Чарльз Диккенс (Charles Dickens) Приключения Оливера Твиста



жүктеу 5.09 Mb.
бет3/37
Дата21.04.2019
өлшемі5.09 Mb.
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   37

- И он х_о_ч_е_т быть трубочистом, не так ли? - спросил старый джентльмен.

- Если бы мы вздумали завтра обучать его какому-нибудь другому ремеслу, он тотчас же сбежал бы, ваша честь, - отвечал Бамбл.

- А этот человек, будущий его хозяин... вы, сэр... вы будете хорошо обращаться с ним... кормить его... и тому подобное, не правда ли, сэр? - сказал старый джентльмен.

- Раз я говорю, что буду, значит буду, - угрюмо ответил мистер Гэмфилд.

- Речь у вас грубоватая, друг мой, но вы производите впечатление честного, прямодушного человека, - сказал старый джентльмен, обратив свои очки в сторону кандидата на премию за Оливера.

Мерзкая физиономия этого кандидата была поистине отмечена клеймом, удостоверявшим его жестокость. Но судья был подслеповат и впадал в детство, и потому вряд ли можно было ожидать, чтобы он подметил то, что подмечали другие.

- Надеюсь, что так, сэр, - сказал мистер Гэмфилд с отвратительной усмешкой.

- Я в этом не сомневаюсь, друг мой, - отозвался старый джентльмен, прочнее водрузив очки на нос и озираясь в поисках чернильницы.

Это был решающий момент в жизни Оливера. Если бы чернильница находилась там, где предполагал ее найти старый джентльмен, он обмакнул бы в нее перо, подписал бумагу и Оливер был бы немедленно уведен. Но так как она стояла под самым его носом, он, разумеется, осмотрев всю конторку, не нашел ее и когда, продолжая поиски, случайно посмотрел прямо перед собой, взгляд его упал на бледное, испуганное лицо Оливера Твиста, который, не обращая внимания на предостерегающие взоры и щипки Бамбла, глядел на отвратительную физиономию своего будущего хозяина со страхом и ужасом, столь нескрываемым, что этого не мог не заметить даже подслеповатый судья.

Старый джентльмен помедлил, положил перо и перевел взгляд с Оливера на мистера Лимкинса, который взял понюшку табаку, стараясь принять беззаботный и независимый вид.

- Мальчик! - сказал старый джентльмен, перегнувшись через конторку.

Оливер вздрогнул при этих словах. Ему можно простить это, потому что голос звучал ласково, а незнакомые звуки пугают людей. Он задрожал всем телом и залился слезами.

- Мальчик, - повторил старый джентльмен, - ты бледен и взволнован. В чем дело?

- Отойдите от него, бидл... - сказал другой судья, отложив газету и с любопытством наклонившись вперед. - А теперь, мальчик, объясни нам, в чем дело. Не бойся.

Оливер упал на колени и, сжав руки, стал умолять, чтобы его отослали обратно в темную комнату... морили голодом... избивали... убили, если это им угодно, но только не отправляли с этим страшным человеком.

- Вот как! - сказал мистер Бамбл, весьма торжественно воздев руки и возведя очи горе. - Вот как! Из всех лукавых и коварных сирот, каких я когда-либо видел, ты, Оливер, самый наглый из наглых.

- Придержите язык, бидл, - сказал второй старый джентльмен, когда мистер Бамбл произнес этот сложный эпитет.

- Прошу прощения, ваша честь, - сказал мистер Бамбл, не веря своим ушам. - Ваша честь изволили обращаться ко мне?

- Да. Придержите язык.

Мистер Бамбл остолбенел от изумления. Бидлу приказано придержать язык! Светопреставление!

Старый джентльмен в очках в черепаховой оправе посмотрел на своего коллегу. Тот многозначительно кивнул головой.

- Мы отказываемся утвердить этот договор, - сказал старый джентльмен, отбрасывая в сторону пергамент.

- Н... надеюсь... - заикаясь, начал мистер Лимкинс, - я надеюсь, что, основываясь на показаниях ребенка, ничем не подкрепленных, судьи не придут к тому заключению, будто приходские власти виновны в каком-нибудь недостойном поступке.

- Судьи не обязаны выносить какое бы то ни было заключение по этому вопросу, - резко произнес второй старый джентльмен. - Отведите мальчика обратно в работный дом и обращайтесь с ним хорошо. По-видимому, он в этом нуждается.

В тот же вечер джентльмен в белом жилете заявил совершенно категорически, что Оливер не только будет повешен, но что его вдобавок приволокут к месту казни в четвертуют. Мистер Бамбл мрачно и таинственно покачал головой и выразил желание, чтобы он обратился к добру, после чего мистер Гэмфилд пожелал, чтобы он попал к нему в руки; и хотя мистер Гэмфилд почти во всем соглашался с приходским бидлом, он, по-видимому, решительно с ним разошелся, выразив такое пожелание.

На следующее утро публику снова известили о том, что Оливер Твист сдается внаем и что пять фунтов будут уплачены тому, кто пожелает им владеть.


ГЛАВА IV


Оливеру предложили другое место, и он впервые выступает на

жизненном поприще


Если молодому человеку из аристократической семьи не могут обеспечить выгодной должности по завещанию, дарственной или купчей, то его принято отправлять в плавание. Подражая столь мудрому и спасительному примеру, члены совета принялись обсуждать, уместно ли будет спровадить Оливера Твиста на какое-нибудь маленькое торговое судно, отправляющееся в превосходный, гибельный для здоровья порт. Это казалось наилучшим из всего, что только можно было с ним сделать: как-нибудь после обеда шкипер, находясь в игривом расположении духа, по всей вероятности, засечет его до смерти или проломит ему череп железным ломом; и та и другая забава являются, как многим известно, излюбленным и повседневным развлечением джентльменов этого рода. Чем дольше члены совета рассматривали данный случай с упомянутой точки зрения, тем больше разнообразных преимуществ открывалось им в задуманном плане; и они пришли к решению, что единственный способ облагодетельствовать Оливера - безотлагательно отправить его в плавание.

Мистера Бамбла послали предварительно навести справки с целью отыскать какого-нибудь капитана, которому нужен кают-юнга, не имеющий друзей, и Бамбл возвращался в работный дом сообщить о результатах своей миссии, как вдруг встретил у ворот мистера Сауербери, приходского гробовщика.

Мистер Сауербери был высоким, сухощавым, ширококостным человеком, в поношенном черном костюме, в заштопанных бумажных чулках тоже черного цвета и таких же башмаках, физиономия его не была от природы предназначена для улыбки, но, в общем, ему не была чужда профессиональная веселость. Походка у него была эластичная, а лицо выражало искреннее удовольствие, когда он подошел к мистеру Бамблу и сердечно пожал ему руку.

- Я снял мерку с двух женщин, умерших сегодня ночью, мистер Бамбл, - сказал гробовщик.

- Вы сколотите себе состояние, мистер Сауербери, - отозвался бидл, запуская большой и указательный пальцы в протянутую ему гробовщиком табакерку; это была искусно сделанная маленькая модель гроба. - Уверяю вас, вы сколотите себе состояние, мистер Сауербери! - повторил мистер Бамбл, дружески похлопав гробовщика тростью по плечу.

- Вы полагаете? - сказал гробовщик таким тоном, как будто он и признавал и оспаривал возможность такого события. - Приходский совет назначил очень низкую цену, мистер Бамбл.

- Да и гробы невелики... - ответил бидл, позволив себе улыбнуться не больше, чем это подобало важному должностному лицу.

Мистера Сауербери это очень позабавило, что было вполне понятно, и он смеялся долго и неудержимо.

- Ну, что же, мистер Бамбл, - произнес он наконец, - нельзя отрицать, что с тех пор, как введена новая система питания, гробы стали чуточку поуже и пониже, чем в былые времена. Но должны же мы получать какую-то прибыль, мистер Бамбл! Сухое, выдержанное дерево стоит недешево, сэр, а железные ручки пересылают по каналу из Бирмингема.

- Так-то оно так, - сказал мистер Бамбл, - каждое ремесло требует затрат. Конечно, дозволительно получать честный барыш.

- Разумеется! - подтвердил гробовщик. - И если я не получаю барыша на той или другой статье, ну что ж, к конце концов я свое наверстаю, хи-хи-хи!

- Вот именно, - сказал мистер Бамбл.

- Однако я должен сказать... - продолжал гробовщик, возвращаясь к размышлениям, прерванным бидлом, - однако я должен сказать, мистер Бамбл, что есть одно немаловажное затруднение. Видите ли, чаще всего умирают люди тучные. Те, что были лучше обеспечены и много лет платили налоги, чахнут в первую очередь, когда попадают в работный дом. И разрешите вам сказать, мистер Бамбл, что три-четыре дюйма, превышающие норму, - нешуточная потеря, в особенности если приходится содержать семью, сэр.

Так как мистер Сауербери произнес эти слова с негодованием - вполне простительным - обиженного человека и так как мистер Бамбл почувствовал, что в них кроется нечто, предосудительное для чести прихода, сей последний джентльмен почел нужным заговорить о другом. Мысли его были заняты главным образом Оливером Твистом, и о нем-то он и заговорил.

- Кстати, - сказал мистер Бамбл, - не знаете ли вы кого-нибудь, кому бы нужен был мальчик? Приходский ученик, который в настоящее время является обузой, я бы сказал - жерновом на шее прихода... Выгодные условия, мистер Сауербери, выгодные условия.

С этими словами мистер Бамбл коснулся тростью объявления, висевшего над его головой, и три раза отчетливо ударил по словам "пять фунтов", которые были напечатаны гигантскими буквами романским шрифтом.

- Ах, бог ты мой! - воскликнул гробовщик, схватив мистера Бамбла за обшитый золотым галуном лацкан его шинели. - Да ведь об этом-то я и хотел с вами поговорить! Знаете ли... Боже мой, какая красивая пуговица, мистер Бамбл! Я до сей поры не обращал на нее внимания.

- Да, мне кажется, что она недурна, - промолвил бидл, горделиво бросив взгляд на большие бронзовые пуговицы, украшавшие его шинель. - Штамп тот же, что и на приходской печати: добрый самаритянин, врачующий больного и немощного. Приходский совет преподнес мне эту шинель на Новый год, мистер Сауербери. Помню, я впервые надел ее, чтобы присутствовать на следствии о том разорившемся торговце, который умер в полночь у подъезда.

- Припоминаю, - сказал гробовщик. - Присяжные вынесли решение: "Умер от холода и отсутствия самого необходимого для поддержания жизни", не правда ли?

Мистер Бамбл кивнул головой.

- И они как будто вынесли специальный вердикт, - продолжал гробовщик, - присовокупив, что если бы чиновник по надзору за бедными...*

- Вздор! Чепуха! - перебил бидл. - Если бы совет прислушивался к тем глупостям, какие говорят эти невежды присяжные, у него было бы дела по горло.

- Истинная правда, - согласился гробовщик, - по горло.

- Присяжные, - продолжал мистер Бамбл, крепко сжимая трость, ибо такая была у него привычка, когда он сердился, - присяжные - это невежественные, пошлые, жалкие негодяи!

- Верно, - подтвердил гробовщик.

- В философии и политической экономии они смыслят вот сколько! - сказал бидл, презрительно щелкнув пальцами.

- Именно так, - подтвердил гробовщик.

- Я их презираю! - сказал бидл, весь побагровев.

- Я тоже, - присовокупил гробовщик.

- И мне бы только хотелось, чтобы эти независимые присяжные попали к нам в дом на одну-две недельки, - сказал бидл. - Правила и порядок, введенные советом, быстро бы их усмирили.

- Оставим-ка их в покое, - сказал гробовщик.

С этими словами он одобрительно улыбнулся, чтобы умерить нарастающий гнев вознегодовавшего приходского служителя.

Мистер Бамбл снял треуголку, вынул из тульи носовой платок - он разозлился, и пот выступил у него на лбу, - вытер лоб, снова надел треуголку и, повернувшись к гробовщику, сказал более спокойным тоном:

- Ну, так как же насчет мальчика?

- О, знаете ли, мистер Бамбл, - отозвался гробовщик, - я плачу немалый налог в пользу бедных.

- Гм! - сказал мистер Бамбл. - А дальше что?

- А вот что, - ответил гробовщик: - я думал, что если я столько плачу в пользу бедных, то, стало быть, имею право извлечь из них как можно больше, мистер Бамбл. И... и... кажется, я сам возьму этого мальчика.

Мистер Бамбл схватил гробовщика под руку и повел его в дом. Мистер Сауербери в течение пяти минут договаривался с членами совета, и было решено, что Оливер отправится к нему в тот же вечер "на пробу". Применительно к приходскому ученику это означало следующее: если хозяин после короткого испытания убедится, что может, не слишком заботясь о питании мальчика, заставить его изрядно работать, он вправе оставить его у себя на определенный срок и распоряжаться им по своему усмотрению.

Когда маленького Оливера привели в тот вечер к "джентльменам" и объявили ему, что он сегодня же поступает в услужение к гробовщику, а если он вздумает пожаловаться на свое положение или когда-нибудь вернуться в приход, его отправят в плавание либо прошибут ему голову, - Оливер выказал так мало волнения, что все единогласно признали его закоснелым юным негодяем и приказали мистеру Бамблу немедленно его увести.

Вполне естественно, что члены совета должны были скорее, чем кто-либо другой, прийти в величайшее и добродетельное изумление и ужас при малейших признаках бесчувственности со стороны кого бы то ни было, но в данном случае они несколько заблуждались. Дело в том, что Оливер отнюдь не был бесчувственным; пожалуй, он даже отличался чрезмерной чувствительностью, а в результате дурного обращения был близок к тому, чтобы стать тупым и угрюмым до конца жизни. В полном молчании он принял известие о своем назначении, забрал свое имущество - его не очень трудно было нести, так как оно помещалось в пакете из оберточной бумаги, имевшем полфута длины, полфута ширины и три дюйма толщины, - надвинул шапку на глаза и, уцепившись за обшлаг мистера Бамбла, отправился с этим должностным лицом к месту новых терзаний.

Сначала мистер Бамбл вел Оливера, не обращая на него внимания и не делая никаких замечаний, ибо бидл высоко держал голову, как и подобает бидлу, а так как день был ветреный, маленького Оливера совершенно скрывали полы шинели мистера Бамбла, которые развевались и обнажали во всей красе жилет с лацканами и короткие коричневые плюшевые штаны. Но, приблизившись к месту назначения, мистер Бамбл счел нужным взглянуть вниз и убедиться, что мальчик находится в должном виде, готовый предстать перед новым хозяином; так он и поступил, скроив надлежащую мину, милостивую и покровительственную.

- Оливер! - сказал мистер Бамбл.

- Да, сэр? - тихим, дрожащим голосом отозвался Оливер.

- Сдвиньте шапку на лоб, сэр, и поднимите голову!

Хотя Оливер тотчас же исполнил приказание и свободной рукой быстро провел по глазам, но когда он поднял их на своего проводника, в них блестели слезинки. Мистер Бамбл сурово посмотрел на Оливера, но у того слезинка скатилась по щеке. За ней последовала еще и еще одна. Ребенок сделал неимоверное усилие, но оно ни к чему не привело. Вырвав у мистера Бамбла свою руку, он обеими руками закрыл лицо и заплакал, а слезы просачивались между подбородком и костлявыми пальцами.

- Вот как! - воскликнул мистер Бамбл, останавливаясь и бросая на своего питомца злобный взгляд. - Вот как! Из всех неблагодарных, испорченных мальчишек, каких мне случалось видеть, ты, Оливер, самый...

- Нет, нет, сэр! - всхлипывая, воскликнул Оливер, цепляясь за руку, которая держала хорошо знакомую ему трость. - Нет, нет, сэр! Я исправлюсь, право же, я исправлюсь, сэр! Я еще очень маленький, сэр, и такой... такой...

- Какой - такой? - с изумлением спросил мистер Бамбл.

- Такой одинокий, сэр - Очень одинокий! - воскликнул ребенок. - Все меня ненавидят. О сэр, пожалуйста, не сердитесь на меня!

Мальчик прижал руку к сердцу и со слезами, вызванными неподдельным горем, посмотрел в лицо спутнику.

Мистер Бамбл с некоторым удивлением встретил жалобный и беспомощный взгляд Оливера, раза три-четыре хрипло откашлялся и, пробормотав что-то об этом "надоедливом кашле", приказал Оливеру осушить слезы и быть хорошим мальчиком. Затем он снова взял его за руку и молча продолжал путь.

Когда вошел мистер Бамбл, гробовщик, только что закрывший ставни в лавке, делал какие-то записи в приходно-расходной книге при свете унылой свечи, весьма здесь уместной.

- Эге! - сказал гробовщик, оторвавшись от книги и не дописав слово. - Это вы! Бамбл?

- Я самый, мистер Сауербери, - отозвался бидл. - Ну вот! Я вам привел мальчика.

Оливер поклонился.

- Так это и есть тот самый мальчик? - спросил гробовщик, подняв над головой свечу, чтобы лучше рассмотреть Оливера. - Миссис Сауербери, будь так добра, зайди сюда на минутку, дорогая моя.

Из маленькой комнатки позади лавки вышла миссис Сауербери. Это была невысокая, тощая, высохшая женщина с ехидным лицом.

- Милая моя, - почтительно сказал мистер Сауербери, - это тот самый мальчик из работного дома, о котором я тебе говорил.

Оливер снова поклонился.

- Ах, боже мой! - воскликнула жена гробовщика. - Какой он маленький!

- Да, он, пожалуй, мал ростом, - согласился мистер Бамбл, посматривая на Оливера так, словно тот был виноват, что не дорос. - Он и в самом деле маленький. Этого нельзя отрицать. Но он подрастет, миссис Сауербери, он подрастет.

- Да что и говорить! - с раздражением отозвалась эта леди. - Подрастет на наших хлебах. Я никакой выгоды не вижу от приходских детей: их содержание обходится дороже, чем они сами того стоят. Но мужчины всегда думают, что они все знают лучше нас... Ну, ступай вниз, мешок с костями!

С этими словами жена гробовщика открыла боковую дверь и вытолкнула Оливера на крутую лестницу, ведущую в каменный подвал, сырой и темный, служивший преддверием угольного погреба и носивший название кухни; здесь сидела девушка, грязно одетая, в стоптанных башмаках и дырявых синих шерстяных чулках.

- Шарлотт, - сказала миссис Сауербери, спустившаяся вслед за Оливером, - дайте этому мальчику остатки холодного мяса, которые отложены для Трипа. Трип с утра не приходил домой и может обойтись без них. Надеюсь, мальчик не настолько привередлив, чтобы отказываться от них... Верно, мальчик?

У Оливера глаза засверкали при слове "мясо", он задрожал от желания съесть его и дал утвердительный ответ, после чего перед ним поставили тарелку с объедками.

Хотел бы я, чтобы какой-нибудь откормленный философ, в чьем желудке мясо и вино превращаются в желчь, чья кровь холодна как лед, а сердце железное, - хотел бы я, чтобы он посмотрел, как Оливер Твист набросился на изысканные яства, которыми пренебрегла бы собака! Хотел бы я, чтобы он был свидетелем того, с какой жадностью Оливер, терзаемый страшным голодом, разрывал куски мяса! Еще больше мне хотелось бы увидеть, как этот философ с таким же наслаждением поедает такое же блюдо.

- Ну что? - спросила жена гробовщика, когда Оливер покончил со своим ужином; она следила за ним в безмолвном ужасе, с тревогой предвидя, какой будет у него аппетит. - Кончил?

Не видя поблизости ничего съедобного, Оливер ответил утвердительно.

- Ну так ступай за мной, - сказала миссис Сауербери, взяв грязную, тускло горевшую лампу и поднимаясь по лестнице. - Твоя постель под прилавком. Надеюсь, ты можешь спать среди гробов? А впрочем, это не важно - можешь или нет, потому что больше тебе спать негде. Иди! Не оставаться же мне здесь всю ночь!

Оливер больше не мешкал и покорно пошел за своей новой хозяйкой.


ГЛАВА V
Оливер знакомится с товарищами по профессии. Впервые побывав на похоронах, он приходит к неблагоприятному выводу о ремесле своего хозяина


Оставшись один в лавке гробовщика, Оливер поставил лампу на верстак и робко осмотрелся вокруг с чувством благоговения и страха, которое без труда поймут многие люди значительно старше его. Недоделанный гроб на черных козлах, стоявший посреди лавки, казался таким унылым и зловещим, что холодок пробегал у Оливера по спине, когда он посматривал на этот мрачный предмет: ему чудилось, что какая-то ужасная фигура вот-вот медленно приподнимет голову и он сойдет с ума от страха. Вдоль стены в образцовом порядке выстроился длинный ряд вязовых досок, заготовленных для гробов; в тусклом свете они казались сутулыми привидениями, засунувшими руки в карманы. Таблички для гробов, стружки, гвозди с блестящими шляпками и обрезки черной материи валялись на полу, а стену за прилавком украшала картина, на которой были очень живо изображены два немых плакальщика в туго накрахмаленных галстуках, стоящие на посту у дверей дома, к которому подъезжал катафалк, запряженный четверкой вороных лошадей. В лавке было душно и жарко. Казалось, воздух пропитан запахом гробов. Местечко под прилавком, куда был брошен ему тюфяк, напоминало могилу.

Но не только эта унылая обстановка угнетала Оливера. Он был один в незнакомом месте, а все мы знаем, каким покинутым и несчастным может почувствовать себя любой из нас при таких обстоятельствах. У мальчика не было любящих или любимых друзей. Не было у него сожалений о недавней разлуке; не было дорогого, близкого лица, которое ему мучительно хотелось бы увидеть. Но, несмотря на это, на сердце у него было тяжело; и когда он забрался на свое узкое ложе, ему захотелось, чтобы это ложе было гробом, а его, спящего безмятежным и непробудным сном, зарыли бы на кладбище, где тихо шелестела бы над его головой высокая трава и баюкал густой звон старого колокола.

Утром Оливера разбудили громкие удары ногами в дверь лавки; пока он успел кое-как одеться, неистовый стук повторился раз двадцать пять. Когда он стал снимать дверную цепочку, ноги, колотившие в дверь, утихомирились, и раздался голос.

- Отворяйте, слышите! - кричал голос, который принадлежал тому же лицу, что и ноги.

- Сейчас отопру, сэр, - сказал Оливер, снимая цепочку и поворачивая ключ.

- Должно быть, ты и есть новый мальчик? - спросил голос через замочную скважину.

- Да, сэр, - ответил Оливер.

- Сколько тебе лет? - осведомился голос.

- Десять, сэр, - ответил Оливер.

- Ну так я тебя вздую, как только войду, - сообщил голос, - помяни мое слово, приходский щенок!

После этого любезного обещания послышался свист. Оливера слишком часто подвергали операции, обозначаемой только что упомянутым выразительным словечком, а потому он ничуть не сомневался в том, что тот, кому принадлежал голос, добросовестнейшим образом выполнит свою угрозу. Дрожащей рукой он отодвинул засов и открыл дверь.

Секунду или две Оливер осматривал улицу, посмотрел направо, налево и на противоположный тротуар, полагая, что неизвестный, разговаривавший с ним через замочную скважину, прогуливается, чтобы согреться. Дело в том, что он не видел перед собой никого, кроме рослого приютского мальчика, который сидел на тумбе перед домом и ел ломоть хлеба с маслом, разрезая его складным ножом на куски величиной с собственный рот и проглатывая их с большим проворством.

- Прошу прощения, сэр, - сказал Оливер, убедившись, что никто не появляется, - это вы стучали?

- Я колотил ногами, - ответил приютский мальчик.

- Вам нужен гроб, сэр? - простодушно спросил Оливер.

При этих словах приютский мальчик принял необычайно грозный вид и заявил, что самому Оливеру в скором времени понадобится гроб, если он позволяет себе шутить таким образом со старшими.

- Приходский щенок, ты не знаешь, кто я такой? - продолжал приютский мальчик, с важным видом слезая с тумбы.

- Не знаю, сэр, - ответил Оливер.

- Я мистер Ноэ Клейпол, - сказал приютский мальчик, - а ты находишься у меня под началом. Открой ставни, ленивая тварь!

С этими словами мистер Клейпол угостил Оливера пинком и вошел в лавку с большим достоинством, делавшим ему честь. При любых обстоятельствах большеголовому, толстому юнцу с маленькими глазками и тупой физиономией нелегко принять достойный вид, и тем более это трудно, если к таким привлекательным чертам прибавить красный нос и короткие желтые штаны.

Оливер снял ставни и попытался перетащить их во дворик позади дома, куда их уносили на день, но зашатавшись под тяжестью первого же ставня, разбил оконное стекло, после чего Ноэ, утешив его уверением, что "ему влетит", снисходительно пришел ему на помощь. Вскоре в лавку спустился мистер Сауербери. Вслед за ним появилась миссис Сауербери. Оливеру, согласно предсказанию Ноэ, "влетело", а потом он отправился с этим молодым джентльменом вниз завтракать.

- Подсаживайтесь к очагу, Ноэ, - сказала Шарлотт. - Я припасла для вас славный кусочек копченой грудинки от хозяйского завтрака... Оливер, притвори дверь за мистером Ноэ и возьми себе вот те объедки, которые я положила на крышку от кастрюльки. Вот твоя чашка чаю. Поставь ее на ящик, пей там и поторапливайся, потому что тебя скоро позовут в лавку. Слышишь?



Достарыңызбен бөлісу:
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   37


©kzref.org 2017
әкімшілігінің қараңыз

    Басты бет