Джон Пассмор



жүктеу 7.38 Mb.
бет16/44
Дата20.04.2019
өлшемі7.38 Mb.
1   ...   12   13   14   15   16   17   18   19   ...   44
Глава 9
различает то, что мы «действительно видим», и физический объект, который, как мы обычно верим, мы непосредственно воспринимаем. Когда мы утверждаем, что «видим две книги, стоящие на полке», все, что мы «на самом деле видим», согласно Муру, это соседствующие цветовые пятна — образцы того, что впоследствии он назовет «чувственными данными». В «Некоторых основных проблемах философии» он разъясняет, почему предпочитает говорить о «чувственных данных» вместо более привычных «ощущений». Термин «ощущение» вводит в заблуждение, поскольку он может обозначать как мое восприятие, скажем, цветового пятна, так и само цветовое пятно. Мур прежде всего стремится отличить воспринимающее от воспринимаемого. Ведь он не отказался от главного тезиса «Опровержения идеализма»: быть воспринимаемым не есть сущность чувственного данного. По крайней мере можно представить себе, что цветовое пятно, которое я воспринимаю, продолжит существовать после того, как я перестану его воспринимать, тогда как утверждение, что мое восприятие пятна прекращается, когда я перестаю воспринимать пятно, — пустое тождесловие.
В этом отношении, следовательно, «чувственное данное» Мура совершенно не похоже на «идею» Локка10. Оно не находится «в уме». И все же Мур должен был отразить возражения, выдвинутые Беркли против Локка. Если все, что мы видим, есть всего лишь пятно цвета, то как мы можем удостовериться в существовании трехмерных физических объектов?
Мур отвечает, что мы не нуждаемся в доказательстве существования физических объектов, поскольку мы уже знаем о нем. В «Природе и реальности объектов восприятия» он одобрительно отзывается о Томасе Риде; в позднейших статьях — особенно в «Защите здравого смысла» (1925) и «Доказательстве внешнего мира» (1939)11 — примеривает мантию этого шотландского философа еще более откровенно.
Он достоверно знает, как он пишет в статье «Защита здравого смысла», что мировоззрение здравого смысла — им весьма подробно излагаемое — истинно. Он знает, например, что существуют живые человеческие существа, с которыми он может общаться. Любой философ, пытающийся отрицать, что существует кто-либо, кроме него самого, предполагает, что другой человек существует, в самой попытке сообщить свое отрицание другому. Действительно, даже самое беглое упоминание о «мировоззрении здравого смысла» уже предполагает его истинность: это выражение не имеет смысла, если не существуют люди, придерживающиеся общих взглядов, иными словами — если мировоззрение здравого смысла не является истинным.
В «Доказательстве внешнего мира» аргументация Мура еще более непосредственна — до такой степени, что даже вызвала нечто вроде шока. Мур здесь «апеллирует к фактам» — в ранних сочинениях он осуждал этот прием как совершенно неуместный в философии. Но форма этого аргумента была предопределена уже в лекциях 1910—1911 гг. Тогда, критикуя Юма, Мур рассуждал так: «Если принципы Юма были бы истинными, то я не мог бы знать, что этот карандаш существует; но я знаю, что этот карандаш существует, а потому аргументы Юма не могут быть истинными». Он признает, что его рассуждение напоминает простую уловку, отговорку. Но на са-
==163
мом деле, говорит Мур, оно совершенно законно и убедительно. Мы гораздо больше уверены в существовании того, что находится у нас перед глазами, чем в правильности принципов Юма, и мы вправе использовать факты, в которых убеждены, для опровержения его аргументов. Подобно этому в «Доказательстве внешнего мира» Мур называет «основательным доказательством» существования внешних нам вещей тот факт, что мы можем указать на такие объекты. «Я могу доказать сейчас, — пишет он, — что две человеческих руки существуют. Как? Я поднимаю вверх две своих руки и говорю, жестикулируя правой: "Вот одна рука", и добавляю, жестикулируя левой: "А вот другая"».
Но даже если можно доказать таким образом существование физических объектов, все еще остается вопрос об их отношении к тому, что мы «на самом деле видим» (ощущаем, чувствуем, обоняем). Две вещи Мур, как и Стаут, считает совершенно ясными: что непосредственными объектами нашего восприятия являются чувственные данные и что мы знаем о существовании физических объектов. Он хочет понять, как то, что мы непосредственно воспринимаем, относится к тому, что мы непосредственно знаем. Рассмотрим утверждение «это (то, что я непосредственно воспринимаю) есть часть поверхности моей руки». Здесь есть нечто, уверен Мур, что мы непосредственно воспринимаем; он также убежден, что есть рука и что она имеет поверхность. Но он понимает, что невозможно просто сказать, что то, что мы непосредственно воспринимаем, само есть часть поверхности руки, или что оно есть «явление» такой части, или что (вслед за Миллем) «поверхность руки» есть не более чем сокращенное название для ряда действительных и возможных чувственных данных. Разные люди, воспринимающие одну и ту же поверхность в одно и то же время, воспринимают чувственные данные, которые, по мнению Мура, не могут все быть частью поверхности одной и той же руки, — ведь одни люди видят гладкое пятно, другие — шероховатое, а поверхность не может быть одновременно гладкой и шероховатой. И у нас, видимо, нет достаточных оснований для того, чтобы предпочесть одно из таких чувственных данных и назвать его «самой поверхностью». Рассматривать же эти чувственные данные как «явления» данной поверхности — значит поднять все те знакомые проблемы, что связаны с «репрезентативным восприятием». Решение, предложенное Миллем, по мнению Мура, ничем не лучше; слишком сложное в деталях, оно имеет и другой недостаток, поскольку противоречит нашей «сильной склонности» верить, что существование руки не зависит от какого-либо действительного или возможного восприятия ее. «Истина в том, — писал Мур в статье «Некоторые суждения о восприятии» (PAS, 1918, перепечатана в «Философских исследованиях»), — что я совершенно озадачен и не знаю, каким может быть правильный ответ». Он так никогда и не преодолел чувство замешательства.
И все же, как и в случае истины и верования, Мур не собирался уступать другим философам и отрицать то, что он действительно знает; что имеются чувственные данные и физические объекты. Опять-таки он должен был признаться в своих сомнениях, заметив, что хотя он прекрасно знает, что суждения типа «это — поверхность руки» могут быть истинными, он не
б*
==164
Глава 9
знает, каков их «правильный анализ». В различении истинных суждений и их анализа многие последователи Мура пытались усмотреть его понимание природы философии. Так, Джон Уиздом написал о Муре, вызвав его негодование, что якобы, по мнению Мура, «философия есть анализ». И вполне понятно, почему Уиздом мог прийти к такому заключению.
Мур не только постоянно использует аналитический метод, он не только полагает, что во многих случаях подлинная проблема есть проблема анализа, но в «Природе и реальности объектов восприятия» прямо доказывает, что философы отличаются друг от друга именно различными подходами к анализу. Все философы согласны, говорит он здесь, что «куры несут яйца»; однако некоторые из них утверждают, что такие суждения можно аналитически разложить на утверждения об отношениях между множествами духов, а другие отрицают это. Тем не менее Мур горячо отрицает, что он будто бы отождествляет философию с анализом. И ясно (если рассмотреть только один пример), что его защита здравого смысла сама по себе не является анализом. Однако остается фактом, что использование им аналитического метода сыграло большую роль в формировании философского стиля целого поколения кембриджских философов.
Что же Мур понимает под «анализом»? Вопрос непростой. Пожалуй, лучшее разъяснение содержится в ответе Мура на критическую статью Ч. Лэнгфорда «Анализ с точки зрения Мура», опубликованном в книге «Философия Дж. Э. Мура». Мур здесь говорит, что проанализировать понятие — значит найти такое понятие, которое тождественно анализируемому, но может быть выражено по-другому, посредством понятий, которые не были эксплицитно упомянуты в выражениях, используемых для обозначения первоначального понятия12. Пример может сделать его мысль более ясной: выражение «единоутробный родственник мужского пола» представляет собой правильный анализ понятия «брат». Эти два понятия тождественны, и все-таки понятия, присутствующие в приведенном выражении «единоутробный родственник мужского пола», отсутствуют в понятии «брат». Мур не согласен с теми из своих последователей, которые полагают, что «проанализировать» — значит описать, «как употребляется определенное выражение». Предметом анализа являются именно понятия, а не выражения, и анализируются они посредством понятий, пусть даже их анализ был бы невозможен без различных словесных выражений, которые употребляются для указания на одно и то же понятие. Он искренне признает, однако, что не способен сколько-нибудь внятно разъяснить, как получается, что посредством указания на тождество двух понятий можно сообщить информацию об одном из них. Не способен он и четко объяснить, почему он признает (или не признает) нечто «анализом», — почему, например, двенадцатигранник не является «правильным анализом» понятия куб. Недовольство сомнениями Мура в этих вопросах, видимо, сыграло свою роль в том, что его последователи стали двигаться в более выраженном «лингвистическом» направлении.
Недовольство Расселом13 привело к такому же результату, хотя оно объяснялось несколько иными причинами. Ход философского развития Рассела и Мура разводил их все дальше: грандиозные фрески трудов Рассе-
==165
ла «История западной философии» и «Человеческое познание, его сфера и границы» (1948) бесконечно далеки от тщательно выписанных миниатюр Мура. В этом отношении симпатии очень многих более молодых философов — на стороне Мура. Рассел, жестко критиковавший слишком смелые обобщения*, духовно принадлежит к философской традиции, считающей философию «наукой наук». Суровые младшие современники Бертрана Рассела усматривают в смелом полете его спекулятивных амбиций нечто почти неприличное. Они с готовностью признают значение работ «раннего Рассела», Рассела первых лет нашего столетия, но обходят молчанием его поздние работы.
Между тем подход Рассела к философии не претерпел серьезного изменения. В самом начале его творческого пути, в работе «Критическое изложение философии Лейбница» (1900), явственно просматриваются те особенности, которые сегодня вызывают шок и недовольство. Например, он считает, что физика у Лейбница представляет единое целое с его философией. Совершенно ясно, что Рассел пытается связать воедино внешне различные феномены, рассматривая их как частные случаи некоего общего закона. Его установка родственна научной традиции, чей первый бурный расцвет начался в новое время, в Европе XVII в., и которая противостоит дифференцирующей схоластике. Упомянутая научная традиция, некогда обрушившаяся на схоластику с резкой критикой, ныне обнаруживает — по крайней мере, в философии — признаки возврата в старое русло. Рассела можно было бы назвать «современным Декартом» или «современным Лейбницем», но такого рода характеристика, хорошо это или плохо, абсолютно неприменима к Муру.
Второй совершенно очевидной чертой рассматриваемой книги является необычайно высокая оценка континентальной учености и континентального умозрения. Расселу чужда даже тень островной замкнутости: он всегда готов признать, а то и преувеличить свой долг перед предшественниками. Действительно, он обладал исключительной способностью учиться у коллег-философов, и даже иностранных; эта способность навлекла на него град посрамляющих упреков и, безусловно, усложняет задачу историка.
Наконец, Рассел с самого начала имел своеобразное представление о философии, сближая ее с логикой и математикой. «Что всякая здравая философия должна начинаться с анализа суждений, — писал он, — является, пожалуй, настолько очевидной истиной, что не нуждается в доказательстве». Поэтому в то время как большинство прежних комментаторов Лейбница видели в нем главным образом создателя впечатляющего мировоззрения, «примирившего науку и религию», Рассел полагает, что ключ к пониманию философии Лейбница (которая отличается от благонамеренных сказок, сочиненных им для услаждения своих корреспонденток королевской крови)
Наиболее резкая критика такого рода содержится в книге «Наше познание внешнего мира как область применения научного метода в философии» (1914). Новый дух в философии, говорит Рассел, требует «замены широких непроверенных обобщений, оправданных лишь известной притягательностью для воображения, частичными, дробными и проверяемыми результатами». Рассел здесь превосходно формулирует точку зрения очень многих своих современников. Однако собственная его философия явно не состоит из «частичных результатов», даже если и чужда «широких непроверенных обобщений».
==166
Глава 9
лежит в его убеждении, что все суждения можно свести к субъектнопредикатной форме, т. е. что отношения можно свести к свойствам связываемых ими терминов*. Стоит только сделать этот шаг, думал Рассел, как все метафизические заключения Лейбница следуют с необходимостью, — по крайней мере, единственной альтернативой является абсолютный идеализм. Если в суждении х относится к у отношение х к у есть атрибут (то, что Рассел называет «предикатом») х, то отсюда сразу следует, что х и у в действительности не различны, иными словами, как доказывал Лейбниц, окружение х есть сторона самого х. Сторонник же абсолютного идеализма делает следующий шаг и утверждает, что х тоже есть некий атрибут — атрибут реальности как целого. Значение философии Лейбница, полагает Рассел, состоит в том, что он детально прояснил метафизические импликации анализа суждения как отношения между субстанцией и ее атрибутом. Таким образом, Лейбниц привлек внимание других философов к следствиям, которые могли бы остаться незамеченными; он заставил их понять, как важно утверждать (что и делает Рассел вслед за «Природой суждения» Мура) «внешний» характер отношений, или, другими словами, несводимость «соотносящих» суждений.
Убеждение Рассела в первостепенной важности логических проблем трансформируется в учение о природе философии в книге «Наше познание внешнего мира...» (глава «Логика как сущность философии»). «Всякая философская проблема, — пишет здесь Рассел, — если подвергнуть ее необходимому анализу и очищению, оказывается вовсе не философской, а логической, в нашем понимании этого слова». Под «логическим» он имеет в виду «возникающее в результате анализа суждений», или, как он говорит, в результате попытки определить, какие виды фактов имеются и каковы их отношения друг к другу.
Итак, Рассел отвергает традиционную теорию британского эмпиризма о психологической сущности философии, хотя следует отметить, что в позднейших его работах явно заметна тенденция к восстановлению психологии и к возвращению, причем во многих отношениях, к философии, очень близкой к юмизму. Он также оспаривает довольно распространенное мнение, будто философия сводится к защите parti pris — этического, религиозного или социального мировоззрения, для обоснования которого она якобы и существует и которое не должна подвергать сомнению. Философия — утверждает Рассел в очерке «Научный метод в философии», 1914 (перепечатан в сборнике «Мистицизм и логика», 1917) — должна быть «этически нейтральной», научной, беспристрастной. Всякую иную философию он называет «докоперниканской», поскольку она якобы исходит из того, что ключ к пониманию Вселенной лежит в человеческом существе с его индивидуальными этическими интересами. Таким образом, Рассел твердо отстаивает «подчинение факту», которое Клиффорд превозносил, а Джеймс осуждал как невозможное и нежелательное.
Хотя в «Философии Лейбница» многое могло привлечь взгляд -внимательного читателя, лишь «Принципы математики» (1903) впервые сделали
Говоря о «субъектно-предикатной форме», Рассел и большинство его последователей имеют в виду то, что более правильно было бы назвать формой «субстанция-атрибут».
==167
совершенно ясным, что в британской философии появилась новая сила. Строгое философское исследование логико-математических идей было подлинным новшеством, а атмосфера интеллектуальной отваги, царившая повсюду в этой книге, характеризовала ее как первоклассное достижение.
И здесь снова Рассел воспользовался преимущественно континентальными идеями. Он сообщает нам, что первое знакомство с геометрией вызвало у него разочарование, поскольку аксиомы Евклида надо было принять без доказательства: идея математики как абсолютно достоверной, не оставляющей лазеек для ошибки, очевидно, привлекала его давно. Математики (в частности, Вейерштрасс) показали ему, что такое математическая строгость; Пеано открыл ему глаза на возможность построения монолитной дедуктивной системы математики, зиждущейся на минимуме определений и элементарных суждений. Но Рассел стремился к определению основополагающих математических понятий Пеано исключительно в логических терминах — точно так же, как прежде Фреге, о чьих наработках он поначалу не знал. В «Принципах математики» Рассел хочет показать, как это возможно; в частности, он пытается сформулировать здесь логические принципы и методы, которые, по его мнению, должны быть использованы во всяком построении математики. Ни одна работа со времен Аристотеля не оказывала столь огромного влияния на университетскую логику. Впоследствии Рассел вместе со своим бывшим преподавателем математики А. Н. Уайтхедом предпринял попытку детального логического обоснования математики. Они создали трехтомный трактат «Principia Mathematica»14 — классический труд по символической логике, сама сложность которого, однако, заставила большинство философов думать, что такая логика им не подходит*.
Как и Гуссерль, Рассел четко разграничивает логику и психологию. «Ясно, — пишет он, — что логически правильный вывод одного суждения из другого возможен благодаря отношению, существующему между двумя этими суждениями, независимо от того, воспринимаем мы его или не воспринимаем»; именно это отношение — «импликация», а не вывод как форма человеческой деятельности — составляет главный предмет логики. Таково основное отличие логики Рассела от идеалистической «морфологии знания» или «логики исследования» Дьюи. В выводе, согласно Расселу, человеческое существо «чисто рецептивно»; человек просто «регистрирует» факт наличия импликации. С точки зрения Брэдли и Дьюи, напротив, вывод есть некая «конструкция», которая возникает в результате предпринятого исследования и может обсуждаться только в контексте такого исследования. Но Брэдли шел к признанию «объективности» вывода, и Рассел просто сделал более твердый шаг в этом направлении.
Работа «Принципы математики» начинается с необычайно смелого утверждения: «Чистая математика есть класс всех суждений формы "р импли-
Рассел согласен с ними. «Логика, — говорит он в предисловии к «Человеческому познанию...» (1948), — не является частью философии». Это не означает, что теперь он отвергает точку зрения, согласно которой «логика составляет сущность философии». Под «логикой» в «Человеческом познании...» понимается построение дедуктивных систем; тогда как «логика», составляющая сущность философии, представляет собой, как мы видели, попытку описать имеющиеся виды фактов.
==168
Глава 9
цирует q", где р и q — суждения, содержащие одну или более переменных, одинаковых для обоих суждений, и ни р, ни q не содержат никаких констант, за исключением логических». «Константа» определяется здесь как «нечто абсолютно определенное, относительно чего существует полная ясность». Так, Сократ в выражении «Сократ (есть) человек» — «константа», в отличие от л: в выражении «если х (есть) человек, то х (есть) смертей», где х не указывает на конкретного человека, а потому является «переменной».
Рассел признает, что трудно точно установить, что подразумевается под «переменной». То же самое верно, допускает он, и для «логической константы» — той особого рода константы, которая одна встречается в суждениях чистой математики15. (Он имеет в виду примерно следующее: математические суждения утверждают, что то, что обладает некоторой общей структурой, должно обладать также некоторой другой структурой; они не указывают на ту или иную особую конкретную сущность (entity). Как он скажет впоследствии, «имена собственные не играют никакой роли в математике». Такова расселовская версия платоновско-картезианской теории, согласно которой математика имеет дело с «сущностями», а не с «существованиями».)
Если «логические константы» носят настолько фундаментальный характер, что не поддаются определению, то их можно, считает Рассел, по крайней мере перечислить. Первоначальный их перечень у Рассела таков: «Импликация, отношение термина к классу, чьим членом он является, понятие такой, что, понятие отношения и другие такие понятия, которые могут входить в общее понятие о суждениях одной и той же формы». Эти другие понятия — «пропозициональная функция, класс, обозначение и термин "любой" или "всякий"». Мы остановимся лишь на пяти наиболее важных из перечисленных констант — на понятиях пропозициональной функции, импликации, отношения, класса и обозначения.
Под «пропозициональной функцией» Рассел подразумевает выражение типа «х (есть) человек», как таковое не являющееся ни истинным, ни ложным; оно преобразуется в суждение в результате подстановки, например, Сократ вместо х. Теория импликации Рассела зиждется на различии между суждением и пропозициональной функцией. Импликация, говорит он, может быть «материальной» или «формальной». Суждение р материально имплицирует суждение q в том случае, если невозможно, что р истинно, а q ложно. Таким образом, материальная импликация есть отношение между суждениями. Формальная же импликация есть отношение между пропозициональными функциями; так, «х (есть) человек» формально имплицирует «х (есть) смертей». И точно так же, как пропозициональную функцию можно рассматривать как класс суждений (всех суждений, содержащих предикат «(есть) человек»), формальная импликация есть класс материальных импликаций. Таким образом, «"х (есть) человек" формально имплицирует "х (есть) смертей"» утверждает класс материальных импликаций «"Джонс (есть) человек" материально имплицирует "Джонс (есть) смертей",. "Смит (есть) человек" материально имплицирует "Смит (есть) смертей"...».
Рассел не признает других разновидностей импликации. Он доказывает, что «q может быть дедуцировано из р» означает в точности то же, что «р
==169
материально имплицирует q», — даже если отсюда следует, как мы уже видели*, что любое суждение может быть дедуцировано из ложного суждения — и что истинное суждение может быть дедуцировано из любого суждения. Однако Мур (в статье «Внешние и внутренние отношения») назвал отождествление Расселом материально имплицированного и дедуцированного из «просто вопиющей ошибкой». Для обозначения отношения между р и q, о котором можно сказать, что q должно быть истинно, если истинно р, он ввел слово «следует» («entails»), которое сегодня стало общеупотребительным философским термином.
Рассел и сам, в первой из статей о Мейнонге, обнаруживает признаки затруднения, особенно относительно следствия о «взаимной импликации всех истинных суждений». «Необходимо признать, — пишет он, — что односторонние выводы можно сделать практически во многих случаях и что, следовательно, такой вывод предполагает иное отношение, нежели то, что принадлежит к компетенции символической логики». Но он полагает, видимо, что нежелательные последствия его отношений с импликацией можно «подбросить на порог» эпистемологии, с тем чтобы символическая логика могла и дальше жить весело и беззаботно.
В вопросе об отношениях Рассел мало что добавляет к позиции Пирса, если не считать ясности изложения16. Но, безусловно, именно благодаря его вниманию к суждениям об отношениях они попали в поле зрения философов. Сходным образом в теории классов и принадлежности к классу он идет сначала след в след за своими непосредственными предшественниками. Именно в терминах классов он предлагает определять натуральные числа, а затем — и все фундаментальные понятия арифметики. Математики, в частности Пеано, уже провозгласили, что все другие числа можно определить в терминах натуральных чисел; если бы Расселу удалось определить натуральные числа в терминах классов, то он доказал бы, по его мнению, что математика не нуждается в числовых константах, отличных от чисто логических.
Рассел определяет кардинальное число (мощность класса) — которое, по его словам, всегда есть число членов класса — как «класс всех классов, сходных с данным классом»; так, класс включает шесть членов, если он принадлежит к классу, к которому принадлежат все сходные классы. Слово «сходный» имеет здесь специальный смысл и означает «имеет такое же число членов, как». Поэтому Рассел должен был ответить на возражение, что его определение содержит порочный круг, что он определяет число членов класса как тот класс, к которому принадлежат все классы с таким же числом членов. Он отвечает, что может определить «сходство» или «обладание тем же числом членов» без использования числовых терминов, поскольку два класса имеют одинаковое число членов, если между ними можно установить взаимно однозначное соответствие. Чтобы установить взаимно однозначное соответствие, утверждает он далее, не нужно число один; это отношение налицо в том случае, когда, если х связан этим отношением с у и х1 связан этим же отношением с у, то х и х1 тождественны, и если х связан этим отношением с у и y1, то у и у1 тождественны. Например, сказать,
См. выше, гл. 6.
К оглавлению
==170


Достарыңызбен бөлісу:
1   ...   12   13   14   15   16   17   18   19   ...   44


©kzref.org 2017
әкімшілігінің қараңыз

    Басты бет