона,

Оживляя чувственную видимость.

Да найдет она силу моего мышления

Вооруженной божественными силами,

Мощно живущими во мне.

Р. Штайнер, Антропософский календарь души, февраль, 4 неделя.


Он родился на заре 27 февраля 1861 года, в самом начале весны, между тремя и четырьмя часами утра, когда небо просветляется перед восходом солнца.

Это поворот года. "Календарь души" отмечает радость становления жизни, которая стремится к возрождению, но эта радость не опьяняет... она встречает мысль, которую за время зимы "вооружили божественные силы"3.

Он родился в самом сердце Европы. Его родители мирные австрийцы, крестьянского рода, католической религии. Отец, женившись, поступил на железную дорогу на юге Австрии. Он начал свою службу на маленькой венгерской станции Кральевич*. Здесь родился Рудольф, его старший сын, в 1861 году. /*На линии Канитца-Будапешт./

Окружающая местность? Горы, деревни, на вершинах замки, внизу узенькая линия железной дороги, прорезывающая долину. Расположенная у подножья стены, связывающая нижнюю Австрию со Штирией, обращенная к югу, это, может быть, одна из самых живописных местностей страны4. Вершины, то блистающие на солнце, то покрытые спокойным снежным покровом. Эта величественная природа будет жизненной рамкой ребенка, затем юноши до восемнадцати лет. Будут и некоторые переезды, но по существу все тот же пейзаж, более грандиозный или веселый, более тесный или свободный, будут составлять его семейный горизонт. Кроме Рудольфа, в семье появится второй сын и дочка.

По мере развития ребенка все более утверждались две стороны его существа, которыми будет отмечена вся его жизнь. Он одновременно погружен в мир чувственный и сверхчувственный. Персонаж одной из его драм описывает ребенка словами, вполне применимыми к нему:


Был когда-то мальчик,

Он рос в уединении лесов,

Он имел друзьями деревья, цветы,

Духовные существа говорили с ним

Из деревьев, из чашечек цветов.

Он понимал их шепот,

Чудеса таинственного мира

Раскрывались ему,

Когда его душа сообщалась с тем,

Что считает безжизненным

Большинство людей. 5
В рамках повседневной жизни духовная действительность открывалась ему ясно и убедительно. Он говорил с духом вещей в природе легче, чем общался со своими близкими.

Умершие также не являются для его детского взора невидимыми тенями, как для нас. Однажды - в первые годы свои - вечером он сидел один в пустом зале ожидания их маленькой станции. Большая печь в углу согревала зал. Он смотрел на нее. Вдруг дверь как будто отворилась. Одна из его теток, которую он редко видел в жизни, приблизилась, скользя, к ребенку, говорила с ним и исчезла в печи. Немного поздней семья узнает, что эта тетка покончила с собой4.

Этот случай не единственный, но не этот род ясновидения делает исключительной натуру, подобную Рудольфу Штайнеру, а скорее следующее: эти видения его нисколько не смущают. Он наблюдает их и подолгу о них думает. Что его больше смущает, это то, что он один видит их. Он очень скоро понимает, что о них не следует говорить тем, кто их не видит и будет над ним смеяться. До тех пор, пока он не сможет дать понять, что они существуют, боле" истинные, более реальные, чем знакомые предметы, пока он не сможет "доказать" их подлинность, он чувствует, что о них нужно молчать.
Ребенок растет.

Весь отдаваясь

Духу своего внутреннего мира,

Который кажется ему столь же знакомым,

Как члены его тела. 5
Иногда взор его приобретает глубину, перед которой окружающие останавливаются в смущении. В его детском поведении проглядывается зрелость, которая отбрасывает лучи на все окружающее, но остается молчаливой.

Эта врожденная особенность его характера открывается в нем с детства; он молчит о всем, что касается его внутренней жизни, но в то же время проявляет интенсивный интерес к другим, который сразу вводит его в самую сердцевину того, на что он смотрит, что слушает... Семи лет, еще маленьким мальчиком, он уже разделяет свой мир на две категории - вещи и существа, то, что видят все люди, и то, что видит он один.

Среди того, что он таким образом видит один, очень рано для него начинают фигурировать: "идеи". Ибо "идеи" подобны живым существам, которых он может созерцать наравне с чудесами его любимого леса. "Я испытывал внутреннее счастье, когда мог постичь что-либо чисто духовно".6

Один вопрос начинает занимать его очень рано - как показать другим, что эти идеи, ускоряющие в нем биение жизни горячей и ярче, чем внешний солнечный свет, не тени, за которые их принимают? Как дать почувствовать, что они говорят с душою голосом духа, столь же ясным, и даже более ясным, чем голос чувств? "Действительность внутреннего мира была для меня более очевидна, чем действительность внешнего".6

"Как объяснить это себе?" Вопросы поднимаются и растут в его детской душе. "Куда бы меня не приводили во время летних каникул мои прогулки, я непременно где-нибудь тихо усаживался, чтобы вернуться к вопросу, как перейти от простых обозримых понятий к идеям о природных явлениях, которые видишь в себе с такой очевидностью, к образам, отражающим все, находящееся во вне".7 Однако эта исключительная способность созерцания никогда не нарушала естественных границ его существа. Это не было парением над обычной каждодневной жизнью, не было экстазом, который знаком с юных лет великим мистикам. В то время как семилетний Людовик Гонзага, или четырехлетняя Катерина Сиенская, были увлекаемы за пределы их естества божественными существами, которые являлись им в исключительные моменты благодати, Рудольфу Штайнеру с детских лет открывается форма видения совершенно другого характера. Он воспринимает светозарную жизнь духа на том плане, который обычно доступен людям только в безжизненной форме бледных отражений или тени; это - "план первоначальных идей",

Эта внутренняя жизнь, которая развивается параллельно с его внешней жизнью, не мешает ему предаваться обычным занятиям, составляющим времяпровождение других деревенских мальчиков. Он принимает участие в оживленной деревенской жизни, еще управляемой прелестными патриархальными обычаями, и он будет хранить всю жизнь воспоминания о Поттшахе, где он жил с 2-х до 8-ми лет, и о Нейдорфле, где он оставался до венского периода своей жизни.

Совсем ребенком он ходит помогать крестьянам вязать хворост. Он подолгу слушает рассказы путешественников, проходящих через страну. Здесь, на вершине, увенчанной замком Фросдорф, укрылся наследник царствующего дома Франции, Генрих Шамбор. Там собираются таинственные личности: это члены масонской тайной ложи. Однажды, проходя мимо, он увидел в полуоткрытую дверь таинственные символы.

Он интересуется и прядильной фабрикой, скрывающей тайны машин. Его привлекает механизм мельницы. Движение на маленьких станциях также притягивает его внимание, и он, играя, знакомится с управлением стрелками и телеграфом. В то время в деревне небольшая станция представляла собой форпост "научного прогресса".

Мальчик свободно отдавался всем окружающим его впечатлениям, ибо ни в то время, ни когда бы то ни было после, внешние впечатления не мешали его внутреннему видению. Скорее наоборот, его глаза, смотрящие на внешний мир, передают ему впечатления более тусклые, чем его внутренний взор. Но он интуитивно понимает, что мир, который он носит в себе, и мир внешний дополняют друг друга, и нет у него более горячего желания, чем желание связать то, что он один видит, с впечатлениями, которые он разделяет со всеми другими.

Одна из первых больших радостей, утоливших его желание, была вызвана потрясающим открытием. В школьной библиотеке, где школьный учитель позволял ему рыться, он, девяти лет от роду, натыкается на книгу по геометрии. В этих совершенных кривых и уравновешивающих друг друга линиях, в этих гармонических ясных фигурах он узнает "свой внутренний язык". Эти формы пришли из мира идей, который он постепенно мысленно созерцает. Он видел, как они создавались перед его внутренним взором. Они подтверждали его ощущения "внутреннего душевного пространства, которое является местом действия духовных существ". 6 Значит и другим знакомы эти ясные формы, которые возможно созерцать только в себе, - говорит он.

"С энтузиазмом отдался я геометрии. В течение недель душа моя была заполнена конгруэнтностью, подобием треугольников, четырехугольников, многоугольников. Я ломал себе голову над вопросом о том, где пересекаются параллельные линии. Теорема Пифагора очаровала меня. Мне доставляло величайшее удовольствие возможность душевно переживать построение форм, созерцаемых чисто внутренне, без воздействия внешних впечатлений. Я черпал отсюда утешение в том настроении, которое вызывали у меня остающиеся без ответа вопросы. Возможность постигнуть что-либо духовно приносило мне внутреннее счастье. Я знаю, что благодаря геометрии, впервые познал счастье".5

Если бы мы услышали рассказ не от мадам Перрье, а от самого Паскаля об открытии, сделанном приблизительно в том же возрасте юным геометром из Клермон-Феррана, то он выразился бы, вероятно, теми же словами.

Занятие математикой, первые понятия об астрономии приносят мальчику, в свою очередь, подтверждение того, что небесный мир может найти себе отражение в мысли.

"Однажды пастор нашего села пришел в школу. Он собрал в нашей маленькой учительской наиболее "продвинутых" учеников, к которым он причислял и меня, и развернул перед нами сделанный им самим чертеж, по которому он объяснил нам коперникову систему мироздания... Я был этим совершенно захвачен. И целыми днями перерисовывал чертеж"5.

В то время как грамматика, правописание и все условные познания, выработанные людьми, давались ему с огромным трудом, геометрия и астрономия, отражающие законы божественной мысли, напротив, удовлетворяли его потребности не чувствовать себя одиноким в своем внутреннем мире. Его главной, с детских лет, заботой было найти подтверждение в чувственном мире тому, что открывалось ему в его сверхчувственном опыте. Это желание, однако, не влекло его к религии. Его родители довольно безразлично относились к этому вопросу. Они окрестили его, но затем не занимались его религиозным воспитанием, которому вообще мало уделялось внимания в селах, где он рос. Обслуживали их пасторы, часто образованные, но обычно свободомыслящие. Отправление религиозного культа было чисто формальным. Как остальные школьники, которые по очереди прислуживали в церкви, маленький Рудольф прислуживал при мессе и звонил в колокольчик. Однако довольно скоро его отец добился того, что его освободили от этой религиозной практики, отнимавшей слишком много времени, да и не отвечавшей понятиям и мировоззрениям семьи Штайнеров7.

Духовная жизнь, кипевшая в мальчике, поднимала в нем множество невысказываемых вопросов. Стараясь найти на них ответы, он погружался в чтение философских и научных сочинений гораздо раньше, чем это делают обычно юноши.

Его отец, хотя и неспособный понять духовную глубину, которой обусловливались подобные ранние склонности, решил дать ему возможность продолжать учение по окончании сельской школы. Окрыленный успехами своего сына, этот достойный человек поставил себе целью сделать из него инженера путей сообщения. Он помещает Рудольфа в Техническую школу в соседнем городке Винер-Нейштадт. Она давала образование, соответствующее современному профилю наших лицеев (т.е. французских. Прим, переводчика).

Юный Рудольф поступил туда в 11 лет и получал там образование научного направления. Позднее он скажет: "Рядом с Технической школой находился Колледж (среднее учебное заведение во Франции. Прим, переводчика) цистерцианцев. Я был на волосок от того, чтобы попасть в него, а не в Техническую школу. И в этом я усматриваю замечательное воздействие моей кармы. Если бы я поступил в Колледж, то, без всякого сомнения, стал бы монахом цистерцианцем. Монахи меня сильно привлекали, к тому же большинство из них обладало высокой эрудицией. Я читал много написанных ими книг, которые меня глубоко трогали. Я касался их... но моя карма заставила меня принять другое направление"8.

Он вынужден ходить в Техническую школу каждый день пешком, проходя несколько километров зимой, в ночное время и по колено в снегу. Два раза в сутки он переходит австро-венгерскую границу, в связи с особым положением, которое занимает местность, где он живет. Вначале его маленькая сестренка Леопольдина выходит ему на встречу и помогает тащить тяжелый ранец, битком набитый книгами. Зимней ночью дети идут быстро, крепко сжимая друг другу руки, так как оба немного боятся цыган.

Задумчивый мальчуган, подрастая из года в год, превращается в худощавого подростка с откинутыми назад черными волосами, с матовым цветом лица и большими карими, всепоглощающими глазами. Весь его облик невольно привлекает внимание. Его огромная жажда знания вызывает к нему симпатию не только у его преподавателей, но и у других людей. Один из них, врач, интересующийся литературой, открывает ему доступ в свою библиотеку. Другая благоволящая к нему дама, зная стесненные обстоятельства семьи, часто приглашает мальчика к своему столу.

Его любимыми учителями являются преподаватели математики, физики, и особенно учитель геометрии. "Его преподавание являлось образцом порядка и ясности. Черчение с помощью циркуля, линейки и угольника, благодаря ему, стало моим любимым занятием"6.

Он прошел, таким образом, важный этап своего формирования. То, что он созерцал до сих пор как видение, приобретало устойчивость мышления. Он любил позднее рекомендовать изучение математики для перехода от явлений атавистического ясновидения к субстанциальной мысли. Путь, которым следует этот ребенок, в сущности повторяет последовательность великих этапов, пройденных человечеством. Плоды мудрости мистерий, не были ли выработаны сначала геометрами, подобными пифагорейцам, прежде чем быть перенесенными в область чистой мысли? Платон признавал это настолько, что не принимал в свою Академию никого, не прошедшего курса арифметики и геометрии. "Ибо, - утверждал он, - сам Бог является геометром".

Ученик Технической школы из Винер-Нейштадта проходит один за другим все этапы древности. "Я чувствовал, что за сведениями, которые я получал от своих преподавателей, поднимались во мне, хотя еще в младенческой форме, загадочные вопросы природных свершений".6

Он добывает сам познания, которых ему не хватает в школе. Самое трудное найти для этого время. Здесь снова счастливый случай приходит ему на помощь. Вечерний поезд, с которым он должен был возвращаться домой, отходил очень поздно. Для того, чтобы мальчик не терял столько времени, начальник станции Винер-Нейштадт отвел ему пустой вагон на одном из запасных путей. В этой импровизированной келье он приобрел знание греческого, латыни и всего того, чего не было в программе Технической школы, главным образом загруженной предметами точного знания. Здесь он познал радость открывать одного за другим тех, кто посвятил себя раскрытию отношения человеческого духа и реальности. Философы широко открывают ему двери того мира идей, в который он был уже введен силой своего духа.

В 14 лет он открывает Канта, в котором он, в конце концов, ничего не найдет, кроме "пустыни для своего видения". Кантовская произвольная стена между теми вещами, которые мы видим, и непознаваемой реальностью, находящейся за ними, не могла привлечь этого юношу: для него не существовало подобных преград. "Я чувствовал, что мышление может быть преобразовано в силу, способную действительно охватить вещи и процессы мира. Для меня была непереносима мысль, что некая "материя" остается вне мышления, и о ней можно только "думать". То, что есть в вещах, должно находится и в мысли человека. - Вот то, что я все время твердил сам себе".8

На своих товарищей он производит впечатление послушного ученика, немного отчужденного, не интересующимся рискованными фотографиями, которые передаются из-под полы, а предпочитающего чтение философов в своем одиноком вагоне прогулкам с товарищами.9

Для своих преподавателей он прилежный ученик, жаждущий знаний, порой смущающий их своей оригинальностью. Ученик, по-видимому, обладающий целой "философской библиотекой", так как его сочинения пестрят идеями и выражениями, отсутствующими в школьных пособиях.10

Внутренний монолог продолжается, не отвлекаясь ничем: как можно познать природу? Какое соотношение существует между природой и мыслью? До каких пределов мысль может проникнуть в природу? Может ли мысль все постичь? Я чувствую, что ответ может быть - да! Но тогда... Значит мысль живет во всем... или, вернее, все живет в мысли.10

Проблема этого пятнадцатилетнего мальчика - это интенсивная драма познания. Она займет первую половину его жизни. Вторая половина явится ее разрешением.


Каталог: modules -> Books -> files
files -> А. Л. Никитин мистики, розенкрейцеры
files -> К истории вопроса
files -> Д. Барлен Русские былины в свете тайноведеиия
files -> В. Алексеев о происхождении имён Уриэля, Габриэля и Михаэля
files -> М. В. Сабашникова Зеленая Змея История одной жизни Издательство "Энигма", 1993 г. Перевод с нем. М. Н. Жемчужниковой Вместо предисловия Предисловие к четвертому изданию книга
files -> При сдаче крепости, взрывая свою батарею
files -> Удо ренценбринк сем ь злаков питания человека
files -> Александр Уланов Рецензия


Достарыңызбен бөлісу:
  1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   22


©kzref.org 2019
әкімшілігінің қараңыз

    Басты бет