Джон Пассмор



жүктеу 7.38 Mb.
бет21/44
Дата20.04.2019
өлшемі7.38 Mb.
1   ...   17   18   19   20   21   22   23   24   ...   44
Глава 11
ные данные» в том виде, какой они получают в теории восприятия Мура. Существуют только объективные «элементы» опыта. Познание есть отношение между элементами опыта. Отличительная особенность этого отношения состоит в том, что по крайней мере один из его элементов — органический процесс.
Здесь просто напрашивается возражение. «Но как быть с ошибками и галлюцинациями? Являются ли розовые крысы и согнутые палки объективными элементами?» Холт готов ответить утвердительно. «Всякое содержание, — пишет он, — логически существует во всеохватывающем универсуме сущего». Но очевидно, протестуем мы, что некоторые содержания реальны, а другие — нереальны. «Что есть реальность, — холодно парирует Холт во фрагменте, вызвавшем настоящий шок, — меня нисколько не интересует».
Ответ вполне естественный, поскольку, с точки зрения Холта, различие между реальным и нереальным совершенно условно. Мы выстраиваем систему взаимосвязанных восприятий, которую, по выражению Юма, «гордо именуем реальностью»; мы называем восприятие «реальным», согласно Холту, если оно имеет место в такой системе, и «нереальным», если нам угодно отрицать его право войти в сие избранное общество. Рассел шутил, что некоторые восприятия составляют часть «официальной биографии» вещи, ее степенного, респектабельного поведения в нормальных обстоятельствах, тогда как другие столь дики и далеки от нормальных, что о них следует забыть, если эпистемолог не хочет выступить в роли любителя скандальных разоблачений. Нельзя ожидать, по словам Холта, чтобы философ занимал свой просвещенный ум различением, продиктованным исключительно соображениями приличия.
Принято считать, что существует четкое различие между свойствами дерева, «принадлежащими ему реально», и его «нереальными», или «субъективными», свойствами (теми, например, что определяются пространственной перспективой). Но Холт, как и Нанн, доказывает, что каждую из бесчисленных геометрических проекций дерева (а нервная система может реагировать на любую из них) следует рассматривать как принадлежащую дереву, даже если в практических целях удобно описывать некоторую форму как «реальную форму» дерева. Ясно, что все проекции являются действительными отношениями дерева, и Холт полагает, что невозможно четко разграничить «дерево» и «его отношения». Следовательно, как и Нанн, в своей защите позиции здравого смысла, согласно которой объекты восприятия существуют независимо от воспринимающего, Холт и Перри приходят к позиции здравого смысла относительно природы самих объектов.
Именно эта точка зрения навлекла на американский новый реализм суровую критику. Показалась подозрительной сама изобретательность, с какой Холт и Перри обосновывали свою эпистемологию. Первоначальная группа распалась. Холт стал замечательным психологом, Перри — теоретиком морали и ученым, Питкин прославился своими советами, объясняющими многочисленным читателям, как можно быть счастливым, когда тебе стукнуло сорок; Монтэгю остался на ниве философии, но отошел от нового реализма; ни Марвин, ни Сполдинг не внесли значительного вклада в философию 9. И все же это движение оказало определенное влияние. Как го-

Новые реалисты_____________________


==205
ворит Перри в работе «Реализм в ретроспективе» (CAP, II), оно было важным фронтом в современной битве против картезианства; новый реализм атаковал дуализм с позиций теории, более близкой эмпирическому духу нашей эпохи, чем абсолютный идеализм. И несмотря на проблемы, с какими столкнулись новые реалисты, сила их доводов против картезианства и абсолютного идеализма осталась несокрушенной. Мало кто из философов в наши дни полностью отверг бы характеристику «реалист».
Статья Марвина в сборнике «Новый реализм» носила название «Освобождение философии от эпистемологии». Странное название: ведь обычно реализм был, помимо прочего, и эпистемологией. Но Марвин полагает, что значение такого рода эпистемологии состоит главным образом в том, что она оставляет возможность заняться «метафизикой», понимаемой как попытка достичь «широчайших обобщений, обоснованных при нынешнем состоянии знания». Если, как утверждают философы, начиная с Декарта, всякое знание основывается на знании содержаний нашего сознания, тогда правдоподобно заключить, что исследование человеческого сознания должно предшествовать исследованию самой реальности; в результате такого «окольного» подхода к метафизике, по крайней мере в эмпиризме, эпистемология поглотила метафизику. Если же познание есть просто одно из многочисленных внешних отношений, которые связывают наш опыт, тогда нет оснований считать детально разработанную эпистемологию существенно важной пропедевтикой к метафизике. Таким образом, думал Марвин, метафизик освобождается от рабства у эпистемолога.
Разработка реалистической метафизики выпала на долю британского философа Сэмюэля Александера. Его книга «Пространство, время и божество» была опубликована в 1920 г., в начале десятилетия, которое оказалось замечательно урожайным на метафизические системы; первый том «Природы существования» Мактаггарта появился в 1921 г., «Процесс и реальность» Уайтхеда — в 1929 г. Однако «Природа существования» принадлежит главным образом британскому «неогегельянскому» движению. «Пространство, время и божество», а также «Процесс и реальность» опирались на новый реализм, хотя и не были свободны от влияния Брэдли и Бозанкета. Есть и другое существенно важное различие между «Пространством, временем и божеством» и «Природой существования»: Мактаггарт пытается построить строго дедуктивную метафизику, Александер — «дать ясное описание» мира, в котором мы живем, двигаемся и мыслим. В «Нескольких разъяснениях» («Mind», 1921) Александер даже утверждает, что не любит аргументы. Странно слышать это от философа. «Философия, — говорит он, — жива описанием: она использует аргументы только как подспорье для понимания фактов, так же как ботаник использует микроскоп». В более ранней статье «Ощущения и образы» (PAS, 1910) его родство с Гуссерлем еще очевиднее; свой метод он характеризует здесь как «попытку исключить философские предпосылки и описать то, что действительно присутствует в конкретном опыте». Напротив, «Природа существования» представляет собой сплошное доказательство.
Упомянутый метод чрезвычайно затрудняет чтение и понимание книги «Пространство, время и божество». Во многих отношениях она на-
==206
Глава 11
поминает скорее литературное произведение, чем философский трактат. Мы привыкли, что философ прядет нить аргументации, вплетая в нее полемические отступления. Не то у Александера: он просто ставит перед нами гипотезу и потом просит посмотреть и оценить, насколько она основательна, как восхитительно сообразуется с нашим опытом. Он не поучает, не спорит, но просто приглашает нас не мудрствовать и взглянуть на мир наивными глазами абсолютной невинности. Однако мир, который он в результате изображает, предельно сложен и изощрен. Большинство философов отказались последовать за ним, и хотя книга «Пространство, время и божество» была встречена многочисленными приветствиями, в наши дни ее читают не часто. Но некоторые ее преданные поклонники готовы объявить ее самым выдающимся вкладом в философию XX в.
Когда в 1877 г. Александер 10 прибыл из Австралии в Оксфорд, первыми его знакомыми на новом месте стали известные идеалисты Грин, Нетлшип и А. Ч. Брэдли. Все они преподавали тогда в колледже Баллиол. Естественно, на него повлияли их теории, и даже когда их пути разошлись, их уважительные отклики о нем были редкостью по отношению к новым реалистам; это, впрочем, не смягчило холодности Кембриджа, где Мактаггарт, забывая о собственных почерневших кастрюлях, выражал недовольство «Пространством, временем и божеством»: «В каждой главе мы сталкиваемся с точкой зрения, какой не придерживался ни один философ, кроме профессора Александера». Да и бесчеловечно было бы ожидать от заклятого врага Времени восхвалений в адрес его рьяного защитника.
Александер испытал и другие влияния — он восхищался новой биологией и новой экспериментальной психологией. Стаут и Александер соединили свои усилия для защиты психологии от ее оксфордских критиков. Друзья Александера не знали, как воспринимать его психологические эксперименты — с изумлением или тревогой. Это увлечение не было простой данью энтузиазму молодости; в «Пространстве, времени и божестве» он чаще апеллирует к экспериментальной психологии, чем к какой-либо другой форме эмпирического исследования. Неизменным было и влияние биологии, столь явное в первой книге Александера «Моральный порядок и прогресс» (1889), которая принадлежит к школе Лесли Стивена; биологические понятия играют важную роль и в «Пространстве, времени и божестве».
Однако первую известность Александер приобрел как эпистемолог — благодаря многочисленным статьям, вершиной и завершением которых стала работа «Основание реализма» (РВА, 1914). Непосредственным стимулом, побудившим Александера к ее написанию, было появление книги Бозанкета «Различие между сознанием и его объектами» (1913). Бозанкет приветствовал реализм как союзника идеалистов в борьбе против теории репрезентативного восприятия и того, что с ней обычно соединяется, — «критической теории материи». Но его окончательный вердикт о реализме был враждебным; он доказывал, что реализм совершил серьезное прегрешение, говоря о сознании так, словно оно является лишь одной из конкретных сущностей в мире конкретных сущностей. «Я сравнил бы мое сознание с атмосферой, — писал Бозанкет, — а вовсе не с вещью. Его природа — в том, чтобы включать в себя. Природа же объектов — в том, чтобы быть включенными. ... Я, кажется, никогда не мыслю в форме "здесь мое сознание, а там — дерево"».

Новые реалисты_____________________


==207
Александер утверждает прямо обратное, а именно что сознание является свойством определенных органических структур; с его точки зрения, дерево не находится в моем сознании, но предстоит ему, как объект «сопребывающий» с сознательным существом. Действительно, влияние «Опровержения идеализма» Мура на Александера сохранялось неизменно, и хотя последнего привлекала характерная для нейтрального монизма редукция «ментального акта» к органической реакции, он так и не смог убедить себя в необходимости безоговорочно отвергнуть аналитическое вычленение в сознании акта и объекта. Однако для Александера — и здесь он ближе скорее к Холту и Перри, чем к Муру, — акт сознания есть волевое движение, реакция на объект. Объект познается именно волевым движением, а не познавательным актом 11. И «содержание» ментального акта, по мнению Александера, не является бледной копией его объекта; оно состоит из психологических свойств, присущих ментальному акту как процессу, — из его интенсивности и направленности.
Если ситуация действительно такова, если познание есть не более чем «сопребывание» ментального акта и объекта, то как объяснить само существование точек зрения, подобных точке зрения Бозанкета? Александер полагает, что Бозанкета сбивает с толку распространенное мнение, что, созерцая объект, мы вместе с тем созерцаем акт его познания. Ведь из него следует, что в восприятии Х в качестве действительного объекта выступает не X, но «мое сознание X», где Х является своего рода элементом. Поскольку, однако, Х очевидно не находится «в моем сознании» в том смысле, в каком сознание тождественно индивидуальному сознанию, «сознание» приходится объявить общим «медиумом» или «атмосферой», в которой существуют вещи.
Однако Александер полон решимости сохранить присущее здравому смыслу различение между индивидуальными сознаниями и их объектами; он лишает идеалистический аргумент точки опоры, отрицая, что мы вообще созерцаем ментальный акт. Акты невозможно созерцать, их можно только «испытывать» — «переживать», как иногда говорят. Потому «сознание объекта» никогда не является для нас объектом созерцания; мы созерцаем объект, хотя в то же время переживаем акт сознания объекта 12. Ментальный акт и его объект четко разграничены. Объекты невозможно переживать, ментальные акты невозможно созерцать. «С точки зрения ангела» — высшего существа — наш акт сознания был бы объектом; ангел созерцал бы акт сознания как нечто сопребывающее с его объектом. Но мы не ангелы; ментальный акт существует для нас только как переживаемое.
Александер полагает, что познавать объект — значит переживать сопребывающий с ним ментальный акт. Неизбежно возникает знакомый вопрос: если объекты ментального акта сопребывают с сознанием, то почему ему не удается постичь их такими, каковы они есть? Отвечая на него, Александер, вслед за Нанном, призывает нас не путать избирательное схватывание и ошибку. Сознание сознает только то, что порождает в нем импульс; его «объектом» является не вся вещь, с которой оно сопребывает, но только ее отдельные стороны. Неполнота сама по себе не является ошибкой. Когда два человека видят стол, один — как ровную грань, а другой — как угол, никто из них не ошибается, полагает Александер, если только не придер-
==208
Глава 11
живается неверного мнения, будто истинное о его «объекте» истинно о столе как целом. Вообще — на этом настаивал также Ройс, — когда объект просто находится перед сознанием, ошибка исключена. Если мы смотрим на далекую гору, например, перед нашими сознаниями находится голубое. До сих пор все хорошо; мы ошибаемся только в том случае, если начинаем приписывать это голубое далекой горе. В этом случае, согласно Александеру, мы путаем две вещи; мы воображаем, будто объект находится в определенных пространственно-временных контурах, тогда как на самом деле он вне их. Ошибка заключается не в том, что нам предстоит несуществующий объект, но в том, что мы неверно очерчиваем границы реального объекта.
Александер пытается показать, что этот анализ применим и к более сложным случаям. Положим, мы ошибочно принимаем серое бумажное пятно на красном фоне за зеленое. В данном случае близ бумаги нет зеленого, в отличие от предыдущего случая, где голубое было близко к горе. Но важно, полагает Александер, что зеленое существует по крайней мере гдето, к оно распространяется на некую площадь — в данном случае, по нашему мнению, на бумагу. И схватываемый объект, и характерный для него модус соединения с другими объектами уже существуют в мире. Наша ошибка заключается в том, что мы неверно очерчиваем его пространственные или временные границы: мы не создаем совершенно новый объект. Данная теория ошибки, существенно важная для реализма Александера, весьма детально развита в «Пространстве, времени и божестве», но о деталях ее мы можем лишь упомянуть.
«Реализм, — писал Александер в «Основании реализма», — избегает антропоморфизма; помещает человека и сознание на подобающие им места в мире конечных вещей; с одной стороны, лишает физические вещи окраски, которую им придало суетное или самонадеянное сознание; с другой стороны, устанавливает их границы с сознаниями, исходя из меры их собственного существования». Следовательно, реализм натуралистичен, поскольку рассматривает человеческое существо как одну из конечных вещей, а не как правителя и господина универсума конечного. Такой натурализм обычно осуждают на том основании, что, по словам Александера, он «обедняет сознание, лишает его богатства, обесценивает». Цель Александера в «Пространстве, времени и божестве» — поставить сознание на подобающее ему место, не обедняя его. Подходящий инструмент для этой цели был под рукой: теория «эмерджентной эволюции». Понятие «возникновение» (emergence) восходит по крайней мере к книге Дж. Г. Льюиса «Проблемы жизни и сознание» (1875); но во времена не столь давние философствующий биолог Ч. Ллойд Морган!3 связал его с теорией эволюции. Ллойд Морган надеялся найти золотую середину между «механицизмом» и «витализмом». Механицисты намеревались показать, что организмы суть «не что иное, как» физико-химические структуры, принявшие свою нынешнюю форму в результате естественного отбора. Напротив, виталисты считали, что организм обладает «жизненной силой» и является средой, в которой происходит борьба жизни за совершенство 14.
Ллойд Морган раздраженно отвергал витализм как биологическую гипотезу. «При всем заслуженном уважении к поэтическому гению г. Бергсона — а его учение о жизни ближе к поэзии, чем к науке, — его поверхно-

Новые реалисты____________ _______


==209
стная критика великолепных и подлинно научных обобщений Дарвина показывает лишь, в сколь значительной мере смешение проблем, включающих метафизику Начала, с проблемами научного истолкования может запутать обсуждение и оказаться серьезным препятствием для прогресса биологии». Витализм, доказывает он, является не научной гипотезой, а метафизикой, — теорией «Начала» эволюции, а не описанием эволюционных процессов. Теория эмерджентной эволюции, напротив, задумана как детальное описание того, что действительно происходит в эволюции, описание, которое в то же время освещает неадекватность «механистического» представления о процессах жизни как исключительно физико-химических. В подлинной эволюции, утверждает Морган, в отличие от рутинного повторения устоявшегося способа действия, «в заключениях содержится больше, чем в посылках»; другими словами, результирующий процесс никогда не «равен» процессам, из которых он развился. Поэтому способы поведения — например, сознание — могут развиться в результате физико-химических процессов, однако не сводиться к последним, хотя между ними и нет качественного различия.
Теория эмерджентной эволюции составляет каркас книги Александера «Пространство, время и божество». Может показаться странным, что теория, разработанная биологом и для биологии, находит применение в метафизике; ведь метафизику чаще всего представляют как наднаучное исследование, в котором наука если и не превзойдена, то вынесена за скобки. Но для Александера метафизика как таковая есть наука, отличающаяся, скажем, от физики лишь степенью охвата. Хотя метод метафизики отличается от метода естествознания, однако ее заключения должны быть созвучны заключениям ученых, чьи открытия могут послужить толчком к ее развитию. Ведь предметом метафизики являются те вездесущие свойства вещей, что многообразно воплощены в разных областях науки, — пространство, время и категории.
Пространство и время имеют первостепенное значение. «Не будет преувеличением сказать, — пишет Александер, — что решение всех жизненно важных проблем философии зависит от решения вопроса о сущности пространства и времени и, конкретнее, об их соотношении друг с другом». Философы обычно принижали время; из философов недавнего прошлого этим явно грешили Брэдли и Мактаггарт. В значительной мере это делал и Рассел. «В некотором смысле, — писал он в «Нашем познании внешнего мира», — время есть незначительная и поверхностная характеристика реальности. Прошлое и будущее необходимо признать столь же реальными, сколь и настоящее, и определенное освобождение от рабства у времени существенно важно для философской мысли». Всякий философ, идущий к философии через логику, скорее всего займет такую же позицию. Она предполагает, что импликация не есть временное отношение и «истина» (с логической точки зрения) вечна. Отметим, что Александер, напротив, считает истину относительной. «Истина, — говорит он, — изменяется, устаревает или даже превращается в ложь»; «истинное» — значит признанное «общественным сознанием», то же, что признает сознание, время от времени меняется 15. А об умозаключении, которое он, как и идеалисты, считает предметом логики, он пишет, что оно «делает совершенно очевидным, что
К оглавлению
==210
Глава 11
истина есть не просто реальность, но единство реальности с сознанием, ибо умозаключение вплетает суждения в систему, система же и последовательность принадлежат реальности не как таковой, но лишь в отношении к сознанию». Следовательно, даже истины и логические отношения не являются вечными; Александер «относится к времени серьезно», чрезмерно серьезно.
Бергсон уже пытался реабилитировать время. Но Бергсон, по мнению Александера, превознес время за счет пространства, причем время так и осталось совершенно таинственным. В этом отношении позиции Бергсона и Александера прямо противоположны: Бергсон протестует против истолкования времени в пространственных терминах, Александер же считает, что время должно быть истолковано именно в пространственных терминах, хотя и признает, что пространство в свою очередь должно быть истолковано во временных терминах. И пространство, и время сами по себе непостижимы; каждое из них может быть понято только через другое, как аспект пространства-времени 16.
Александер не считал необходимым детально разъяснять, что время и пространство сами по себе непостижимы. Он был готов присоединиться к отрицательным доводам Брэдли и Мактаггарта, по мнению которых чистое время должно быть сразу чистой последовательностью и чистой длительностью. Но, в отличие от них, он не заключает о «нереальности» времени; мы встречаемся с временем в нашем опыте и должны описать, каким мы его находим. Однако время нашего опыта не есть чистое время; наш опыт — пространственно-временной. Последовательность, с которой мы сталкиваемся в конкретном опыте, есть последовательное занимание места; пространство опыта не является недифференцированной инертной массой, но занято в разных точках. Стоит только признать эти факты, полагает Александер, как «противоречия» в пространстве и времени теряют свой угрожающий характер.
Согласно наивной точке зрения, пространство и время суть одинаковые ящики, в которых передвигаются вещи; вопреки ей философы пытались отождествить время с отношением временной последовательности, а пространство — с отношением пространственного сосуществования. Но теория пространства и времени как отношений, доказывает Александер, игнорирует тот факт, что элементы таких отношений сами являются пространственными и временными и что попытка свести пространство-время к другой совокупности отношений ввергла бы нас в дурную бесконечность. Кроме того — это возражение подводит к самой сердцевине его метафизики — «отношение», подобно любой другой категории, постижимо только в том случае, если истолковывается как форма пространство-временности. Использовать отношение для объяснения пространства-времени — значит ставить истинный порядок зависимости с ног на голову.
Александер предлагает третью точку зрения на пространство-время. По его словам, оно есть «материал», из которого сделаны вещи (хотя «материал» в пиквикском смысле, поскольку материя вторична относительно пространства-времени). Понять эту теорию нелегко, да и разъяснения и уточнения Александера не всегда выводят читателя из остолбенения. Пожалуй, то, что он хочет сказать, становится чуть более ясным в другой форме:

Новые реалисты_____________________


==211
пространство-время, доказывает он, тождественно чистому движению, и сказать, что пространство-время есть материал, из которого сделаны вещи, значит утверждать, что вещь есть комплекс движений. «Движение» — «заполнение точек, которые одна за другой становятся настоящим». Именно это занимание точек последовательностью мгновений Александер имеет в виду под «пространством-временем». По его словам, он с радостью стал бы говорить не о пространстве-времени, но о предельном материале как движении, если бы не то обстоятельство, что нам труднее представить себе идею всеохватывающего движения, чем идею пространства-времени. Действительно, метафизика Александера во многих отношениях родственна метафизике Гераклита. «Вселенная, — говорит он, — насквозь исторична, она — сцена движения»17. Пространственно-временная Вселенная по самой своей природе есть вселенная возрастающая. В этом положении теория пространства-времени Александера соединяется с теорией эмерджентной эволюции.
Александер особенно гордится второй книгой «Пространства, времени и божества», книгой «О категориях». Как мы видели, он считает категории всепроникающими свойствами вещей. Их вездесущность, полагает он, нуждается в разъяснении. Она объясняется тем фактом, что категории являются свойствами или определениями первичного материала, пространствавремени. Они принадлежат всему, поскольку все есть комплекс, составленный в пространстве-времени.
Характер его рассуждения можно проиллюстрировать на примере двух категорий, на которые мы уже обращали внимание в других контекстах, — категорий универсальности и отношения. Он доказывает, что нет «конкретных сущих» и «универсалий»; всякое сущее есть «индивидуальное», т. е. сразу конкретное и универсалия. Оно является «конкретным сущим», поскольку отличается от других вещей с таким же «общим планом строения»; и «универсальным», поскольку один и тот же план строения повторяется повсюду либо как строение того же самого конечного сущего (мраморный шарик, перекатываясь по земле, сохраняет одну и ту же форму), либо как строение разных конечных сущих (все мраморные шарики в сумке имеют одинаковое общее строение). Возможность повторения, доказывает Александер, обеспечивается единообразием пространства-времени, которое позволяет вещи менять место, сохраняя один и тот же план строения. В этом отношении, полагает Александер, утверждение об «универсальности» является просто способом привлечь внимание к единообразию пространствавремени. Кроме того, «план» есть просто регулярное поведение; универсалия, по Алексаидеру, есть не Платонова форма (неизменная, постоянная и вечная), но схема движений, «полная времени».
Сходным образом сущность отношений тоже является пространственно-временной. Александер определяет отношение как «целостную ситуацию, элементы которой входят в нее благодаря данному отношению». Так, отношение материнства есть совокупность действий матери и совокупность действий ребенка, поскольку они «устанавливают связь» между матерью и ребенком или «инициируют взаимодействие» между ними. Стало быть, отношение есть конкретное целое, а не смутно мыслимая «связь» между терминами. Часто, утверждает Александер, оно более важно, нежели его тер-
==212



Достарыңызбен бөлісу:
1   ...   17   18   19   20   21   22   23   24   ...   44


©kzref.org 2019
әкімшілігінің қараңыз

    Басты бет