Джон Пассмор



жүктеу 7.38 Mb.
бет26/44
Дата20.04.2019
өлшемі7.38 Mb.
1   ...   22   23   24   25   26   27   28   29   ...   44
Глава 14
«Грамматики науки», где речь идет о понятиях механики, Пирсон, по его словам, развивает идеи, высказанные в виде намеков Клиффордом; но детали разработаны уже самим Пирсоном, а не Клиффордом. «Грамматика науки» (1892), где Пирсон изложил свою теорию механики в более систематичном виде, пользовалась широкой популярностью; о чем-то все-таки говорит тот факт, что она была перепечатана в «Библиотеке для всех». Безусловно, как и многие другие философские работы ученых, «Грамматика науки» не выдерживает тщательного философского анализа — содержащаяся в ней эпистемология представляет собой безбожный компромисс между Локком и Беркли. Однако она часто поражает нас своим современным духом; очень многие идеи, ставшие впоследствии известными под именем «логического позитивизма», были в ней ясно изложены.
Прежде всего, Пирсон, подобно своим последователям, настойчиво подчеркивает единство и всеобъемлющий характер науки. «Весь круг явлений, психических и физических, вся Вселенная входят в ее область». Когда теологи и метафизики требуют, чтобы наука «ограничивалась надлежащим ей делом», они, согласно Пирсону, устанавливают границы, не приемлемые ни для одного ученого; нет ничего, что лежало бы вне досягаемости научного исследования.
Стало быть, Пирсон категорически отрицает за религией и метафизикой способность обеспечить нас знанием, недоступным для науки. По его мнению, существует только один путь к истине и этот путь связан с распределением фактов по классам и с размышлением о них. Применяя этот научный метод, мы все в конце концов должны прийти к одним и тем же выводам; поэтому тот простой факт, что каждый метафизик имеет свою собственную систему, достаточно убедительно доказывает неспособность метафизики внести какой-либо вклад в человеческое познание. Пирсон согласен с Ланге, что метафизик — это своего рода поэт, только опасный, ибо он делает вид, что занят рациональным обсуждением.
Наконец, подобно Маху и Кирхгофу, Пирсон отрицает способность науки «объяснять». Научный закон, считает Пирсон, представляет собой краткое описание последовательности наших восприятий. Когда физик, к примеру, говорит, что он с позиции механики «объяснил» некоторое явление, то он, строго говоря, имеет в виду лишь то, что им «описан на языке механики определенный устоявшийся порядок в опыте». По сути, механика — это удобный язык для суммирования наших восприятий — не больше и не меньше.
Работа Пирсона представляет интерес и в несколько ином плане; в еще большей степени, чем Мах, он был неудовлетворен механикой своего времени. «Нужен сильный ветер, — писал он, — чтобы смести вводящие в заблуждение понятия материи, массы и силы». Но не следует думать, что позитивизм XIX в. был атакой на философию со стороны заносчивых и самодовольных ученых; в значительной мере он подготовил путь для революции в самой науке XX в. — революции, связанной с именем Эйнштейна.
Однако прежде чем рассматривать характер и последствия этой революции, следует сказать несколько слов о трудах ряда ученых-философов, в разных формах и в разной степени испытавших на себе влияние позитивизма Маха, но в то же время критически к нему настроенных. Немецкий

________________Естествоиспытатели становятся философами______________


==251
физик Г. Герц был учеником Гельмгольца, которому выпала доля написать предисловие к незавершенному и посмертно опубликованному труду Герца «Принципы механики, изложенные в новой форме» (1894, английский перевод 1899 г.). В этой работе Герц стремится детально проследить различие между априорным и эмпирическим в механике; свою задачу он выполняет в манере, которой предстояло оказать влияние на его собрата инженера Витгенштейна, а вслед за ним и на ряд современных британских философов науки.
Согласно Герцу, чистая, или априорная, механика состоит из «образов», или «представлений». Однако эти «образы» не нужно считать копиями, или простыми отражениями экспериментальных данных. Конечно, они должны соответствовать фактам, но это не «соответствие» картины тому, изображением чего она является. Если образы позволяют нам делать необходимые предсказания, то только такого «согласия с реальностью» мы вправе от них требовать. По мнению Герца, отсюда следует, что если оценивать образы с точки зрения их эмпирической применимости, то многие из них могут оказаться одинаково удовлетворительными. Так, в своей работе «Электрические волны» (1892, английский перевод 1893 г.) он доказывает, что теории электричества Максвелла, Гельмгольца и других излагаемых им авторов, при всех их важных формальных различиях, «обладают одинаковым внутренним значением»; они приводят в результате к одним и тем же уравнениям и должны, следовательно, «охватывать одни и те же возможные явления».
Если же физик предпочитает один «образ» другому, хотя оба приводят к одинаковым уравнениям, то это возможно лишь потому, что одни образы «более подходящи» или «более просты», чем другие: они лучше других образов воспроизводят «существенные отношения объекта» и содержат «меньшее число пустых и излишних отношений». Любое создаваемое нами изображение обязательно включает характеристики, несущественные с точки зрения его назначения, — так, например, определенные характеристики карты объясняются особенностями бумаги, на которой она напечатана, а не географией изображенной на ней местности. Чем меньше таких ненужных характеристик, тем лучше; именно на этом основании Герц отдает предпочтение своей теории электрических волн, а не теории Максвелла; он не претендует на то, что в каких-то аспектах его теория «правильна», а теория Максвелла «ошибочна». В общем Герц по-новому излагает механику с целью достижения большей ясности и простоты, но отнюдь не большей точности.
Построенная им система не нашла поддержки у работающих физиков 7; более важными оказались предложенное им резкое различие между «образами», посредством которых механика репрезентирует свои факты, и самими фактами и связанная с этим различием попытка доказать, что в механике присутствует чисто априорный ингредиент. «Принципы механики» состоят из двух частей: во вводных замечаниях к первой книге Герц выражает уверенность в том, что ее предмет рассмотрения «совершенно не зависит от опыта». Если это так, то исключается возможность полностью эмпирической механики на манер Милля. В то же время, считает Герц, априорные ингредиенты — это лишь совокупность образов, создаваемых нами для более эффективных эмпирических исследований; они никоим образом
==252
Глава 14
не являются «необходимостью разума». Так проведенный Герцем анализ механики прокладывает себе путь между традиционным эмпиризмом и традиционным рационализмом.
В работе «Наука и гипотеза» (1902, английский перевод 1905 г.) Анри Пуанкаре 8, по образованию физик-математик, выдвинул в чем-то сходную позицию, изложенную, однако, в значительно более доходчивой форме и оказавшую поэтому более прямое воздействие на умы современников. Пуанкаре прежде всего заботит опровержение воззрения, согласно которому науку в принципе можно было бы построить путем автоматического выведения следствий из аксиом. В этом вопросе его позиция по духу близка тому течению мысли, к которому принадлежали Бергсон и прагматисты; он защищает самопроизвольность и «интуицию» против любой попытки механизации мышления. По этой причине он резко критикует математическую логику Рассела и его сторонников: он считает, что сведение математики к логике уничтожило бы элемент самопроизвольности и интуиции, который он особенно ценил в ней.
Это служит предпосылкой для «конвенционализма», связанного с именем Пуанкаре. Он, исходя из трактовки «конвенции» как свободного творения человеческого духа, утверждал, что законы механики суть «конвенции». Если закон, как полагали позитивисты, есть лишь суммарное выражение данных нашего опыта, то роль ученого сводится к регистрации и суммированию наблюдений; по существу, ученый оказывается лишь чувствующим механизмом. Но если, напротив, законы представляют собой конвенции, завуалированные определения, язык, целенаправленно конструируемый нами для рассуждений о движении частиц, то ученый выступает творцом.
Однако на первый взгляд это учение подрывает объективность науки, превращая ее в некий вид поэзии. Некоторые из его учеников 9, отмечал Пуанкаре, слишком далеко зашли в такой трактовке конвенционализма и впали в идеализм. Поэтому он старался показать, что конвенция, будучи свободным творением, не является произвольной. Опыт хотя и не принуждает ученого принять определенную конвенцию, но по крайней мере ориентирует его в каком-то одном направлении. Если — воспользуемся излюбленным примером Пуанкаре — ученый при выборе между Птолемеевым и Коперниковым описанием движения планет на самом деле выбирает конвенцию, а не фиксирует факт, то он ни минуты не колеблется в своем выборе. Объективность науки имеет своим источником тот факт, что ученые, как только конвенция найдена, приходят к согласию относительно ее преимуществ. Поэтому Галилей, полагал Пуанкаре, боролся за истину, хотя Истина и не совсем то, что о ней думал Галилей.
Удалось ли Пуанкаре совместить элементы конвенционализма и эмпиризма в своем творчестве — это другой вопрос, но несомненно одно — он не смог убедить своего коллегу-ученого Пьера Дюгема в том, что ему это удалось 10. Дюгем признает, что от научных теорий отказываются с большой неохотой, порой много времени спустя после получения экспериментального подтверждения их несостоятельности; однако он не согласен с тем, что они представляют собой чистые конвенции, что никакой эксперимент в принципе не может их опровергнуть. Свою цель он видит в выработ-

________________Естествоиспытатели становятся философами_______________


==253
ке такой трактовки научных теорий, которая бы предполагала необходимость их эмпирической проверки и в то же время признавала бы, что эта проверка не является прямой и не имеет непосредственного эффекта.
Согласно Дюгему, методологи впадают в соблазнительное, но довольно опасное заблуждение: они уподобляют физические теории эмпирическим гипотезам таких наук, как психология, или даже гипотезам из повседневной жизни. Но если подобные гипотезы описывают свойства отдельных объектов наблюдения, то физический закон, по мнению Дюгема, является абстрактным и символическим. Он отсылает к массам, давлениям, объемам, а не к физическим объектам. Говоря о «наблюдаемом» давлении или температуре, ученый должен помнить, предупреждает Дюгем, что его «наблюдение» предполагает теоретическое отношение, т. е. отношение между температурой и изменением объема ртути в столбике термометра. Поэтому совершенно неверно полагать, что физическая наука состоит из эмпирических гипотез, которые можно окончательно обосновать или окончательно опровергнуть с помощью «наблюдений»; так называемые «наблюдения» сами предполагают научные теории, и вполне может оказаться, что нашим наблюдениям противоречит не гипотеза, а одна из этих теорий.
Процедура проведения физических исследований в описании Дюгема включает четыре стадии. Вначале ученый вычленяет то, что представляется ему наиболее простыми элементами физических процессов — здесь, очевидно, возможны ошибки; хотя он может не знать, как дальше разлагаются эти элементы, однако на их основе он может конструировать более сложные процессы. Затем он представляет эти элементы в математической форме; на этом этапе, безусловно, присутствует чисто конвенциональный элемент (как и в случае, когда физик выбирает стоградусную шкалу для символического представления температуры). Далее, напрягая свое творческое математическое воображение, он соединяет эти символы в общую теорию. До этого момента опыт бессилен корректировать физика; пока его работа не содержит внутренних противоречий, она неуязвима. Однако в конце он возвращается к «опыту», но не к голым фактам, а к экспериментальным законам. Если из его теории выводимы известные экспериментальные законы, то он считает ее истинной; если же выводимые следствия несовместимы с экспериментальными законами (какую бы степень точности ни допускали его приборы), то он отказывается от своей теории как ложной — или, по крайней мере, вносит некоторые изменения в нее. На этой стадии, таким образом, экспериментальные законы играют решающую роль.
В определенном смысле подход Дюгема является махистским; физическая теория, утверждает он, не является «объяснением»; объяснение должно быть оставлено метафизикам*. По его словам, теория — это «система математических предложений, имеющая целью репрезентацию как можно более простым, полным и точным образом всей совокупности экспериментальных законов». В то же время он никоим образом не является просто
Вместе с тем Дюгем был католиком: если он резко отделял физику от метафизики, то это было столь же в интересах метафизики, как и в интересах физики. Поразительной особенностью философии этого периода была готовность философов-католиков признать позитивистские объяснения науки на том основании, что эти объяснения «оставляют место для» религии.
==254
Глава 14
последователем Маха; оригинальность его позиции связана с тем, что он, во-первых, проводит резкое различие между теориями и экспериментальными законами; во-вторых, отбрасывает идеал «решающего эксперимента» и, в-третьих, настаивает на необходимости математического представления физических теорий, отвергая тем самым «механические модели».
В трудах Э. Мейерсона 11 несогласие с Махом выражено более определенно и решительно. Возможно, здесь сыграл свою роль тот факт, что Мейерсон получил образование химика; в известной мере его теорию науки можно охарактеризовать как защиту традиционного химического «реализма» против махистского позитивизма. Он значительно моложе Пирсона и Дюгема; его самое значительное философское произведение «Прогресс мысли» было опубликовано лишь в 1931 г. Но факт остается фактом — мышление Мейерсона сформировалось в доэйнштейновский период; оно принадлежит более ранней эпохе, чем позволяет предположить простая хронология.
Название первой важной книги Мейерсона «Тождество и реальность» (1908, английский перевод 1930 г.) указывает две главные темы в его творчестве. В противовес позитивистскому тезису о том, что наука «упорядочивает ощущения», он утверждает, что цель науки — постигать реальные объекты, вещи, и движущей силой научного исследования, по сути, служит онтологический импульс — стремление открыть «реально существующее». Атомистическая теория служит для Мейерсона подлинным образцом научной теории. К тому же, в противовес той точке зрения, что задачи науки ограничены открытием устойчивых связей, он утверждает, что наука есть поиск тождественностей; наука показывает, что проявляющееся на поверхности как процессы возникновения и разрушения на самом деле есть лишь перестройки внутри вещества, сохраняющего свою тождественность при всех кажущихся изменениях. В этом отношении, полагает Мейерсон, законы сохранения являются типичным результатом научного исследования. Действительно, если бы наука имела полный успех, она ужалась бы до совокупности тавтологий, но, как ни парадоксально, от этой судьбы ее уберегает только то, что она никогда полностью не преодолеет «иррациональное», т. е. всегда останутся различия, которые ей не удастся раскрыть как тождественности.
Очевидно, что творчество Мейерсона идет вразрез с главными тенденциями развития современной философии; в наши дни его больше ценят как историка науки, а не как собственно философа. Напротив, другие из рассмотренных нами авторов: Мах, Пирсон, Клиффорд, Герц, Дюгем и Пуанкаре — в совокупности предложили наброски тех систем «философии науки», которые привлекают сейчас внимание философов. В результате физики оказались вовлеченными в решение самых глубоких метафизических проблем.
В последующие несколько десятилетий заметно изменился тон произведений философски настроенных ученых. Дюгем и Мах, хотя и по совершенно разным причинам, настойчиво подчеркивали полную независимость физики от метафизики; физика, по их мнению, ничем не обязана и ничего не может дать традиционной философии. Яркую противоположность им образуют такие авторы, как Эддингтон и Уайтхед. Математики по образо-

________________Естествоиспытатели становятся философами______________


==255
ванию, они были метафизиками до кончиков ногтей в век, когда метафизикой пренебрегали профессиональные философы.
В этом революционном изменении отношения ученых к философии повинны изменения в характере самой физики — изменения, которые мы можем только упомянуть, указав, когда они происходили 12. Получилось так, что физика в самых разных вопросах унаследовала обязанности метафизики.
Во-первых, в вопросе о пространстве и времени. Специальная теория относительности Эйнштейна (1905) была воспринята как решение в пользу релятивистской точки зрения наиболее дискутируемого философского вопроса о том, являются ли пространственное положение и временная длительность абсолютными или они относительны. Наконец-то философскому спору был положен конец — причем физиком, а не метафизиком.
Во-вторых, как стали теперь утверждать, физика пролила новый свет на старый спор о детерминизме. Классический детерминизм можно охарактеризовать так: если дано полное описание физической системы на некоторый момент времени со всеми действующими на нее внешними силами, то в принципе всегда можно предсказать будущие состояния системы. Квантовая механика, венцом которой стал «принцип неопределенности» Гейзенберга, переименованный Эддингтоном в «принцип индетерминированности», подрывала классический детерминизм, отрицая возможность полного описания системы, по крайней мере в случае субмикроскопических процессов. Согласно Гейзенбергу, физик, пытаясь определить со всей возможной точностью положение электрона, автоматически лишается возможности определить с той же степенью точности его импульс. Многие физики восприняли это как ниспровержение принципа причинности; казалось, еще один важный философский вывод получен благодаря размышлениям физиков.
В-третьих, новая физика имела заметный эпистемологический характер; как стали утверждать, ее успехи раз и навсегда разрешили все традиционные эпистемологические споры. Прецедентом, имеющим теперь статус «классического примера», стала критика Эйнштейном понятия «абсолютной одновременности». Как можно показать — спрашивает Эйнштейн, — что два удаленных события являются одновременными в абсолютном смысле? Любая операция, с помощью которой мы могли бы надеяться установить их одновременность, доказывает он, предполагает дурную бесконечность. Допустим, к примеру, что мы считаем два события одновременными, если они происходят в одно и то же время, измеряемое с помощью часов. Но как, в случае удаленных объектов, можно установить, что стрелки часов достигают одной и той же точки в один и тот же момент времени^.
Согласно выводу Эйнштейна, понятие «абсолютной одновременности удаленных событий» не имеет смысла. Эпистемологический анализ — Эйнштейн признается, что чтение Юма и Маха оказало на него решающее влияние — применяется в самой физической теории, а не служит «внешним» критическим приемом, как это имело место у Локка и Беркли. Теперь он выступает одним из рабочих инструментов, и основанием для его использования, как и любого другого инструмента, служит успех в решении физических проблем. По этому критерию единственно приемлемой оказывается эпистемология, определяющая понятия в терминах «операций» и от-
==256
Глава 14
брасывающая все понятия, непригодные для операционального определения, как бессмысленные.
Конечно, не все физики с радостью встретили философскую метаморфозу своей науки — это новое, по выражению Эддингтона, возрождение «натурфилософии». Экспериментаторы вроде Резерфорда с явным недоверием отнеслись к новым тенденциям. Однако физики-математики, которым эпистемологический анализ ближе лабораторных экспериментов, стали выразителями современной науки 13. Но и они вовсе не были единодушны в своей трактовке философских следствий современной физики. Ни Эйнштейн, ни Планк 14 не были готовы признать, что «принцип неопределенности» Гейзенберга окончательно подрывает принцип причинности; не все физики приняли эйнштейновскую теорию пространства и времени, по крайней мере без определенных оговорок; и, как мы увидим дальше, отношение между «понятиями» и «операциями» многие ученые представляли себе по-разному. Но какими бы существенными ни были разногласия, факт остается фактом — очень многие традиционные философские проблемы получили широкое обсуждение в контексте физической теории. Физики стали считать, что они вносят квалифицированное знание в споры, которые когда-то отвергались ими как «пустая метафизика»15.
В противоположность журналистам от философии, на профессиональных философов революция в физике оказала необычайно слабое влияние. Они были склонны полагать, что, подобно многим другим революциям, эта революция в физике не поставит новых философских проблем и не разрешит старых, несмотря на поднятую пыль и разбуженные страсти. Впрочем, нужно признать, что профессиональным философам внушала страх математика, в которую с таким воодушевлением погружались философствующие физики в решающих пунктах своих рассуждений; да и философская непроработанность того, что философы могли понять, не давала им повода надеяться найти сколько-нибудь значительное прояснение в том, что было выше их понимания. Конечно, были и исключения. Очень известный философ и политический деятель Р. Б. Холдейн в своей широко читаемой работе «Царство относительности» (1921)16 попытался соединить теорию Эйнштейна с гегельянством, ревностным приверженцем которого он был. Александер приветствовал новые веяния, видя в них частичное подтверждение своей теории пространства-времени; Рассел давал популярные изложения новой физики и демонстрировал последствия ее победы; а ряд кембриджских философов, таких, как Ч. Д. Броуд, предпринимали мужественные попытки выявить философский смысл современных разработок в физике. Однако в целом описания современной науки, выполненные в философском ключе, следует искать у философов-ученых, которых было более чем достаточно.
Среди английских авторов самым известным был астроном сэр Артур Эддингтон 17. Если в работе «Пространство, время и гравитация» (1920) проявились в первую очередь его замечательные способности яркого — кто-то мог бы сказать: слишком яркого — интерпретатора современных научных идей, то в работах «Природа физического мира» (1928) и «Философия физической науки» (1939) он выступает уже зрелым «натурфилософом». В его философии проглядывает тенденция истолковывать современную физику в манере, которую приблизительно можно охарактеризовать как «персонали-

Естествоиспытатели становятся философами______________


==257
стски-идеалистическую»18. Эддингтон считает бесспорным, что непосредственно мы не можем знать ничего, кроме «содержания нашего сознания»; в этом аспекте, как и во многих других, его философские идеи имеют своим прямым источником воззрения У. К. Клиффорда. Но он, похоже, даже не подозревает, что это положение является допущением — факт, который больше всего остального вызывает скептическую реакцию у философа, когда ему говорят, что философия Эддингтона — это «прямое следствие» современной науки, а вовсе не продукт картезианской традиции в современной философии.
Так, для Эддингтона эйнштейновское «операциональное» определение физических понятий представляет собой обращение к содержанию сознания: «восприятия» и «операции» целиком включены в это содержание. Но в то же время человек постоянно стремится к знанию о том, -что лежит за пределами его собственного сознания, — к знанию о «внешнем мире». Таким образом, Эддингтон оказывается перед характерной для субъективизма проблемой; он должен показать, как знание, ограниченное нашим собственным сознанием, может быть одновременно знанием о чем-то внешнем по отношению к сознанию. Его решение является неокантианским: только в том случае, если «внешний мир» имеет природу сознания, утверждает он, опыт может раскрыть нам его специфику. «Внешний мир», следовательно, — это сознание, жизнь; все знание о внешнем мире, все «объективное» знание есть знание о духе; чисто объективный мир — это духовный мир, который физика может изображать лишь «аллегорически» или «символически».
Не нужно удивляться тому, что философы, столкнувшись с такого рода учением и заметив, с каким неловким дилетантством оно излагается и отстаивается, отказываются всерьез воспринимать метафизику Эддингтона. Его философия науки в узком смысле представляет куда больший интерес: она неординарным способом обращает наше внимание на характер используемых в современной физике аргументов.
Согласно Эддингтону, физики все еще недостаточно последовательны в своем отказе от «ненаблюдаемых сущностей», наличие которых никогда нельзя верифицировать в конкретных условиях. Если принимать всерьез значение эйнштейновского метода, то становится очевидным, утверждает он, что физика лишь согласовывает между собой «показания приборов», т. е. данные наблюдения и измерения. Именно эти показания приборов, а не ненаблюдаемые процессы и объекты, и являются подлинным предметом физической науки. Физический мир — мир протонов, электронов и им подобных сущностей (его не следует путать с внешним миром жизни и сознания) — можно трактовать только как мир, описание которого задается интерпретацией показаний приборов.
По мнению Эддингтона, физический мир «^объективен: законы, которые, как считает физик, «управляют» поведением физического объекта, или, говоря более строго, «конституируют» это поведение, не являются описаниями чего-то «реально» существующего; все законы природы «субъективны». Называя их «субъективными», Эддингтон имеет в виду, что они выводятся из эпистемологических принципов и являются априорными: здесь он превзошел самого Канта. Даже «природные константы», такие, как количество частиц во Вселенной, можно, по его мнению, «вывести однознач-
==258


Достарыңызбен бөлісу:
1   ...   22   23   24   25   26   27   28   29   ...   44


©kzref.org 2017
әкімшілігінің қараңыз

    Басты бет