Джон Пассмор



жүктеу 7.38 Mb.
бет13/44
Дата20.04.2019
өлшемі7.38 Mb.
1   ...   9   10   11   12   13   14   15   16   ...   44
Глава 8
чение достаточно четко. Возможно, именно поэтому он так и не закончил свою книгу и предпочел переделать и по новой опубликовать (под названием «О классификации психических феноменов», 1911) лишь ту ее часть, в которой наиболее приблизился к идеалу «описательной психологии». В своей докторской диссертации (1866) он утверждал, вслед за Миллем, что «методы психологии суть методы естественных наук». Но хотя он продолжал настаивать на эмпирическом характере своей психологии, она все меньше и меньше походила на обычную естественную науку.
Главное отличие «эмпирической психологии» Брентано — в том, что она не основывается преимущественно на наблюдении. Вслед за Контом Брентано отрицает возможность интроспекции, понимаемой как наблюдение за ментальными процессами: он говорит, что попытка наблюдать, скажем, свой гнев (сконцентрировать на нем свое внимание) сразу же его разрушает. Конт пришел к заключению, что психология невозможна и должна быть заменена социологией. Брентано с этим не согласен. По его мнению, в распоряжении психолога имеются другие методы наблюдения: психолог может вспоминать процессы своего сознания, наблюдать за сумасшедшим, за более простыми формами жизни или поведением других людей. Но он признает, что такое наблюдение само по себе не особенно плодотворно, и в его работе «О классификации психических феноменов» эти приемы остаются на заднем плане.
С точки зрения Брентано, фундамент психологии составляет тот факт, что мы можем воспринимать собственные ментальные акты, хотя и не наблюдать их. Чтобы понять это различение, надо начать с картезианской посылки, принимаемой Брентано в качестве несомненной. Согласно этой посылке, сознавая «представление», мы одновременно сознаем сам акт, его нам представляющий. Так, доказывает Брентано, мы не можем слышать звук, если не сознаем не только сам звук, но также акт слышания. Он полагает, что нет двух отдельных актов сознания, а есть только один акт с двумя различными объектами. Эти объекты — звук («первичный объект») и акт слышания («вторичный объект» — своеобразный рефлективный объект). Он отмечает, что если бы в каждом представлении содержалось два акта, то картезианская посылка привела бы к бесконечному умножению актов сознания. Тогда сознавать звук значило бы сознавать сознание звука и, далее, сознавать сознание звука значило бы сознавать это последнее сознание и т. д. до бесконечности. Брентано полагает, что избежать этого немыслимого умножения можно только одним способом — отрицанием того, что акт сознания нашего сознания звука отличается от акта сознания звука. Однако пытаться наблюдать акт сознания — значит пытаться сделать его «первичным объектом» еще одного акта (ведь, говоря о наблюдении, мы предполагаем различие между наблюдателем и наблюдаемым), а это невозможно, и здесь Брентано безоговорочно согласен с Контом.
Стало быть, налицо важное различие между психологией и любым другим эмпирическим исследованием: в психологии мы «воспринимаем» (в брентановском смысле этого слова), а в других науках — «наблюдаем». Может показаться, будто преимущество на стороне последних. Но Брентано категорически отрицает это. Естествоиспытатель — здесь Брентано согласен с Локком — не имеет прямого доступа к тем естественным объектам, что
==137
пытается описать, и все, что он говорит об их «действительной природе», остается лишь предположением, основанным на восприятии «явлений» этих объектов. Он может «наблюдать» звуки, цвета и т. п., но никогда не «воспринимает» физический объект сам по себе, иными словами — не может прямо и непосредственно сознавать его. Напротив, психолог, согласно Брентано, непосредственно и прямо схватывает реальности, составляющие предмет его исследований; каждый акт сознания воспринимает сам себя непосредственно как свой «вторичный объект» — не как «явление», не как нечто, из чего приходится заключать о действительном характере ментального акта, но таким, каков он есть в действительности. Вот почему для Брентано, как и для Юма, психология — первая среди наук: оба они принимали картезианский тезис, согласно которому наше знание о собственном сознании является прямым и достоверным, в отличие от знания о любой другой вещи.
Но Брентано отделил себя от декартовско-локковской традиции и внес собственный вклад в движение к объективности благодаря своему определению «психического», или «ментального». По мнению Локка, типичный ментальный феномен есть «идея» и наш опыт неизбежно ограничен «идеями». Поэтому если бы жесткие эмпиристы стали утверждать, что возможно лишь опытное знание, то отсюда следовало бы, видимо, что все, что мы можем знать, должно быть «ментальным». Различие между ментальным и не ментальным, на котором Брентано упорно настаивал ради возможности обосновать бессмертие души, было бы полностью отвергнуто любым радикальным приверженцем «точки зрения эмпиризма».
Брентано надеялся разорвать эту цепочку рассуждения, отрицая предварительную посылку о тождестве ментального и идеи. Характерная черта «психического феномена», доказывает Брентано, состоит в том, что он «указывает на некий объект», или «относится к некоему содержанию», — эти выражения он рассматривает как синонимы. Значит, ментальное есть «акт», не ментальное же, напротив, совершенно не способно «указывать» или «иметь содержание». Акцент Брентано на «акте» был неверно истолкован, как и его описание объектов актов как обладающих, говоря схоластическим языком, «интенциональным внутренним существованием». Поскольку он употреблял слова «акт» и «интенциональное», его объединили с последователями Шопенгауэра: в нем увидели психолога, придерживающегося теории «целенаправленного» поведения, считающего «объекты» целями, а «акты» — импульсами, направленными на эти цели. Чтобы избежать неверного понимания, Брентано впоследствии перестал говорить об «интенциях». «Ментальный акт», разъясняет он, есть просто способ отношения сознания к объекту, а «объект» — то, что предстоит сознанию как содержание его акта6.
Простейшим ментальным актом Брентано считает «представление» — простое наличие объекта перед сознанием. На «представлении» основываются все другие ментальные акты, поскольку оно обеспечивает им объект, относительно которого, однако, они имеют собственные установки. Очевидно, «представление» родственно «опыту» Локка. Но Локк полагал, что, хотя опыт и поставляет «сырье» для суждения — в форме «простых идей», дейст-
==138
Глава 8
вительный объект суждения есть нечто совершенно отличное от объекта опыта. Это не идея, а совокупность идей, связанных отношениями согласия и несогласия. Брентано же — опять вслед за Юмом — отрицает, что объект суждения полностью отличен от объекта представления.
Он использует пример Юма. «Экзистенциальное» суждение — суждение формы х существует — содержит, по его мнению, только одну идею х, а не две идеи (х и существование), связанных вместе неким отношением. Пока что это показывает лишь, что иногда суждение имеет своим объектом единственную идею, и поэтому множественность объектов суждения не может быть его определяющей характеристикой. Но Брентано идет дальше Юма. Каждое простое суждение, говорит он, можно свести к экзистенциальной форме7. Суждение «некоторые деревья зелены» всего лишь утверждает — а суждение «никакие деревья не зелены» всего лишь отрицает, — что зеленые деревья существуют. Содержание этих суждений, заключает он, составляют те самые «зеленые деревья», которые мы можем представлять себе как идею. Различие между суждением и представлением состоит отнюдь не в объекте, но исключительно в способе, каким мы его представляем: формулировать суждение — значит утверждать или отрицать объект, представлять — значит просто иметь его перед собой.
Конечно, эта теория не решает всех проблем. Не последнее из ее слабых мест — отсутствие удовлетворительного объяснения статуса «объектов» и их отношения к «ментальным актам». Предполагается, что объект есть в некотором смысле «содержание» акта — то, что отличает, скажем, один акт суждения от другого. Но рассмотрим случай, когда мы отрицаем существование предмета: допустим, мы отрицаем, что круглые квадраты существуют. Наш акт отрицания вполне реален. Но как он может иметь своим содержанием «круглые квадраты», когда его целью является отрицание их существования? Короче говоря, как реальный акт может иметь нереальное содержание? Традиционная теория не видит здесь трудности. Ведь она говорит только об «идее круглого квадрата», которая реальна в качестве идеи, хотя может и не представлять ничего, помимо себя самой, — она обладает тем, что Декарт называл «объективной», даже если и не «формальной», реальностью. Но стоит допустить, что эта идея есть «содержание» акта, имеющее «формальную» реальность, как сразу же возникают проблемы. Эти проблемы стремились решить критически настроенные поклонники Брентано.
В частности, такова отправная точка «теории предметов» Мейнонга. Мейнонг работал в Вене под руководством Брентано и, следовательно, начал свою философскую карьеру как психолог. Однако важно, что его первой большой публикацией были два тома «Исследований Юма» (1877—1882), в которых он уделил особое внимание юмовской теории абстрактных идей и анализу отношений. Стало быть, он был «психологом» только в том же смысле, что и Юм. Он соглашался с точкой зрения британского эмпиризма, видевшего в отношениях и универсалиях «продукты сознания»; отсюда должно следовать, что теории отношений, значения, истины, суждения принадлежат к сфере психологии8.
Мейнонг пользовался брентановским методом, нацеливающим на тщательный анализ конкретных проблем. Этому методу предстояло стать характерной особенностью британской философии XX в., и он резко отли-
==139
чается от философских традиций германских стран, которые, впрочем, много сильнее в самой Германии, нежели в Австрии. Брентано и его ученики считали, что философия — или наука, или ничто. Их выводила из себя точка зрения Ланге, считавшего ее своеобразной поэзией, грандиозной конструкцией воображения. По их мнению, философ должен выбрать определенную проблему и приложить все силы к ее решению. Во многих отношениях, правда, их подход напоминает скрупулезный анализ схоластов. Начиная с Декарта, философы стремились главным образом уничтожить схоластические различения; Мейнонг предлагает ввести новые различения, указывая на различия там, где предшественники настаивали на сходствах.
К 1904 г., когда Мейнонг написал «Исследования по теории предметов и психологии», он понял, что хотя психология, возможно, и не чужда его работе, последняя все же не является «психологической» даже в самом общем понимании этого не слишком определенного слова. Думать иначе значило бы путать «содержание» с «предметом», что сделал Брентано. Мейнонг пришел к четкому различению содержания и предмета благодаря польскому философу К. Твардовскому, который в работе «К учению о содержании и предмете представлений» (1894) выделил три отдельных элемента «психического феномена» — ментальный акт, содержание этого акта и его предмет9. Если считать содержание и предмет тождественными, полагает Мейнонг, то оказывается, что то, что находится перед сознанием (предмет), каким-то образом есть часть (содержание) схватывания этого предмета. Но эта точка зрения, доказывает он, совершенно несостоятельна. Ведь перед сознанием чаще всего находится физическая вещь, протяженная и твердая; такая вещь не может быть частью ментального акта. Кроме того, даже когда мы размышляем о несуществующем предмете*, ментальный акт мышления действительно существует. Следовательно, и все то, что есть часть его содержания, тоже должно существовать, — а значит, круглый квадрат, например, не может быть содержанием, хотя безусловно может быть предметом.
В то же время, полагает Мейнонг, в акте должно быть нечто, соответствующее тому факту, что он направлен на данный предмет, а не на какой-то другой. Это «нечто» — его содержание. Содержание не есть (в отличие от «идей» Локка) совершенное или несовершенное подобие предмета. Не есть оно и род «ощущения». Ведь такое подобие (или такое ощущение) было бы просто другим предметом. Все же необходимо объяснить, согласно Мейнонгу, почему ментальный акт направлен на данное «подобие» или «ощущение», а не на какое-то другое. Правда, «содержание» невозможно определить точнее, нежели как качество ментального акта, позволяющее ему указывать на такой-то предмет. Мейнонг признает, что уловить такое «содержание» нелегко, но все же возможно. Это затруднительно частью потому, что обычно наше внимание направлено скорее на предмет, чем на ментальный акт, частью же потому, что в поисках содержания мы нацелены
По определению «предмет» есть то, на что может быть направлен ментальный акт. Поэтому «предмет» — не обязательно «вещь»: русалки, единороги и квадратный корень из двух суть предметы уже потому, что могут быть помыслены.
К оглавлению
==140
Глава 8
на некую конкретную вещь, вместо того чтобы признать, что содержание есть просто атрибут ментального акта.
Важность различения содержания и предмета Мейнонг связывает с тем, что оно прокладывает путь к «совершенно новой философской дисциплине» — к теории предметов, которую нельзя свести ни к какой из известных естественных наук и которая тем не менее является эмпирической, а не метафизической. Попытки обосновать новую дисциплину — теорию предметов, феноменологию, анализ, логический синтаксис, семантику — стали отличительной чертой философии XX столетия. Это вполне понятно. Ведь социальные науки достигли независимого статуса, и философы уже не могли заниматься проблемами психологии, политической теории или социологии и называть результат своих поисков «философией». Кроме того, очень немногие философы (если не считать поразительных исключений вроде Мактаггарта) готовы были заявить, что их задача — построение надэмпирической метафизики. Конец философии казался вполне вероятным. Ведь если все больше и больше философов верит, что всякое знание является эмпирическим, то разве это не означает, что вся сфера знания должна быть разделена между естественными науками? Поэтому надо было найти поле для упражнения философских талантов, которое было бы эмпирическим — и, следовательно, приемлемым для неметафизиков — и все же предполагало бы использование рефлективных техник, более уместных в философии, чем лабораторные техники естественных наук. «Теория предметов» была попыткой удовлетворить эту новую потребность. В конце концов, философия не была описательной отраслью психологии и должна была возделать собственное поле — «теорию предметов».
Некоторые (но лишь некоторые) предметы Мейнонг характеризует как «существующие». Так, например, зеленый лист существует. Другие предметы он считает «реальными», хотя и несуществующими. Различие между красным и зеленым, например, есть «реальное» различие, но оно не «существует» в том смысле, в каком существуют красная книга и красный лист. В самом деле, полагает Мейнонг, никакие «предметы высшего порядка» — предметы, которые представляют собой отношения между существованиями, — нельзя назвать существующими в собственном смысле слова. Число два не существует, хотя оно реально. Все «реальные несуществующие» Мейнонг называет «логически существующими» (subsisting).
Разделение предметов на существующие и логически существующие, по мнению Мейнонга, не исчерпывает всех возможностей. Ведь некоторые предметы — например, круглый квадрат — не являются ни существующими, ни логически существующими; они «вне бытия»10. Но они все же «предметы». «Необоснованная благожелательность по отношению к действительному», полагает Мейнонг, подталкивает нас к неверному предположению, будто все предметы должны быть действительными в том смысле слова, в каком действительны зеленые листья. Стоит нам только отказаться от не подобающей философу пристрастности, и новое широкое поле для исследований — образуемое характером различий между предметами как таковыми — раскинется перед нашим взором как земля обетованная.
Из различий между «предметами» особенно важно одно — различие между «объективами» (objectives) и предметами, которые таковыми не яв-
==141
ляются. (Для удобства я буду называть предметы, которые не принадлежат к «объективам», «чистыми предметами».) Чистый предмет — золотая гора, например, — может существовать или не существовать; но бессмысленно было бы утверждать, что такой предмет является (либо не является) «фактом» или «событием». Напротив, об «объективе» — например, о существовании золотых гор — невозможно осмысленно утверждать, что он существует (хотя как «предмет высшего порядка» он действительно «логически существует»), но он либо есть факт, либо не есть факт.
Легче всего понять природу «объектива», размышляет Мейнонг, если представить его как значение предложения — не как то, что выражает предложение, не как ментальный акт, который его производит, но как то, о чем оно сообщает. Так, если мы спросим: «О чем сообщает предложение "золотая гора не существует"?», то, вероятнее всего, получим ответ: «О "золотой горе"». И этот ответ, как считает Мейнонг, вполне понятен. Именно потому, что он понятен, мы склонны заключить, что имеются только «чистые предметы» и именно на них указывают предложения и отдельные слова. Но пока что, говорит Мейнонг, мы не прояснили разницу между выражением «золотые горы» и предложением «золотые горы не существуют»; чтобы понять их различие, мы должны признать, что наше предложение сообщает о не-существовании золотых гор, а не просто о золотых горах, — стало быть, что «объективы» отличаются от «чистых предметов».
Ту же самую мысль мы можем выразить иначе, сказав, что «объективы» суть предметы наших суждений. Но такое утверждение, подчеркивает Мейнонг, было бы не совсем точным. Ведь мы можем просто интересоваться «объективом», не формулируя о нем суждения, — мы можем «предполагать» «объектив», мыслить его как существующий, при этом не утверждая и не отрицая его, что обязательно для суждения. Я могу «предположить», что Гитлер все еще жив, думать о нем как о живом, не утверждая и не отрицая, что он фактически жив. «Объектив» существование живого Гитлера здесь тот же самый, что и в возможном суждении о том, что Гитлер жив, однако ментальный акт здесь — «предположение», а не «суждение». Предположение (см. «On Supposals», 1902) есть нечто промежуточное между представлением и суждением: подобно представлению, оно не несет в себе утверждения или отрицания, подобно суждению, оно направлено на «объектив».
Понимаемый таким образом «объектив» вызывает много вопросов. По мнению Мейнонга, главный вопрос состоит в том, является ли он «фактом», — ведь в конце концов мы хотим знать, является ли фактом то, что Гитлер жив; но мы можем также спросить, является ли он необходимым, вероятным, возможным и т. д. Все это Мейнонг считает свойствами «объектива», а не акта сознания, который на него направлен. Назвать существование живого Гитлера возможностью — значит указать на свойство этого «объектива», а не просто сказать, например, что мы «сомневаемся» в том, что Гитлер умер. Именно «объективы» также «истинны» или «ложны»."
Однако их истинность Мейнонг считает вторичной по отношению к «фактичности». На основании анализа он заключает, что истинность сопряжена с двумя вещами: во-первых, с тем, что «объектив» является фактом, во-вторых — с тем, что некто действительно утверждает, что «объек-
==142
Глава 8
тив» является фактом. «Объектив» является или не является фактом независимо от соответствующих утверждений, но он истинен только в том случае, если кто-то утверждает, что он истинен. То, что Гитлер еще жив, есть (или не есть) факт независимо от того, формулирует ли кто-нибудь суждение о том, что он жив, но сказать: «истинно», что он жив, — значит утверждать, что чье-то суждение о том, что он жив, было правильным. Истины — ровесницы человеческого рода, а факты не зависят от человечества. Множество вещей, сказанных философами об истинах (например, что они вечны), на самом деле, считает Мейнонг, следовало бы сказать о фактах.
Как же узнать, являются ли «объективы» фактами? Мейнонг отвечает, что некоторые суждения обладают особым свойством — свойством «очевидности»: такие суждения направлены на «объективы», которые суть факты. Следует отметить, что «очевидность» есть свойство суждения; она состоит в родстве с «ясностью и отчетливостью» Декарта. Мейнонг не имеет в виду, что «объективы» суть факты только в тех случаях, когда мы располагаем подтверждающей их «очевидностью» в обычном смысле этого слова. Ведь «очевидность» в обычном понимании тоже сводится к фактам, и поэтому остается вопрос: как мы узнали, что они суть факты? Регресса можно избежать только в том случае, если определенные суждения «очевидны» непосредственно.
Пожалуй, о Мейнонге сказано достаточно — если только не ставить цели воздать должное тонкости и сложности его мысли; по крайней мере, теперь понятно, что именно в его взглядах привлекло внимание британских философов. Во-первых, он твердо настаивал на объективности фактов, вещей, чисел, универсалий, отношений, модальных различий. Ничто из перечисленного не есть свойство созерцающего или утверждающего сознания. Но, во-вторых, их объективность он отстоял немалой ценой. Ведь получается, что Вселенная населена разными реальными сущностями с поразительнейшими свойствами. Например, она содержит факт, что золотые горы суть золотые, и также факт, что они не существуют, и факт, что люди смертны. Некоторые из ее ингредиентов существуют, многие реальны, хотя и не существуют, другие же — нереальны и не существуют. Нельзя ли, должны были спросить философы, в отрицании субъективизма обойтись без этих странных и даже неправдоподобных последствий?
Согласно теории суждения, которую можно назвать «нормальной», имеются суждения, понимаемые как события в истории индивидуального сознания, имеются слова, выражающие эти события, и есть «мир», этими суждениями отражаемый, искажаемый или связываемый воедино, — вокруг этого последнего момента и вращался главный спор. Но «объектив» не есть ни ментальный акт, ни совокупность слов, ни (с необходимостью) факт. Протест Джеймса (приведем лишь один пример) последовал немедленно. «Разумеется, истина не может обитать в третьем царстве, — написал он своему американскому коллеге, — в промежутке между реальностями и утверждениями или верованиями. ...Я желаю вам забыть об этом нечистокровном «предположении», рожденном на вашу голову неудобоваримым Мейнонгом и его английскими приятелями». «Английские приятели», как мы еще увидим, ответили, что Мейнонг по крайней мере привлек внимание к двум важным и незамеченным фактам: что верование (то, во что верят)
==143
не есть ментальный феномен и что оно (поскольку может быть или истинным, или ложным) не есть также «действительность». Но и их, как Джеймса, обескураживала идея «третьего царства».
В феноменологии Эдмунда Гуссерля11 тоже заметно влияние Брентано. Впрочем, конкретный характер и степень этого влияния вызвали немалый спор. Если не считать студенческих дней Гуссерля, когда он занимался под руководством Масарика и Брентано, его домом была Германия, а не Австрия, и в конечном счете, как мы увидим, после относительно кратковременного, пусть и серьезного флирта с британским эмпиризмом он вернулся к германской идеалистической традиции. Именно в раннем творчестве Гуссерля влияние Брентано наиболее заметно. Безусловно, отправной точкой Гуссерля, как и Мейнонга, было брентановское возвышение психологии до положения высшей из наук. Его первая значительная работа «Философия арифметики» (1891) представляла собой попытку вывести основные понятия арифметики (которую он сближал с логикой) из психологических принципов. Но вскоре он отказался от этого проекта; «Пролегомены к чистой логике», составляющие первый том его «Логических исследований» (1900—1901), специально направлены против «психологизма» как попытки основать логические и арифметические выводы на психологических посылках12.
Основным источником зла в данном случае оказался, в частности, Милль: именно его психологический подход к логике стал главной мишенью для Гуссерля13. В «Обзоре философии сэра Уильяма Гамильтона» Милль написал о логике, что «в той мере, в какой она вообще наука, ее теоретические основания целиком заимствованы из психологии». Гуссерль возражает (заимствуя из «Критики чистого разума» Канта аргумент, направленный против психологизма того времени), что психологические законы — не более чем индуктивные обобщения, а значит, они могут быть скорректированы в свете дальнейшего опыта, тогда как логические и математические принципы суть «необходимые» — они должны быть истинными и, следовательно, не могут быть «основаны» на индуктивно выведенных посылках.
Решимость отстоять необходимый характер логических законов — и фундаментальных математических принципов, которые, как он полагает, базируются на законах логики, — привела Гуссерля к попытке построить чистую логику, совершенно свободную от сугубо эмпирических психологических посылок и тем самым гарантированную от всякой ошибки. Такой проект уже пытались осуществить «символические логики». Гуссерль получил математическое образование, и можно было бы ожидать, что он поддержит их усилия. Но он сурово критикует новую формальную логику в том виде, в каком она предстала, например, в работах Шредера. Такого рода логика, утверждает Гуссерль, работает с невыверенными понятиями, не утруждая себя их анализом; она недостаточно «критична» в кантовском смысле слова, поскольку не исследует «оснований» собственных операций. В лучшем случае она даст нам конкретное исчисление, метод решения конкретных проблем. Однако чистая логика должна пойти дальше: она должна быть теоретическим обоснованием всякого возможного исчисления, всякого возможного типа рассуждения. Стало быть, отвергая попытку Милля «обос-
==144



Достарыңызбен бөлісу:
1   ...   9   10   11   12   13   14   15   16   ...   44


©kzref.org 2019
әкімшілігінің қараңыз

    Басты бет