Борис Рацер



жүктеу 452.44 Kb.
бет1/4
Дата10.09.2018
өлшемі452.44 Kb.
  1   2   3   4

Борис Рацер

Эх раз, ещё раз!

Оптимистическая комедия.

Действующие лица:
Гусева Нина Максимовна.

Костров Юрий Сергеевич.
Действие первое.
Пролог.
Тихий сентябрьский вечер.Тронутая осенью березовая аллея, в глубине которой виднеется белокаменный особняк дореволюционной постройки. Из него доносится в сад светлая, с грустинкой мелодия, которая неожиданно прерывается скрипом тормозов. Где-то вблизи остановилась машина, хлопнула дверца, после небольшой паузы снова заурчал мотор, и невидимая легковушка умчалась из этого райского уголка. И тут же над садом опять разлилась печальная мелодия уходящего лета, а на сцене появилась непонятного возраста женщина с видавшим виды чемоданом, в старомодном плаще. Оглянувшись вокруг, она улыбнулась. Место ей явно понравилось. Вытянув из потертого ридикюля очки, она подошла к табличке-указателю "Дом ветеранов сцены". Прочтя эту запись, она подхватила чемодан и быстро зашагала по аллее, а белокаменный особняк покатился ей навстречу.
Картина первая.
Утро. За окном небольшой комнаты санаторного типа белеют березы и слышится веселая трескотня проснувшихся птиц. В комнате: кровать с тумбочкой, шкаф, диван с журнальным столиком, два кресла и торшер. Над диваном мужской портрет в золоченой раме. На нем изображен мужчина в двубортном пиджаке, с лауреатскими регалиями. Слева и справа от портрета множество актерских фотографий, где запечатлен тот же мужчина, только в разных ролях. Ещё одну стенку украшают пожелтевшие от времени афиши:"Оптимистическая трагедия", "Разлом", "Любовь Яровая", "Кремлевские куранты" и другие... На одной из афиш выведено довольно свежим крупным шрифтом:"Юбилейный вечер народного артиста СССР, лауреата государственных премий Юрия Сергеевича Кострова, в связи с 60-летием и 40-летием творческой деятельности".

В комнате тихо и пусто. И вдруг эту сонную тишину расколол хрипатый женский голос из радиокоробки, стоящей на тумбочке: "Внимание! Прослушайте объявление! Дорогие друзья, напоминаю: сегодня после завтрака желающие могут поехать в город на просмотр нового спектакля в театр имени..." И тут голос оборвался. Руку, вынырнувшая из под одеяла, хлопнула по коробке, и она умолкла. Затем из под подушки вылезла взлохмаченная голова, отдаленно напоминающую ту причесанную, с галстуком на шее, что красовалась в золоченой раме. Запустив в нечесанную гриву пухлую пятерню, взлохматив её ещё больше, мужчина открыл другой рукой тумбочку, вынул из неё поллитровку и резко опрокинул в стакан. Но, увы, бутылка оказалась пуста. Тогда от стал шарить под кроватью, откуда один за другим появлялись пустые сосуды разного калибра. Выдоив из них все остатки, мужчина залпом осушил стакан, "закусил" рукавом и, блаженно вытянувшись под одеялом, снова накрыл голову подушкой. После небольшой паузы в дверях заелозил ключ, и она наконец-то открылась. На пороге стояла уже знакомая нам женщина. На ней был синий рабочий халат, косынка, а в руках - швабра с мокрой тряпкой и пылесос. Войдя в комнату, она, как вкопанная, остановилась напротив портрета и фотографий. Разглядывая их, она, видимо, забыла зачем и пришла. И только когда за окном прогудела автосирена и из сада донесся хрипловатый голос:"Поторитесь, товариши! Автобус больше ждать не может. И после спектакля не задерживайтесь! Это Шекспир, четыре акта, а нам нужно успеть к обеду. Поехали!" Женщина поставила на пол пылесос, вынула из розетки шнур от торшера, вставила в неё вилку пылесоса и нажала на кнопку. Агрегат завыл и стал жадно засасывать пыль и грязь, которой, судя по беспорядку, было здесь предостаточно.

Несмотря на весь этот свист и шум, мужчина даже не шелохнулся. Но когда уборщина стала шуровать шваброй под кроватью и загромыхала батарея бутылок, мужчина сбросил подушку и сел, опираясь на спинку кровати.
Мужчина. Поосторожней! Теперь за бутылку знаешь сколько дают!

Уборщица. Ради Бога, извините! Кто же знал, что у вас под кроватью целый склад.

Мужчина. Не твое дело! И вообще, можно дать человеку поспать? (Снова ныряет под одеяло)

Уборщица. Хорошо-хорошо. Сейчас выключу. (Выключает пылесос) Спите. Я тихонечко тут шваброй... Я думала, вы в театр поехали.
Лохматая голова снова вылезла из-под одеяла.
Мужчина. В какой ещё таатр?

Уборщица. В ваш. Вы же в нем 40 лет отработали...

Мужчина. А ты откуда знаешь?

Уборщица. (Показывая на афишу) Да вот же, написано! И завхоз говорила - Антонина Гавриловна.

Мужчина. Тоська, что ли? Чего она еще про меня набурчала?

Уборщица. Про вас? Ничего. Уборку, сказала делать, когда народ на завтраке или на мероприятии.

Мужчина. А она тебе не говорила, что Костров на завтраки не ходит? И на мероприятия тоже?

Уборщица. Но сегодня же просмотр! Вы что, за свой театр не болеете?

Мужчина. Слушай, тебя как звать?

Уборщица. Нина Максимовна Гусева.

Мужчина. Так вот, Максимовна, пока Костров жив, ноги его в этом театре не будет!

Гусева. А когда умрете?

Костров. Чего?

Гусева. Народных положено из театра выносить.

Костров. Смотрика-ка, не учел. Сегодня же посмертное письмо напишу, чтоб хоронили, как простого. Из морга - сразу в крематорий. Слушай, а чего это я тебя раньше тут не видел?

Гусева. Я сегодня первый день.

Костров. И сколько вам тут платят?

Гусева. Кому?

Костров. Уборщицам.

Гусева. Антонина Григорьевна сказала: "Пять тысяч"

Костров. Не густо.

Гусева. А у меня еще пенсия такая же. Да еще на всем готовом: и кормежка, и комната, и постель. Чего ещё надо?

Костров. А я тебе одну халтурку хотел подбросить.

Гусева. Какую?

Костров. Тебе же ничего не надо...

Гусева. Мне-то да, а детям? Я ещё детям помогаю.

Костров. Сколько же их у тебя?

Гусева. (Вздохнув) Много.

Костров. Два, три?

Гусева. Десять!

Костров. Гляди, какая шустрая! Тогда вот что: слетай -ка после работы в винный. Это отсюда пять остановок на автобусе. Сдашь пустые, а две привезешь.

Гусева. Кто это мне за пустые полные даст?

Костров. Ты что, за идиота меня считаешь? Или думаешь "крепко выпивши!"
Встает с кровати, достает из шкафа деньги.
Вот тебе три бумажки, сдачи не надо.

Гусева. (Пряча деньги) Какая же это у вас пенсия, что сдачи не надо?

Костров. На выпить - хватает. А закусить - здесь дают. Три раза в день: ешь-пей, не хочу!

Гусева. Так вы что, каждый день портебляете?

Костров. По настроению. А сегодня оно у меня - хоть в омут! Сегодня сорок дней, как человека одного не стало. Человека с большой буквы! ... Единственная в театре, с кем про жизнь поговорить можно было, а не про то, кто, как с кем живет. И ролей не хапала, а могла... Ещё как могла, десять лет парторгом у нас была.

Гусева. (Продолжая делать уборку) Вы тоже партийцем были?

Костров. Смешная ты, Гусева, я же Ленина играл! Кто бы мне дал?

Гусева. Неужели б не дали?

Костров. Может, и дали б, но столько премий - никогда бы не получил.

Гусева. А я думала, это вам за талант...

Костров. За талант, конечно! Но за идейный. Когда я один раз меньшевика в театре сыграл, нашего худрука на завтра же в обком партии вызвали. "Это кто ж придумал, талантливым артистам давать отрицательные роли?" Ну, нашему "Станиславскому" промолчать бы, а он их стал политграмоте учить. "Если все враги - бесталанные кретины, то и побеждать таких кретинов не стоило бы. Вся наша героическая борьба становится просто смешной..."

Гусева. Правильно сказал. А вы что, иначе думаете?

Костров. Тут думай-не думай... Только я уже в народных Союза был, а он всё в заслуженных деятелях ходил... Удмуртской АССР.

Гусева. А можно вас спросить?

Костров. Ну, спрашивай...

Гусева. А как же вы Денина играли? Он же невысокий был.

Костров. Это при Сталине его маломерком играли, чтоб "Отец народов" выше всех казался. А после его смерти высокие стали играть, чтоб престиж вождя снова поднять.

Гусева. (Показывая на афишу) А в "Оптимистической трагедии" вы играли Алексея?

Костров. Госпремию за эту роль получил.

Гусева. Да, незабываемый спектакль был! Я десять раз смотрела. Как приеду в отпуск, так сразу к вам в театр. Красивый же вы тогда были!.. А голос!... Как запоете:"Цыпленок жаренный, цыпленок паренный..." Люстры звенели! А сколько цветов вам дарили!... Розы, гвоздики, гладиолусы... А я единственная - ромашки, чтоб запомнили...

Костров. (Удивленно) Что-то я тебя не припомню...

Гусева. А я через билетёрш передавала.

Костров. Чего ж не сама?

Гусева. Робела... Кто - вы, а кто - я?

Костров. Так ты, значит, приезжая?

Гусева. Как сказать... Я здесь с матерью в блокаду жила. А когда одна осталась, меня с такими же по "Дороге жизни" в Ярославль отправили. Там и школу закончила... А после школы...

Костров. (Перебивая) Слушай, Максимовна, потом свою героическую биографию доскажешь. Душа требует!... Растравила ты её. Комиссара-то, ведь, покойница играла. И как играла! Сколько я этих комиссарш перевидел. Такой не было.

Гусева. Вы ей всегда половину букетов отдавали.

Костров. Все надо было! ... Тебе много еще комнат убирать?

Гусева. К обеду управлюсь.

Костров. И сразу - в магазин. Только бутылки, чтоб никто не видел. Ни пустые, ни полные, лады? Если Тоська засечет - завтра же вылетишь.

Гусева. А вы?

Костров. Я же народный, народ заступится. Сам бы съездил, но "соли" не дают. В каждой коленке - по килограмму. Да кончай ты мою конуру вылизывать! Вот тебе дипломат под тару. Сюда как раз восемь бутылок влезает. (Помогает Гусевой складывать бутылки) Только смотри, тут замок барохлит. Рукой придерживай, чтоб не открылся. Ну, с Богом! (Распахивает дверь)

Гусева. А пылесос, швабра?

Костров. Держи.

Гусева. А вы её. правда, любили?

Костров. Кого?

Гусева. Комиссаршу?

Костров. Десять раз спектакль видела, а спрашиваешь.

Гусева. Я не эту любовь в виду имела.

Костров. Вот вернешься - все расскажу. (Подталкивает к двери)

Гусева. Ой, я же вам еще белье должна сменить!

Костров. Завтра, завтра сменишь. Чище будет.

Гусева. А когда "соли" - надо больше двигаться, чтоб разбегались. У меня тоже был острый хандроз шейного позвонка, так врач мне знаете что прописал?... По часу в день шеей крутить... Пойди, попробуй! ... Меня и на пять минут не хватило. Тогда я вот что придумала: на тенисные соревнования пошла. Мячик туда-сюда, туда-сюда. И ты с ним: джик-джик, джик-джик. Через неделю про все соли забыла.

Костров. (Умоляюще) Гусева!

Гусева. Все! Иду.
И как раз в этот момент дипломат раскрылся, и из него с грохотом посыпались бутылки.
Костров. Я же предупреждал!
Помогает собрать бутылки. Из коридора слышится женский голос: "Что за шум? Что там происходит?"
Ну, вот! Тоська! (Быстро закрывает дверь)

Гусева. Чего вы так испугались? Вы же народный!

Костров. За тебя испугался.

Гусева. За меня не боитесь, я детдомовская. Мы таким Тоськам каждый вечер "темную" устраивали.

Костров. Ей не устроишь. Она до ветеранов с малолетними преступниками боролась в милиции. (Прикладывает палец к губам. Оба затихают и прислушиваются, что происходит за дверью) Кажется пронесло! (Открывает дверь) Ну, с Богом!

Гусева. Да, я еще вот, что хотела спросить.

Костров. (Испуганно) Что?

Гусева. Если водки не будет, тогда как?

Костров. Тогда коньяк! Бутылку.

Гусева. А голос-то у вас теперь не как у Алексея, а как у того анархиста-сифилитика. Пить меньше надо! Ленина ведь играли, не стыдно? (Уходит)

Костров. Чертова баба! Еще эта учить меня будет!
Подходит к фотографиям, потом к афишам и вдруг неожиданно, заложив руки под мышки, выкрикивает картавым голосом:" Товариши, солдаты и матросы! Советская Россия в опасности! Все на борьбу с Колчаком!" А затем, хлопнув себя по коленкам, запел и пустился в пляс, как в "Оптимистической": "Цыпленок жаренный, цыпленок паренный, цыпленок тоже хочет жить..." Но, как говорится, недолго музыка играла... Схватившись за больные коленки, он еле доковылял до дивана.

Свет гаснет.
И снова звучит печальная мелодия, и опять её прерывает хрипатый женский голос: "Дорогие друзья! Прослушайте объявление: сразу же после ужина в холле первого этажа состоится встреча с интересным человеком. Это известный собиратель поминальных песен народов мира - Константин Матвеевич Лаптев. В его собственном исполнении, а так же в записи, вы услышите, как прощаются с усопшими индейцы, африканцы, чукчи, и конечно же, мы с вами. Желаю приятно провести вечер. В радио раздался щелчок и снова полилась прерванная мелодия.
Картина вторая.
Та же комната. Только за окном уже таинственный вечерний полумрак, и Костров возлежит не на кровати, а на диване в костюме, при галстуке и всех регалиях, как на портрете. В руках у него толстая книга "Шекспир. Трагедии"
Костров. (Проникновенно, вслух)

"... Им по незнанью эта боль смешна.

Но что за блеск я иажу на балконе?

Там брезжит свет. Джульетта, ты как день!

Стань у окна, убей луну соседством:

Она и так от зависти больна,

Что ты её затмила белизною..."
В дверь постучали. И музыка, сопровождавшая монолог, оборвалась.
Костров. Кто там?

Женский голос. Откройте, это доктор.

Костров. Я здоров.

Женский голос. Но вы сегодня не завтракали, не обедали, не ужинали.

Костров. Я объявил голодовку. Если вас интересует причина - директор в курсе. Я оставил ему заявление.

Женский голос. Директор будет только завтра.

Костров. Не волнуйтесь, до завтра я не умру! (Снова читает Шекспира)
"О, милая! О, жизнь моя! О, радость!

Стоит, сама не зная, кто она.

Губами шевелит, но слов не слышно.

Пустое! Существует взглядов речь!"
Опять стук в дверь, потом еще и еще...
Костров. Неужели вам не надоело?

Гусева. (Из-за двери) Надоело. Вы что? Изнутри закрылись?

Костров. (Вскочив с дивана) Сейчас.
Впускает Гусеву и тут же закрывает дверь.
Гусева. А чего это вы при всех регалиях?

Костров. Директора пугал. Обещал Ольгину комнату 40 дней не заселять, пока её дух здесь витает. И нате вам - вселили! Одного дня не дождался! А может, для духа он самый важный? Когда улетаешь - в последний день прощаешься, а не за месяц! И кого вселил! ... Какую-то перефирийную старуху! Наверное, какая-нибудь актрисулька из Мухосранского театра... Я голодовку объявил в знак протеста.

Гусева. То-то вся столовка гудит...

Костров. Раньше не завтракал, а теперь и обедать не буду и ужинать. Пусть попрыгают: народный артист СССР, четырежды лауреат умирает от истощения в доме ветеранов сцены. Какой для "600 секунд" материальчик!

Гусева. До истощения вам еще далеко. А голодовкой сейчас никого не удивишь. Это раньше таких смельчаков на экранах показывали, а сейчас пол-России голодает... Помоги им, Господи!

Костров. Кончай причитать.Давай-ка помянем актрису: божей милостью, Ольгу Валентиновну Каретникову. Вот для кого я при полном параде. Этот галстук она мне подарила. На юбилей! ... И запонки золотые... Ну, чего стоишь? Доставай!

Гусева. Не знаю, как вам сказать...

Костров. (В испуге) Разбила?

Гусева. Да нет, хуже...

Костров. Санитарный день?

Гусева. Опоздала я. Автобуса полчаса не было. Приехала - уже не впускают. Стоит в дверях мордастый битюк и хоть тут тресни! Как только я его не умоляла!

Костров. Четвертной надо было сунуть, а не умолять.

Гусева. Нас в детдоме этому не учили... Возьмите ваши деньги.

Костров. Что мне деньги?! Помянуть не чем! Слушай, ты когда в комнатих прибералась, ни у кого не видела? Ну, может, припрятал кто-нибудь на свои поминки?

Гусева. Не видела.

Костров. Все равно б не дали! Они тут решение приняли: "Окружить Кострова всеобщим презрением"... Выручай, Гусева! Нужно, понимаешь, вот так! Нужно! Без еды, пожалуйста, сколько угодно, а без этого сейчас не могу! Загнусь, ей Богу!

Гусева. Все выпивохи одну песню поют.

Костров. Не трави душу, Гусева. Без тебя горит... Поезжай на том же автобусе. Выйдешь у кинотеатра, рядом с ним вечернее кафе "Амазонка", спросишь Гарика, бармена. Скажешь, для меня... Он даст.

Гусева. Еще чего? На ночь глядя... Никуда я не поеду!

Костров. Человек ты или нет?... А еще детдомовская! Они же все добрые.

Гусева. Но не добренькие. Смотрите, какие вы недавно были! (Показывает на юбилейную афишу) А сейчас вам и матроса из массовки не сыграть.

Костров. (Задыхаясь) Ну, Гусева! Гусева! Да я тебя сейчас из окна выброшу!

Гусева. Попробуйте!
Костров гоняется за ней, но вскоре, схватившись за больные коленки, плюхается в кресло.
Больно? (Костров молчит) Может, лекарство какое-нибудь дать от боли?

Костров. Не знаю... Я, ведь, еще почему пью? Соли она растворяет. Ну, поезжай в "Амазонку", Гусева... Ну хочешь, на колени упаду?

Гусева. Из-за водки-то? Ещё потом не встанете. Нет! И в "Амазонку" вашу не поеду. сегодня Таисия Григорьевна за вахтера дежурит. Она меня уже пытала:"Куда это вы с дипломатом?" "По делам", - говорю. "Интересно, дня еще не прожила, а уже дела"... А тут второй раз, да еще так поздно. Ладно. Здесь достать попробую. Видела я тут у одной ветеранки бутылку спирта в тумбочке. "Рояль" называется. Подойдет?

Костров. То, что надо! Из этого "Рояля" четыре пианино получается! Думаешь, даст?

Гусева. Ну, пол-пианино-то выпрошу. Ей врач спирт прописал от мигрени, виски натирать. Думаю, ей и четрертинки до смерти хватит.

Костров. (Вынув деньги) Заплати, сколько попросит.

Гусева. Спрячьте вы свои деньги. Не возьмет у Ленина. Она тоже партийная была.

Костров. Кто же это у нас партийная и с минренью? Из 20 комнаты, наверно? Всегда виски трет. Хотя вряд ли... Она, по-моему, и в комсомоле-то никогда не была.

Гусева. Не гадайте. Это та периферийная старуха из Мухосранска. (Уходит)
Костров с трудом поднимается с кресла, подходит к фотографии комиссара.
Костров. Извини, Оленька, что душу твою нежную спиртом поминать буду. Вчера коньяком поминал - благородным напитком. Ты, ведь, только его признавала. И то всего два раза в сезон: на Новый год и после отчетно-выборного.

Входит Гусева, в руках у неё молочная бутылка и тарелка.
Гусева. Выпросила, держите!

Костров. Что это?

Гусева. "Рояль". На бутылку не глядите, это для конспирации. Уже разбавленный.

Костров. Представляю! На одну чайную ложку - ведро воды. (Пробует) Нет, ничего.

Гусева. (Ставя на стол тарелку) А это ужин мой. Закусывайте.

Костров. Я же голодаю!

Гусева. В алкоголе калорий больше, чем в мясе.

Костров. Вот и хорошо! Выпью и им же закушу.
Достает из шкафа и ставит на стол два стаканчика. Хочет разлить водку, но Гусева останавливает его.
Гусева. Постойте! Давайте, в красивую бутылку перельем. А то как-то не эстетично.

Костров. Ну, Гусева! Ты еще и эстет! И откуда ты слова такие знаешь?

Гусева. (Перелавая водку) А я у одного профессора служила. Там только такие слова и в ходу. И переводчику одному английскому полы мыла. Плиз, май далинг, сит даун!

Костров. Чего?

Гусева. Пожалуйста, мой дорогой, садитесь.

Костров. Мерси. (Разливает) Сьоя пить будем и молча.

Гусева. Нет уж, я молчать не буду. Себе - до краев, а мне - на донышке!

Костров. Тебе что - мало?

Гусева. Вам- много. (Выливает из своего стакана в свой)

Костров. Да все вы одним миром мазаны! Что народная, (Показывает на фотографию Ольги) что из народа. Вот почему я узами Гименея никогда себя не связывал.

Гусева. Никогда-никогда?

Костров. Три раза всего... Ну, за рабу Божью - Ольгу. (Подходит со стаканом к фотографии) Прости, что не на кладбище поминаю. Ты для меня всегда живая. Такой и останешься, как на этой фотографии. Навсегда. (Пьет) И за то, что в театре на панихиде не был, зла не держи. Я же поклялся, когда уходил, что ноги моей в нем не будет. Ты-то ведь, Ольга, знаешь почему.

Гусева. Почему?

Костров. Да потому что не нужен я театру стал. Сначала чуть ли не руки целовали! И квартиры им выбивал, и машины и персональные пенсии! А знаний сколько всяким бездарям! В обкоме любую дверь ногой открывал: "Заходите, Юрий Сергеевич! Садитесь, Юрий Сергеевич! Вам чай, кофе или что-нибудь покрепче?" А как же! Один из лучших создателей бессмертного образа... Я ведь для этих креслодержателей тоже кое-чего выбивал. Особенно, когда этого броватого Ильича в кино сыграл. На дачу меня пригласил, при всем политбюро троекратно обслюнявил:"Благодарю от себя лично и от центрального комитета. Мы просмотрели эту киноленту с чувством глубокого удовлетворения". А на ухо тихо сказал: "Если что нужно, звони по прямому, Костров". И звонил, когда в обкоме просили. Мне вертушку специально установили. Первым человеком в городе был. Десять театроведов на мне диссертацию защитили. "Героя" вот-вот должен был получить. И тут - бац! "Ушел из жизни верный ленинец"... За ним - другие два. Не до меня стало... А потом перестройка началась. Сперва, всех соратников ленинских с пьедисталов, а потом и самого... Пошел процесс. И сразу всех, как подменили. В театре обходить стороной стали, особенно те, кому квартиры делал и машины. Испугались, наверно, что теперь отберут. А худрук все мои спектакли снял. Одну мою роль оставил - фельдмаршала Кутузова. И ту раз в год играл. А как начали нынешние историки доказывать, что еще неизвестно, кто там победил: мы или французы, то и этот спектакль решили снять, на всякий случай. И нечего в театре стало делать, кроме как зарплату получать.


Достарыңызбен бөлісу:
  1   2   3   4


©kzref.org 2017
әкімшілігінің қараңыз

    Басты бет