Джон кромвелл



жүктеу 281.75 Kb.
Дата11.10.2018
өлшемі281.75 Kb.

ДЖОН КРОМВЕЛЛ

ПРЕМЬЕРА

Немножко о пьесе и ее авторе.
Джон Кромвелл начинал свою карьеру как артист театра. Он хорошо знает жизнь Бродвея, играл со многими известными американскими артистами.

Пьеса «Премьера» - история трагической жизни известнейшей «звезды» Бродвея 30 – 40-х годов – Лоретты Тейлор.

Лоретта Тейлор была любимой американской актрисой Тенесси Уильямса, она сыграла во всех его ранних пьесах, особенно покорив драматурга в роли Аманды в «Стеклянном зверинце». «На сцене Лоретта была волшебницей, которая властвовала над залом». /Уильямс./ Известная американская актриса Ута Хаген говорила, что самая высокая оценка исполнения женских ролей в его пьесах – была сравнение с игрой Лоретты Тейлор. Восхищенный игрой, он хвалили какую-нибудь актрису: «Это было лучшее исполнение женской роли в моих пьесах со времен Лоретты Тейлор». ПО природе и магии таланта драматург сравнивал ее с обожаемой им Анной Маньяни. В своих мемуарах Уильямс пишет: «Фейер, Анна Маньяни и Лоретта Тейлор – три великие актрисы в моих пьесах».

Судьба Лоретты очень похожа на судьбы американских «звезд». В зените своей славы она спилась и около десяти лет не появлялась на театральной сцене. Почти всеми забытую актрису ради сенсации пригласили сыграть Аркадину в один из театров офф-Бродвея.

Возвращение Лоретты Тейлор /в пьесе – Фанни Эллис/ на сцену после большого перерыва широко освещалась в прессе. Но американские дельца считали, что для настоящей сенсации необходим скандал, а для этого хороши все средства: сплетни, шантаж…

«Бутылка бренди, преподнесенная перед премьерой кем-то из «услужливых» любителей театральных «шуток» - третье действующее лицо в пьесе, - говорила в интервью первая исполнительница роли Фанни Эллис, известная американская актриса Пегго Вуд, - стоя на гримировальном столике, бутылка угрожающе растет на глазах. Она реально существующий противник Фанни. Я должна играть вокруг нее, против нее, строя внутреннею линию роли на искушении выпить, чтобы погасить волнение перед выходом на сцену, - и страхом перед неминуемым и ожидаемы срывом, если я поддамся своей слабости. Эта бутылка не произносит ни слова, и, тем не менее, только она решает судьбу этой женщины. Откроет ее Фанни или нет?!

Я старалась вновь воссоздать блистательную Лоретту, особенно ее смех, полузаконченные жесты, характерный взмах рук (от кисти до локтя), слегка заикающуюся дикцию. И необычайную сосредоточенность! Уход в себя. Иногда казалось, что она произносила слова, думая о чем-то своем…»

«Премьера» шла на многих сценах Америки и Европы. Критики отмечает влияние на творчество Джона Кромвеллы классика современной американской драмы Тенесси Уильямса.



ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА:

ФАННИ ЭЛЛИС – бывшая «звезда». Некогда красивая, теперь немолодая женщина, зарабатывающая себе на жизнь, чем придется. Она довольно стройна, следит за собой, стараясь сохранить все приметы актрисы-звезды. Со сцены и под гримом Фанни выглядит гораздо моложе своих лет.

Фанни относится к тем актрисам, которым пришлось пережить свою славу. Она болезненно чувствительна. Очень нервна. Считает, что жизнь несправедливо обошлась с ней. Порой ее голос звучит неуверенно, движения – нерешительны. Но это только кажется. Она точно знает, чего хочет.

Фанни очень эмоциональна, и, порой, эмоции «захлестывают» ее, но критики называют ее «интеллектуальной актрисой».

ХЕККИ – служанка Фанни, ее костюмер и многолетняя подруга. Старая дева, моложе Фанни, но выглядит несколько старообразно. Рассудительная, сдержанная по характеру, Хекки – полная противоположность Фанни. Она очень предана и нежно любит Фанни, но при этом не спускает ей ее сумасбродства.
НА СЦЕНЕ – гримуборная «звезды» в одном из небольших театров офф-Бродвея.

ВРЕМЯ ДЕЙСТВИЯ – за полчаса до начала премьеры «Чайки» - реконструкция старой постановки с прежней исполнительницей роли Аркадиной.

История, Рассказанная автором пьесы, происходила самом деле в Нью-Йорке в театре офф-Бродвея с одной известной театральной актрисой, вернувшейся на сцену после десятилетнего перерыва.
Действие происходит в середине 50-х годов.
Обитая ситцем гримуборная выглядит довольно уныло: нет ни букетов, ни корзин с цветами. Электрическая лампочка без абажура тускло освещает комнату. В углу с отбитым краем раковина. В единственное окно видна серая мрачная каменная стена. В комнате пахнет сыростью. Время от времени, и каждый раз раздражая, неожиданно громко щелкает радиатор.

Гримировальный столик стоит на переднем плане сцены вместо «четвертой стены». Поэтому, когда Фанни садится за него, она оказывается лицом к публике. Вместо зеркала на столике пустая рама. В начале спектакля в гримуборной почти темно, только тонкий луч света, проникнув через слегка приоткрытую дверь, Отбрасывает тени. Где-то рядом настраивают дребезжащее пианино.


ФАННИ ЭЛЛИС встает с широкого подоконника, на который она забралась с ногами за неимением другой мебели, чтобы вздремнуть, подходит к гримстолику, поворачивает на нем лампы, идет к двери и резко с силой захлопывает ее. Затем возвращается к столику, садится перед «зеркалом» и начинает читать текст из роли Аркадиной. Читая, она одевает сатиновый халат. Вернее, одно «воспоминание» сатина и кружев, так как халат сотни раз чинили и стирали. Но Фанни все равно одевает его, потому что считает, что он приносит ей счастье, - она верит в приметы. На гримировальном столике перед ней лежат гримировальные принадлежности, и стоит небольшая фотография в серебряной раме.

ФАННИ. «Тут на берегу шесть помещичьих усадеб. Помню смех, шум, стрельба, и все романы, романы…»


Входит ХЕККИ и включает свет:

на столике Фанни и общий – одинокую, засиженную мухами лампочку.
ХЕККИ. Осталось почти полчаса.

ФАННИ. Они что, раньше не могли настроить пианино? Опомнились! Попробуй расслабься в такой обстановке.


ХЕККИ ставит гладильную доску. Включает утюг в розетку.

Вдруг раздается стук в дверь. Затем второй.
ХЕККИ. Иду! Иду!

ФАННИ. Господи!


ХЕККИ идет к двери, чуть ее приоткрывает и через щель шепотом разговаривает с посыльным.
Что такое? Скоро это кончится?!

Шепот продолжается, посыльный сует Хекки какой-то сверток,

Хекки отталкивает его, посыльный настойчив, наконец, Хекки все-таки берет сверток, стараясь скрыть его от Фанни.
ХЕККИ (Фанни). Я сказала Тому, что ты просила ничего не приносить в гримуборную…
Хекки пытается спрятать сверток,

Фанни резко встает, отбирает сверток у Хекки и запирает дверь.
Ни цветов, ни телеграмм…
Фанни рассматривает пакет, достает из него визитку. Ее раздражение исчезает, на лице появляется улыбка. Подойдя к гримировальному столику, она разворачивает красивую упаковку – в ней бутылка бренди!
ФАННИ. Подлец! Подлец!
Хекки хочет убрать бутылку.
Нет! Оставь! Это не мог послать враг… Смотри, написано: «От вашего поклонника».
Хекки рассматривает визитную карточку. Удивлена.
ХЕККИ. Может быть, и поклонник. Но почему он решил послать тебе в подарок именно бутылку?..

ФАННИ. Это ловушка! Он подначивает меня выпить! Ах, какой заботливый: пусть немножко подкрепится, а то она, наверное, очень волнуется. Не выйдет! Будь спокойна, Хекки. Завтра будет ровно четыре недели. Не выйдет! Я выбросила из дома все бутылки. Там оставался херес и персиковая водка. Я даже не прикоснулась к ним. Все выбросила! Все!

ХЕККИ. Если это театральный критик, то… послать бутылку бренди?..

ФАННИ. Ну что ты! Он самый театральный из критиков. Он-то как раз знает, что может вызвать бурный восторг у публики. Не выйдет! Верни ему!


Хекки хочет забрать бутылку.
Нет, оставь – оставь! Пусть стоит здесь… маячит передо мной…
Она продолжает мазать лицо кремом. Хекки гладит блузку.
Интересно, как он улыбался, когда посылал это? Наверное, шутка уже вовсю обсуждается?! «Я послал Фанни Эллис в подарок к премьере бутылку ее любимой приправы». А в душе он оправдывается, что сделала это ради меня. Верни ему эту дрянь! Неужели он думает, что сделала это ради меня. Верни ему эту дрянь! Неужели он думает, что я не выдержу? (С издевкой.) Сорвать мне спектакль! Дирекция только этого и ждет.
Стучит МАЛЬЧИК, который зовет артистов на сцену.
МАЛЬЧИК. Полчаса, мисс Элисс.

ФАННИ. Спасибо. Перед началом спектакля! Какая наглость! Почему любой может распускать сплетни и…

ХЕККИ. Ты…

ФАННИ. И унижать меня!

ХЕККИ. ТЫ собиралась сегодня устроить сенсацию.

ФАННИ. Да. Собиралась… Смотри, не сглазь. (Она вытирает лицо, намазанное белым густым кремом, и щелкает по бутылке.) После спектакля мы с тобой обязательно отметим, Хекки. (Она отдергивает руку.) Нет! Пока не закончится срок договора, ни-ни… (Короткий резкий смешок.) Это записано в моем контракте. (Фанни напряженно смотрит в «зеркало».) После этой кошмарной жизни, снова вернуться на сцену… Мне кажется, что я должна пройти под куполом цирка по проволоке в ослепляющем свете прожекторов. Я боюсь разбиться, Хекки. Если я оступлюсь… у меня не будет больше другого шанса, понимаешь?.. МЫ повесим на стене надпись: «Не пить». (Она нервно засмеялась.) Ты слышишь, Хекки? «Не пить!» Вместо «Не курить» - мы напишем: «Не пить!»

ХЕККИ. Неужели это сделал Грисби? Он же до сих пор не может простить, что слишком мало играл в ваших спектаклях.

ФАННИ. Грисби? Да чтоб он провалился! Кстати, он всегда любил пошлые шутки.

ХЕККИ. Он любил тебя.

ФАННИ. Нет! Я любила его. Это разные вещи.

ХЕККИ. При тебе он всегда был таким тихим…

ФАННИ. Он был слишком эгоцентричным. Если хочешь знать.

ХЕККИ. Но он был порядочнее многих. Хоть и изображал из себя дурачка. Он прекрасно понимал, что происходит. И когда мистер Джордж выиграл его в лотерею словно щенка… Он не мог больше терпеть этого…

ФАННИ. Кто не мог терпеть? Грисби или мистер Джордж?

ХЕККИ. Я говорю о Грисби!
Фанни смотрит на фотографию в серебряной рамке, стоящую перед ней на гримировальном столике.
ФАННИ. Как ты думаешь, он знает, что его спектакли еще идут? Он был бы доволен… Недавно я смотрела возобновление «Миндального дерева» на Бродвее. Это была одна из лучших его постановок! Как бы он сделал ее сейчас… Девочка, которая играет мою роль, я бы сказала, даже талантлива… Но… не волнует как я когда-то.
Фанни поглаживает рамку фотографии.
Как прекрасно было быть мисси Джордж. Его женой.., а не вдовой… Да, женой… пожалуй, это была моя самая трудная роль из всех, сыгранных мной за всю жизнь на сцене… Миссис Джордж принимали достойнейшие дома Англии. Я всегда носила с собой книгу, чтобы они думали, что я соответствую ему по интеллекту. Иногда было довольно тяжело таскать с собой все сразу – и зонтик от солнца, я веер, и книгу… Самое смешное, никому не приходило в голову, что когда я покупала книгу, я смотрела не содержание, а какого она цвета – мне важно было, чтобы цвет переплета обязательно гармонировал с цветом моего платья.
От этого воспоминания ФАННИ даже покраснела и закрыла лицо руками.
ХЕККИ. А когда нас приглашали в Глостер-холл, то меня сажали на самое почетное место – справа от дворецкого.

ФАННИ. И это так тебя поразило, что ты до сих пор не можешь прийти в себя…


ФАННИ показывает на фотографию.
Мой муж говорил мне: «В тебе есть порода!» Он заботился об мне, как заботятся о породистой скаковой лошади… Он окружил меня прекрасными артистами. Боже, какие это были артисты! Он никогда не позволил бы этому старому окороку даже приблизиться к сцене, не то что играть Тригорина в его спектакле. С каким бы удовольствием и я расцарапала ему физиономию. Я обязательно скажу ему: «Мне очень хочется расцарапать вашу жирную рожу».

ХЕККИ. Не надо говорить.

ФАННИ. Не надо! Когда он в сцене с Ниной произносит: «Я никогда не нравился себе», - мне охота крикнуть из-за кулис: «Да никому ты не нравишься!» Он же гоняется за дешевым успехом! Разве он затрачивается, когда играет? Он думает только о том, как он смотрится со сцены. Какое производит впечатление на публику. А игра требует сосредоточенности. (ФАННИ закрывает глаза.) Сосредоточенности! И самоотдачи! (Она открывает глаза и осматривает свой грим.) Говорят: «Личность!» А что такое личность? Когда я на сцене, я – не личность. Этот жирный боров переделал Тригорина на свой лад! Гетры, трость, монокль – монокль! Он воображает, что в гетрах и с тростью он будет похож на мужчину!

ХЕККИ. Он и так на него похож.

ФАННИ. Господи, ты же ничего не понимаешь! Он же изображает Тригорина… Разве он может играть Чехова? Да, тридцать сезонов назад он играл Гамлета. Но его Гамлет только наводил скуку, больше ничего! Все, что он играет – насквозь фальшиво, все, что играю я…

ХЕККИ. Тебя бог создал великой актрисой.

ФАННИ. Он был бы счастлив, если бы я сегодня провалилась… Когда Станиславский пригласил меня в Россию, он тогда только написал свою книгу «Моя жизнь в искусстве» - и мы еще ничего не знали о его школе. И вдруг он приглашает меня играть на русской сцене на английском языке, потому что был уверен, что меня поймут… (ФАННИ специально оставила эту фразу незаконченной, чтобы придать ей многозначительность.) Он пригласил меня потому, что увидел во мне то, что искал… Интуитивно я играла так, как он учил своих русских артистов. Я чувствовала нутром, что игра требует сосредоточенности! (Она повысила голос.) Неужели они меня не поймут сегодня?!

ХЕККИ. Они поймут тебя.

ФАННИ. Я думаю, что публике будет любопытно. Они ведь наверняка не представляют, что такое отсутствие «четвертой стены».
ФАННИ успокаивается и молча продолжает гримироваться.

Она старается не обращать внимания на бутылку.
За день до начала репетиций я собрала все бутылки, которые разжигали во мне желание опустошить их. Уверяю тебя, там еще было, что выпить, более чем… Сначала я выбросила в мусоропровод полные бутылки, а потом туда полетели и все остальные. Все до единой! Ничего не оставила. (Обращаясь к фотографии на столике. ) Ты гордишься мной? Гордись!
ФАННИ открывает ящик с резинками и надевает одну из них,

чтобы волосы не мешали гримироваться.
Даже Этель Барримор, хотя она была в то время гораздо старше меня и уже признанной актрисой, - не имела такого горячего приема в Лондоне как я. Поклонники! Графы! Мне нравилось считать молодых графов среди моих… Они звали меня Молли. Они были в восторге от любой роли, они верили мне, что бы я не играла… А ведь я была еще совсем молоденькой девчонкой… Игра предполагает отказ от своей личности. Вот почему актеров хоронили в неосвященной земле. Не потому, что они безнравственны, а потому, что актеры на сцене забывают о своих собственных душах… Чтобы сыграть других людей и суметь прожить их жизни, мы тратим себя, свои душевные силы, - мы каждый раз расстаемся со своими душами…

ХЕККИ. Господь не любит, когда ты так говоришь.

ФАННИ (продолжает торжествовать, дразня Хекки). Язычники, еретики, самоубийцы и актеры проклинались церковью… У меня еще осталась душа, кусочек души. Пусть они похоронят меня на склоне холма в Бруклине. Рядом с ним… Правда, зимой там очень холодно… (Раздраженно, обращаясь к Хекки.) Перестань гладить блузку. Она уже давно выглажена.
ХЕККИ не обращает внимания на ее слова.
Все графы флиртовали со мной. Они знали, что я замужем. Но считали, что мой муж недостаточно меня любит. А он любит… очень любил. (Смеется.) Просто он был ревнивым эгоистом. «Шампанское» для мисси Эллис!» Как я раньше обожала шампанское. Оно располагало меня благосклонно принимать комплименты. Теперь у меня от него только расстройство желудка. Без выпивки мир такой же жалкий как эта комната. (ФАННИ встает и идет к окну.) Вроде этого окна, в которое ничего не видно, кроме стены…

ХЕККИ. …И голубей.

ФАННИ. Тюрьма! Я в тюрьме!
ХЕККИ перестает гладить блузку и направляется к ней.
Оставь меня одну.

ХЕККИ. Бог любит тебя. (После минутного колебания Хекки возвращается к гладильной доске.)

ФАННИ. Сколько можно гладить одну блузку!

ХЕККИ. Я уже заканчиваю. (Хекки держится спокойно, хотя видит, что нервы Фанни напряжены.) Я повешу ее на вешалку.


Покорное поведение Хекки вынуждает Фанни снова вернуться к гримировальному столику.
ФАННИ. Наверное, там много телеграмм?

ХЕККИ. Ты же говорила, что не хочешь их видеть.

ФАННИ. А цветов?

ХЕККИ. Полно. Масса цветов. Хочешь взглянуть?


ХЕККИ направляется к двери.
ФАННИ. Нет! Я не хочу, чтобы в этой паршивой гримуборной пахло как в склепе.

ХЕККИ (возвращаясь). Давай-ка я сделаю тебе массаж. Немножко разомну спину.

ФАННИ. Я не выношу, когда ко мне прикасаются!

ХЕККИ (не обращая внимания на ее слова) Расслабься. (ФАННИ сдается. ХЕККИ слегка массирует ей шею, плечи, лопатки.)

ФАННИ. Я не нервничала так даже перед тем, когда мне надо было вставлять зубы. Я провела в зубоврачебном кресле целую вечность. ТЕ, кто вставляют зубы, знают, что тридцать шесть часов в кресле дантиста – это вечность.

ХЕККИ. Голливуд! У тебя были свои такие прекрасные зубы. Зачем надо было их переделывать! Эти выглядят точно такими же. (Хекки презрительно фыркает.) Голливуд!

ФАННИ. К сожалению, там решала не я, а люди, которые все оплачивали.

ХЕККИ. Ты никогда не заставишь меня сказать хотя бы одно доброе слово об этом богом забытом месте. Мне там никогда не нравился и больше всего не нравился твой… как его… (При этом воспоминании лицо Фанни осветилось приятной даже застенчивой улыбкой.)

ФАННИ. Великолепный ковбойский актер! Ты ведь все помнишь и ничего не прощаешь мне, так, Хекки? (Она показывает на фотографию на столике.) А он, хоть и очень ревновал меня, но простил. А ты не смогла. Впрочем, он сам виноват. Он, видите ли, не поехал со мной в Голливуд из-за каких-то «опрометчивых обязательств» здесь в Нью-Йорке. Как я узнала, эти странные обязательства были связаны с мисс Дианой Клевеланд из «Глупостей Зегфельда».

ХЕККИ. Твоя ковбойская звезда…

ФАННИ. Он был очарователен!

ХЕККИ. Научил тебя пить.


Фанни испуганно вскрикнула.
Прости, я не хотела говорить этого!
ФАННИ закрывает глаза, ХЕККИ продолжает массировать.
ФАННИ. У меня было много прекрасных уроков еще задолго до того, как я встретила Ковбоя. Когда мне едва исполнилось десять лет, мой отец за каждым обедом, глядя на меня через обеденный стол, говорил: «Ты выглядишь слишком чахлой, тебе нужна красная кровь» - и наливал мне стакан вина. Из-за стола я вставала шатаясь. Эти обеды живут в моих смутных воспоминаниях как самые безоблачные и счастливые. Если говорить о «Жизни в розах»!..
На лице Хекки выразилось неодобрение. Фанни громко рассмеялась.
Хекки, посмотри на себя в зеркало, на кого ты сейчас похожа. Ковбой был не учителем, а учеником в питье. Иногда он был чем-то вроде учебного пособия. Когда я видела его залитые кровью глаза, - я говорила: «Закрой газа, дорогой, или ты истечешь кровью и умрешь». Я давала себе слово не пить и держала его. Я могла отказаться от следующего круга… Я никогда не напивалась «в стельку»! Да, почти никогда… Бедный Ковбой. Бедный прекрасный мальчик. Его бицепсы, - он так гордился своими бицепсами, - были выносливее, чем его печень… Почему он должен был умереть! Если бы не ты, Хекки… Я одинока! Пусть, который я решила продолжить, пугает меня… (Фанни пытается переключиться на другую тему.) Что, если мне купить себе молодого возлюбленного! А, Хекки, неплохая идея! Например, молодого человека, который играет моего сына? Константина? Думаю, он подойдет. Что ты уставилась на меня, будто тебя ударили «пыльным мешком». Не вздумай пугать меня богом. Хватит! (ФАННИ стряхивает с плеч руки Хекки.) Я пока не буду надевать парик. У меня от него чесотка. (Вдруг растерянно, жалобным голосом.) Где они все? (Пауза. Оживленно.) Пойди, взгляни: есть ли телеграмма от Элен. Просмотри все мои телеграммы и выясни, пришла ли телеграмма от Элен.
ХЕККИ делает движение по направлению к двери.
Не надо! Я не хочу знать, что ее нет.
ХЕККИ, показывая всем своим видом полную готовность выполнить любое, даже самое сумасбродное желание Фанни, с выражением на лице вопроса: «Что еще?» - возбужденно обходит комнату.
Я должна была скрывать своих детей, так было принято тогда. Мои дети: Элен и Ричард… Я заботилась о том, чтобы у них было все. Я послала их учиться в лучшие школы. Звездам не разрешалось иметь отпрысков. Киностудия не позволила мне растить и воспитывать их. Они считали, что дети делают женщину слишком благополучной, а звезда не должна быть похожа на обыкновенную счастливую женщину. Сегодняшние кино- и телезвезды – один к одному похожи на тех, кого мы встречаем на улицах, чем проще, тем лучше. А в нас была тайна и экзотика!

ХЕККИ. Ты была ни на кого не похожа.

ФАННИ. Эти лишенные выражения лица на телеэкране, эти теледамы, мастерицы жеманства… Ничего, кроме кривляния! И они могут иметь детей открыто и сколько хотят. Они делают себе популярность на том, что без стеснения рассказывают о себе – о все о них все знают, будто они ваши ближайшие соседи. Боже меня упаси!..
Пауза.
Элен должна прислать телеграмму. Время от времени она смягчается. Телеграмму, желающую мне успеха… (Опять пауза.) А эта идиотская женитьба Ричарда на женщине, как они одно время выражались, «возраста его матери»?! Жениться на женщине моего возраста, чтобы, видите ли, у него была мать. Я написала его жене дружелюбное письмо, когда одалживала им деньги на открытие их дурацкой школы искусств. Она не ответила мне. Он велел ей не отвечать. Они расплатились со мной отлично!.. (Фанни горько улыбается.) Элен всегда была развитой девочкой. Поэтому я должна была объяснить ей ситуацию более осторожно: «И ты и я знаем, что я – твоя мама. Но для других людей ты будешь моей племянницей. Ты будешь называть меня тетя Фанни. Правда, смешная игра? У нас с тобой будет свой секрет, договорились, доченька». Мы вместе смеялись над этим. Вернее, я думала, что мы смеялись над этим вместе… Я послала ее в Брайн-Мер – в один из самых лучших женских колледжей. Тогда она уже начала писать. Ты помнишь, Хекки, как назывался ее первый рассказ, который напечатали? «Клоун»…
Пауза.
Дети никогда не упрекали своего отца. Он брал их в поездки, дарил им подарки. А я родила их! Этого они не ценят. Родить – это не шутка! На свете есть только два мучительных испытания – рожать детей и вставлять зубы у зубных врачей-садистов. (Обращаясь к Хекки.) Ну, что ты стоишь, заломив руки?! Займись чем-нибудь! Почему бы тебе не пойти и не соблазнить рабочего сцены?!
ХЕККИ не двигается с места.
«Там на берегу шесть помещичьих усадеб. Помню смех, шум, стрельба и все романы, романы…» (Хекки.) Ты боишься, что я стащу выпить, если ты оставишь меня одну?

ХЕККИ. Если ты захочешь выпить, буду я здесь или нет, ты все равно сделаешь это.

ФАННИ. Я рада, что твоя глупая башка способна что-то понимать. Да, ты старая идиотка, а не сторож! (Вдруг, чуть не плача.) О, Хекки!
ХЕККИ идет к ней. Обе женщины прильнули друг к другу.
Как мне вынести все? У меня совсем нет сил! (Она поворачивается к «зеркалу».) Посмотри на этот рот. Морщины в углах. Я едва узнаю эту женщину… Мне холодно! Меня всю трясет…

ХЕККИ. Здесь сыро. На улице дождь.

ФАННИ. Я чувствую холод внутри себя… Разве я не знаю, что такое признание, успех? Почему я должна опять начинать все сначала? В моем возрасте, сколько не гримируйся, все равно не будешь выглядеть такой же как раньше. Чем я могу их купить? Когда все уже продано. (Вдруг жалобно.) Старая проститутка красиво уходит со сцены… Я боюсь умереть, Хекки! Наверное, мне нужно было отказаться?

ХЕККИ. У тебя никогда не было провала.


ФАННИ делает сомнительную гримасу.
Это не в твоем духе.

ФАННИ. «Миндальное дерево» выдержало тысячу представлений.

ХЕККИ. Тысячу девять.

ФАННИ. Это было давно. Молодежь не помнит меня. Для них я – одна из старых темных легенд. Где я была последние годы? Я воскресла точно из мертвых. Я пришла слишком издалека... Один глоток успокоил бы меня. Он успокоил бы меня… Они думают, что это так легко! Ты только скажи себе: «Нет, мне не страшно» - и этого достаточно. «Соберись, Фанни» - нечего сказать, утешительное занятие, а те, которые не придут сегодня, будут спрашивать: «Ну, как она? Как она выглядит? Чем удивила?» И сплетничать. Чтоб их…


ФАННИ дрожит от волнения. Пытается справиться с нервами. Тело ее напряжено.
«Фу, фу! Солдат, а такой трус! Кого бояться?» - не к добру читать «Макбет» на премьере «Чайки».

ХЕККИ. Ты им понравишься.

ФАННИ. Люди не так добра, как ты думаешь. В свое время я была высокомерна. Они будут рады увидеть меня беспомощной. Ха! Ха! Если они что-то задумали, то я принимаю их вызов! Один глоток и все!..
ФАННИ берет бутылку, идет к умывальнику, кладет ее в раковину и поворачивает кран с холодной водой.
Один глоток успокоит меня, только один глоток. И все.
Когда бутылка достаточно охладилась, ФАННИ наливает в стакан немного воды, но так, чтобы Хекки показалось, будто она распечатала бутылку и налила в стакан бренди. ФАННИ поворачивается к ХЕККИ и демонстративно выпивает.
Ха! Ха! (Она показывает Хекки запечатанную бутылку.) Ты видишь, я не открывала ее. Я выпила воды! Я хотела подразнить тебя. Успокойся. Я подразнила тебя – подразнила. Ха! Ха! Я рассказывала тебе шутку, которой меня развлекал кто-то из этих подонков, приславших бутылку. Она – про пьяницу. Он начинал пить с самого утра: джин перед завтраком из склянки в домашней аптечке. Джин во время завтрака и после и так весь день, пока не падал в полном бесчувствии в постель. Однажды его спросили: «Что вы чувствуете и как вы себя ощущаете, выпивая такое количество спиртного?» Он ответил: «Когда я пью джин, я чувствую себя превосходно! Мир меняется, и я кажусь себе шикарным! Я чувствую себя великим! Кроме нескольких мучительных минут, когда утром я иду в ванную, чтобы достать из аптечки джин. Иногда в этот момент меня… «А-а-а!» (ФАННИ громко имитирует рвоту.) Тебе не смешно?
Стучит МАЛЬЧИК.
МАЛЬЧИК Пятнадцать минут, мисс Эллис!

ФАННИ (другим голосом.) Спасибо. (Хекки.) Как ты думаешь, он слышал?


Она прикрывает рот рукой, чтобы подавить смешок.

Веселое настроение мигом исчезает.
Пятнадцать минут!
ФАННИ торопливо садится за гримировальный столик, чтобы закончить грим.
Где мои ресницы?
ХЕККИ подает ей коробочку с ресницами.
В ресницах и в парике я выгляжу как…
ХЕККИ старается помочь ей.
Да не так! Господи, почему я должна все делать сама!.. Глаза бы мои тебя не видели! (Клея ресницы.) В ресницах и в парике я похожа на мать Грендела. Кстати, в Аркадиной есть что-то от матери Грендела. Ирина Николаевна Аркадина. «Тут на берегу шесть помещичьих усадеб…»

ХЕККИ. Ну, и пусть Аркадина у себя дома будет похожа на мать Грендела.



ФАННИ (морщится от запаха клея). Не болтай ерунды. Мать Грендела была монстром! Самым настоящим чудовищем, в прямом и переносном смысле этого слова… Меня считают образованной. А я читала только в далеко детстве. Я не так много училась, но прочитала немало книг… Мать Грендела была матерью Грендела! Тебе понятно? Это из эпической поэмы, ранний английский эпос… «Тут на берегу шесть помещичьих усадеб. Помню смех, шум, стрельба и все романы, романы…» Я – Ирина Николаевна Аркадина, которую за моей спиной сын Константин называет «психологическим курьезом». «Бесспорно талантлива, умна, способна рыдать над книжкой».
ФАННИ продолжает читать из роли Константина монолог о своей матери, изменяя местоимение «она» на «я».
За больными ухаживаю, как ангел. Но попробуй хвалить при мне Дузе. Ого-го! Нужно хвалить только меня одну, нужно писать обо мне, восторгаться моей необыкновенной игрой в «Даме с камелиями». Но так как здесь в деревне нет этого дурмана, то я скучаю и злюсь. Зато я суеверна, боюсь трех свечей, Тринадцатого числа. Я скупа. У меня в Одессе в банке семьдесят тысяч, а попроси у меня взаймы, стану плакать. (ФАННИ «резюмирует» честолюбие Аркадиной.) Я хочу и буду идти по своему пути… Я презираю новые формы в искусстве. Современные пьесы – декаданс. Если я эгоистична, то потому, что я – актриса, актриса должна быть эгоистичной. Если она не позаботится о себе, то кто еще это сделает? («Аркадина» обращается к своему возлюбленному.) «Тригорин, мой прекрасный, дивный… Ты – последняя страница моей жизни»… Я не отдам его Нине! (Наклеенные ресницы делают глаза Фанни больше и выразительнее.) Так. Не дурно, да? Я почти ничего не вижу сквозь эти проклятые ресницы!
ХЕККИ подает ей парик. ФАННИ надевает его. Красноватый оттенок парика делает ее вульгарной. Она хохочет.
«Теперь, Фанни, вспоминая о прелестном маленьком одуванчика – все будут представлять очаровательную любимицу публики». (Она поет.) «Прелестный маленький одуванчик!» Никогда не забуду того любительского концерта, где я получила первый приз. «Прелестный маленький одуванчик, похожий на солнце». Я не помню, волновалась ли я тогда перед выходом на сцену. Все считают, чем у тебя больше премьер, тем легче. Нет! С каждой премьерой становится все тяжелее. Все страшнее и страшнее! Кажется, что тебя на каждом шагу окружают опасности и ловушки… Я надену желтую шляпу. Моя мать всегда стояла за кулисами, восторгалась всем, что происходило на сцене. Она шила все мои костюмы… Когда она умерла, она была гораздо моложе, чем я сейчас. Невероятно быть старше своей матери… Слава богу, она не дожила до моего позора. Но как она мне нужна была тогда! Гораздо больше, чем в мои лучшие годы. Но я была рада, что она умерла. Она видела меня на самом пике успеха. На премьеру «Миндального дерева» я дала ей одеть пару длинных белых перчаток. Я посадила ее в правой ближней ложе. Когда в конце спектакля открывался занавес, я кланялась только ей. А она, подняв над головой руки в белых перчатках, аплодировала мне!

ХЕККИ. Успокойся.

ФАННИ. Ты помнишь, Хекки? Самолеты еще не летали через океан. И когда в Лондон дошло известие, что она умирает, было уже поздно… Ее смерть как будто все прояснила для меня: я вдруг поняла, что мне некого покорять… Кроме святых. Я хочу верить, как ты, Хекки. Ты добрая. Иногда ты «почти убеждаешь меня».

ХЕККИ. Успокойся.

ФАННИ. Сколько лет прошло как умер мой отец? Он не смог пережить потерю матери и оказался в могиле очень скоро после нее… Все ушло. Все ушли. Все ушли. (Резко меняет настроение.) Трезвая я всегда сентиментальна… Хватит, Хекки. Что ты там возишься?
ХЕКК

И перестает заниматься париком.
ФАННИ (проверяет резинку). Интересно, а Аркадина перед выходом на сцену выпивала рюмку водки, а?
ФАННИ смотрит на «Аркадину» в «зеркало», слегка туберкулезно покашливая.
Моя Камила не прочь пропустить рюмочку у себя дома или в Москве или на гастролях в Киеве или в Омске. (Вдруг подозрительно.) Ты молчала и ждала. Пока я сама догадаюсь об этом. Я – «прямое попадание» на эту роль! Они считают меня Аркадиной? Монстром? С чудовищным тщеславием? Комическая жизнь: актриса, которая носится с воспоминаниями о своих прошедших триумфах? (Она успокаивается и рассуждает.) Так! Если они пригласили меня именно потому, что они неплохо соображают. Умные молодые дельцы хотят на мне сделать сенсацию и немножко подзаработать! (Фанни шепелявит, передразнивая кого-то из них.) «Мисс Эллис, мисс Эллис!» При виде меня они чуть не падали в обморок от восторга. Правда, это не помешало им прижать меня с жалованием!
Стук в дверь. ФАННИ вздрагивает. Снова стук. ХЕККИ идет открывать.
Не впускай никого! Я не хочу!
ГОЛОС ДИРЕКТОРА театра по другую сторону двери: «Можно войти?»
Нет!
ХЕККИ (у двери). Извините, но я не могу вас впустить. Мисс Эллис не хочет никого видеть.
Дверь слегка приоткрылась, но не настолько, чтобы можно было видеть визитера.
ГОЛОС ДИРЕКТОРА. Вы не возражаете, если я войду?

ФАННИ. Да!

ХЕККИ. Простите. Перед началом спектакля никому нельзя входить в гримуборную.

ГОЛОС ДИРЕКТОРА. Я не хотел волновать ее.

ФАННИ. Уходите! Меня не касается, что вы – директор, мне плевать, кто вы! Скажи ему, чтобы он оставил меня в покое!

ГОЛОС ДИРЕКТОРА (виновато). Я только хотел пожелать ей успеха. Я и не думал расстраивать ее.

ФАННИ (пронзительно закричала). Я в порядке, если ты это хотел узнать! Со мной все в порядке! Ясно вам!
В бешенстве ФАННИ направляется к раковине и разрывает фольгу на горлышке бутылки. ХЕККИ закрывает дверь.
Я не позволю каждому подлецу подозревать меня!
Тело Фанни поникло. Бешенство прошло.

Возьми ее. (Она отдает бутылку Хекки.) Не вздумай прятать… Я должна собраться.


ФАННИ закрывает глаза. Через минуту она опять спокойна.
ХЕККИ. Они сойдут с ума от восторга.

ФАННИ. Не шути так, Хекки. (Фанни возвращается к мечтательному настроению.) Они думал, что я уже не вернусь на сцену, не смогу.

ХЕККИ (нежно). Ты будешь играть и в девяносто.

ФАННИ. Это моя лебединая песня. С последним спектаклем «Чайки» со мной будет покончено.

ХЕККИ. Бог не любит, когда ты говоришь так…

ФАННИ (перебивая). Бог не слышит меня, он глух… Что ты так испугалась? Я понимаю, что я оскорбила твоего лучшего друга.

ХЕККИ. Ты будешь играть до ста лет.

ФАННИ. А ты, я надеюсь, будешь одевать меня.


ХЕККИ пожимает плечами.
А что я буду играть? В таком возрасте только короля Лира!

ХЕККИ. Ты бы смогла.

ФАННИ. Я много чего могла бы. Как я хотела сыграть Гамлета. Но считалось, что у меня неподходящая фигура для роли. Гамлет шутит перед отплытием в Англию, а? Почему бы нет? До этого не додумалась даже божественная Сара Бернар. А ее деревянная нога!
Фанни встает и идет, прихрамывая, будто на деревянном протезе, изображая Гамлета в сцене с Матерью.
«Вам надо исповедаться. Покайтесь

В содеянном и берегитесь впредь.

Траву худую вырывают с корнем.

Прошу простить меня за правоту,

Как в наше время прости добродетель

Прощенья у порока за добро,

Которое оно ему приносит».
Она перестает хромать и отвечает себе за Гертруду.
«Ах, Гамлет, сердце рвется пополам!» Я бы могла сыграть все семейство. (Фанни громко захохотала.) Как ты терпишь меня, Хекки?

ХЕККИ. Не знаю!

ФАННИ. Когда у меня что-то не получалось, только ты никогда не притворялась. Другие все врут. «Ты будешь прекрасна, Фанни! Соберись».
ХЕККИ снимает с вешалки костюм Аркадиной.
Ты только одна осталась, от кого меня не тошнит…

ХЕККИ. Надевай-ка лучше костюм.

ФАННИ (снимает халат и с помощью Хекки одевает костюм). Тебе никогда не хотелось выпить, Хекки?

ХЕККИ. Не помню, почему-то мне это никогда не нравилось.

ФАННИ. Господи, какая ты скучная женщина. Этот твой парень – ну, солдат, убитый в окопе в Первую Мировую войну, - как ты можешь быть верной ему все эти годы? Все годы? Как же его имя? Чарли? «Чарли, мой дорогой!»
ХЕККИ непроницаема.
Тебе не надоело всю свою жизнь жить иллюзиями?

ХЕККИ. Слава богу, у меня есть ты. Этого достаточно.

ФАННИ (смеясь). О, достаточно, более чем достаточно.
Стучит МАЛЬЧИК.
МАЛЬЧИК. Пять минут, мисс Эллис.
Сообщение мгновенно возвращает ФАННИ к настоящему.
ФАННИ. Спасибо… О, боже! Что еще не хватает? Что-то еще не хватает, что-то я не сделала. Дай мне шаль.
ХЕККИ направляется за шалью.
Нет, нет! Сначала ожерелье. Я просила большое зеркало во весь рост.

ХЕККИ. Не нервничай. У тебя еще есть время.

ФАННИ. Разве ты не сказала этим скрягам, чтобы они принесли большое зеркало. Ты никогда не делаешь сразу то, о чем я прошу!.. О чем ты думаешь?!. Что ты там возишься?
ХЕККИ спокойно расстегивает на шее ФАННИ ожерелье.
ХЕККИ. Зацепилось за парик. Успокойся. Так.
ФАННИ оценивающе разглядывает свое отражение,

изгибаясь перед «зеркалом» на гримировальном столике.
ФАННИ. ДА, Аркадина не распустила бы себя так. Какая я толстая.

ФАННИ (хлопая себя по бедрам). А это, а это.

ХЕККИ. Ты сядешь на диету и сразу похудеешь.

ФАННИ. Она наверняка следила за своим весом. А почему бы ее Камиле не быть пухленькой, а?


ФАННИ протягивает руку по направлению к бутылке.

ХЕККИ быстро берет ее руку и надевает на палец кольцо.
У меня нет времени, чтобы выпить больше одного глотка! Один глоток не подействует на меня. Он только успокоит мои нервы.

ХЕККИ. Посиди спокойно.

ФАННИ (взглянув наверх). Этот старый индюк смотрится сейчас в зеркало и прихорашивает свои линялые перья, думая, что он не хуже Полы Негри.

ХЕККИ. Ты любишь его.

ФАННИ. Будь спокойна, Хекки, я буду любить его. Так и быть! Не думаешь же ты, что не смогу сыграть этого. Ирина Николаевна Аркадина любит его. Как бы она не любила себя, но известный писатель Тригорин – ее последняя страсть.
ФАННИ читает из «Чайки».
«Моя радость, моя гордость, мое блаженство… Если ты покинешь меня хотя бы на один час, то я не переживу». Меня выворачивает!

ХЕККИ. Ты любишь его.

ФАННИ. Это моя лучшая сцена, правда?

ХЕККИ. Если бы…

ФАННИ. Знаю, знаю! Если бы я любила его! (ФАННИ читает.) «Ты мой… Ты мой… И этот лоб мой, и глаза мои, и эти прекрасные шелковые волосы тоже мои…» Это же абсурд! Ко всем его прелестям он насквозь пропах дешевыми сигарами.

ХЕККИ. Ну, постарайся.

ФАННИ (насмешливо). «Ты такой талантливый, умный». (ФАННИ повторяет слова с искренностью.) «Такой талантливый, умный». Она не может говорить так искренне.

ХЕККИ. Она хочет удержать его, она боится его потерять.


ФАННИ учитывает это обстоятельство.
ФАННИ (правдиво). «Мой изумительный, мой великолепный, мой повелитель. Ты последняя страница моей жизни!»

ХЕККИ, Вот это то, что нужно. Совсем другое дело.

ФАННИ. Да, да…

ФАННИ трогает свою шею.
Я растянула мышцу.

ХЕККИ. Боль пройдет, как только ты…

ФАННИ. ТЫ хочешь сказать, что я психую! Нашла кому говорить. Особенно это помогает, когда ты в агонии…
ФАННИ хмуро смотрит на свои руки.
Я не сняла вульгарный красный лак с ногтей. Дай мне эту дрянь.
ХЕККИ дает ей жидкость для снятия лака.

ФАННИ обильно смачивает жидкостью ногти.
Какой запах! Хоть чем-то можно бороться с его вонючими сигарами… Элен наверняка прислала телеграмму. Я уверена! Мы с ней никогда по-настоящему не ссорились. Мы всего лишь разошлись в точках зрения на жизнь. Бывает же, что между родителями и детьми не складываются нормальные отношения. Завтра же я напишу ей письмо. И поблагодарю ее за телеграмму. Это и будет извинением. Приглашу ее на обед, на воскресенье. Колумбия Хайтс не так далеко отсюда. Было бы сложно, если бы она жила в каком-нибудь другом городе. Раньше она любила на десерт желе с дольками бананов. Не удивляюсь, если она до сих пор еще его любит. Быть преподавателем высшего учебного заведения в Колумбии – это очень серьезно… Я бы хотела пригласить Ричарда и его жену – на этот воскресный обед… Но Нью-Мехико далеко отсюда. Должно быть актерских школ в Таозе так же много, как дешевых магазинов на Третьей Авеню… Ковбой был родом из Нью-Мехико… Из какой-то маленькой пыльной дыры… Он говорил мне… (Фанни копирует Ковбоя.) «Моя мать была леди»!
ХЕККИ убирает жидкость для снятия лака.
А я отвечала ему: «Расскажи еще мне, что твоя мать носила дорогие туфли». Ковбой злился, когда я так говорила о его матери. Правда, на следующее утро он уже не помнил нашей ссоры… Я помню, как мы с ним ездили на океан. Он любил нырять под волны. Это так страшно: нырять в неизвестность. Не щадя своей головы. Он выпрыгивал из воды, как дельфин, и снова бросался в огромную волну… МОЛИСЬ ЗА МЕНЯ, ХЕККИ!

ХЕККИ. Я все время молюсь за тебя.

ФАННИ. Какие же это молитвы, если ты одновременно что-то делаешь, а не стоишь на коленях?! А восклицания, обращенные к богу?.. Назови меня своей любимой.

ХЕККИ. Моя любимая.

ФАННИ. Ты и он (она прикасается к фотографии на столике) сегодня будете гордиться мной!
Неожиданно ФАННИ быстро идет к раковине. Ее тошнит. Хекки поддерживает ей голову, оберегая костюм.
Все, больше ничего нет.
ФАННИ, пошатываясь, подходит к гримировальному столику и вытирает рот бумажной салфеткой.
Лучше бы я выпила, а потом… (Она кивает на раковину.)
МАЛЬЧИК. На сцену, пожалуйста! На сцену!
ХЕККИ накидывает на плечи ФАННИ шаль. ФАННИ быстро выходит на авансцену.
ФАННИ. А теперь вперед по проволоке…
Она резко поворачивается, шлепает ХЕККИ по заду.
Молись за меня!
ФАННИ уходит. ХЕККИ начинает приводить в порядок гримстолик.

Медленно опускается занавес.

З А Н А В Е С






Достарыңызбен бөлісу:


©kzref.org 2017
әкімшілігінің қараңыз

    Басты бет