Джон Пассмор



жүктеу 7.38 Mb.
бет30/44
Дата20.04.2019
өлшемі7.38 Mb.
1   ...   26   27   28   29   30   31   32   33   ...   44
Глава 16
медлительно отбросить метафизику как бессмыслицу. Приводить аргументированные доводы против метафизики, решили они, было бы пустой тратой времени: когда один метафизик говорит, что «Реальность представляет собой Абсолют», а другой — что «Реальность — это многообразие духовных сущностей», эмпириста не должно заботить, как ответить на их аргументы. Ему нужно лишь спросить у них: «Какой возможный опыт способен разрешить ваш спор?» На этот вопрос у метафизиков нет ответа, а поэтому, в соответствии с принципом верифицируе мости, их утверждения совершенно лишены смысла. С этой точки зрения оказывается бессмысленным как утверждение «Реальность есть Абсолют», так и утверждение «Реальность не есть Абсолют», поскольку ни то, ни другое нельзя верифицировать. Отсюда следует, что все метафизические споры бесцельны.
Логические позитивисты полагали, что принцип верифицируемости они также почерпнули из «Трактата» Витгенштейна. Конечно, Витгенштейн писал в «Трактате», что «понимать предложение — значит знать, что имеет место, когда оно истинно». Однако от этого почти банального изречения до отождествления значения высказывания с методом его верификации — немалый шаг. По мнению Витгенштейна, позитивисты неправильно истолковали замечания, которые он позволил себе сделать в беседе. Согласно одному сообщению 6, Людвиг Витгенштейн как-то заметил: «Одно время я часто повторял, что для прояснения употребления какого-нибудь предложения не плохо было бы задаться вопросом — как можно верифицировать это утверждение? Но это лишь один способ прояснить употребление слова или предложения... Некоторые люди превратили данный мной совет обратиться к верификации в догму, представив дело так, будто я выдвигаю теорию значения».
Каково бы ни было происхождение принципа верифицируемости — а его содержание почти полностью исчерпывается формализованным представлением методов Маха и Пирсона — его скоро стали считать главным догматом логического позитивизма. Первая ясная формулировка этого принципа дана ф. Вайсманом в его работе «Логический анализ понятий вероятности» (Logische Analyse des Wahrscheinlichkeitsbegriifs // Erk., 1930); однако почти сразу возникли разногласия по поводу его статуса, значения и правдоподобности 7.
Обсуждаемые при этом вопросы можно суммировать таким образом; (1) Принцип верифицируемости по первому впечатлению не является ни эмпирическим обобщением, ни тавтологией. Каков в таком случае его статус?
(2) Мы обычно выясняем значение слов и предложений. Высказывание представляет собой значение предложения, а не то, что само имеет значение. В то же время именно высказывания мы верифицируем и описываем как истинные или ложные. Как в таком случае можно отождествлять верифицируемость со значением?
(3) Высказывания могут быть неверифицируемыми либо потому, что в настоящий момент мы не можем предложить никакого способа их верификации, либо потому, что их физически невозможно верифицировать, либо потому, что любая попытка их верификации исключена на чисто логиче-

Логический позитивизм


==285
ских основаниях. Какой из этих видов неверифицируемости имеет своим следствием бессмысленность?
(4) Выражение «верифицировать» неопределенно: оно может означать «доказать истинность» или «проверить истинность». Должны ли мы утверждать, что высказывание имеет смысл, если существует процедура, которая при ее успешном выполнении доказала бы его истинность, или же требуется только, чтобы существовал некоторый способ проверки его истинности? Кроме того, тождественны ли применяемые методы и в том и в другом случае значению высказывания, или они просто показывают, что высказывание имеет значение?
(5) Принцип верифицируемости предполагает существование окончательных верификаторов. Если значение высказывания заключено в том, что его верифицирует, то его «верификаторы» не могут быть высказываниями или же они должны быть высказываниями, чье значение каким-то образом заключено в них самих. Что же они собой представляют?
Сложную историю логико-позитивистского движения, обусловленную стремлением решить перечисленные проблемы, лучше всего можно проиллюстрировать, обратившись к творчеству двух ведущих представителей Венского кружка —Шлика и Карнапа и их главного британского интерпретатора А. Дж. Айера. Шлик, как мы уже видели, имел некоторое представление об истории философии и хотя не считал философию отраслью знания, но и не отказывал ей в определенной ценности. Его коллеги-позитивисты, полагал он, совершенно неправильно воспринимают ситуацию, когда, следуя примеру Рассела, разрабатывают «научную философию» и даже предлагают заменить слово «философия» такими «бесцветными и неэстетичными выражениями», как «логика науки»8. Они ошибаются, полагая, что их деятельность полностью оторвана от философской традиции; но они не правы и в своем убеждении, что какой-то вид науки мог бы «заменить» философию. Шлик согласен с Витгенштейном в том, что философия — это не теория, а деятельность, связанная с поиском значений. Поскольку философия, не выдвигая никаких утверждений, тем не менее помогает нам яснее понять, что мы хотим сказать, она сильно отличается по своему характеру от науки.
Против этой точки зрения легко возразить: Шлик сам выдвигает философские тезисы, например верификационную теорию значения. Как в таком случае он может утверждать, что философия — это не отрасль знания? Витгенштейн попытался предупредить такого рода критику, заявив, что содержащиеся в «Трактате» высказывания бессмысленны в той мере, в какой они являются философскими; однако их бессмысленность, утверждает он, имеет довольно необычный характер: в противоположность темной бессмысленности метафизики бессмысленность высказываний «Трактата» вносит ясность. Шлик не склонен проводить такое различие между разными видами бессмысленного. Он предпочитает считать принцип верифицируемости «трюизмом», который не говорит нам ничего нового, а лишь привлекает наше внимание к уже известному нам. Поэтому называть его «теорией» — значит совершать вопиющую ошибку. Неудивительно, что его коллег-позитивистов не удовлетворил ни этот его вывод, ни вывод Витгенштейна: по их мнению, «трюизм» не перестает быть истиной, а «бессмыс-
==286
. Глава 16
ленное» не может прояснять. Поэтому они обратились к поиску альтернативных объяснений философских истин.
По первому впечатлению и предложенное Шликом различие между поиском истины и поиском значения выглядит неубедительно. Мы сразу возразим, что найти значение — значит сформулировать истинное высказывание, в котором прояснено его правильное значение. В ответ Шлик указывает, что прояснение значения не может иметь форму высказывания. Безусловно, если нас кто-либо спросит о значении слова «троглодит», мы ответим, что «"троглодит" означает "пещерный житель"». Однако этот ответ не может быть окончательным, поскольку он оставляет открытым еще один вопрос: «Да, но что означает "пещерный житель"?» Поэтому, утверждает Шлик, для прояснения «полного значения» выражений, которое исключало бы все дальнейшие расспросы, мы должны выйти за пределы слов и непосредственно, жестами, указать на признаки, обозначаемые нашими выражениями.
Отметим, что хотя принцип верифицируемости выдвинут как метод установления значения высказывания, в описании Шлика он становится методом определения слова. Шлику остается показать, как значение слова связано со значением высказывания. Он пытается это сделать в своей работе «Факты и высказывания» («Analysis», 1935), где предлагается следующее формальное определение высказывания: «ряд звуков или других символов ("предложение") вместе с относящимися к ним логическими правилами, т. е. вместе с предписаниями относительно употребления предложения». «Эти правила, — продолжает он, — заканчивающиеся "деиктическими" определениями, и образуют "значение" высказывания».
Но как, спросим мы, можно верифицировать высказывание, определяемое таким образом? Ни символ, ни правило не могут обладать истинностным значением; не поможет нам в этом случае и попытка соединить символы и правила в конъюнкцию. Помимо всего прочего, как может конъюнкция символов и правил «означать» сами правила?
Возможно, вследствие этих затруднений Шлик предложил в своей работе «Значение и верификация» (PR, 1936) считать имеющими значение не высказывания, а только одни предложения. Теперь, полагает он, правила образуют не значение символов-плюс-правила, а значение только символов. Впрочем, это не мешает ему на следующей странице сформулировать принцип верифицируемости в прежней пропозициональной форме. По существу, в философии Шлика неустранимо трение между традиционным позитивизмом, отождествляющим значение с верифицируемостью, и новыми идеями, связанными с трактовкой значения как употребления, которые Шлик почерпнул из последующих изысканий Витгенштейна.
Эта двойственность явным образом обнаруживает себя в его трактовке «неверифицируемости». Для позитивистов XIX в. «лишенным смысла» является все, для чего наука не располагает способом проверки. Это определение вынуждало их заклеймить как «бессмысленные» многие высказывания, которые современные ученые считают научными истинами, например утверждения о химическом составе звезд. Шлик намерен определить выражение «лишенный смысла» таким образом, чтобы вопрос о том, имеет высказывание значение или нет, не зависел от состояния научного знания на

Логический позитивизм


==287
данный конкретный момент времени. По его мнению, высказывание лишено значения только в том случае, если оно «неверифицируемо в принципе». В качестве примера Шлик приводит высказывание «ребенок гол, но на нем надета длинная ночная рубашка», которое, по его мнению, бессмысленно, поскольку правила употребления слова «голый» запрещают применять его к людям, одетым в длинную ночную рубашку. Приступая к рассмотрению метафизических утверждений, мы, по мнению Шлика, видим, что они бессмысленны по той же самой причине: «они нарушают правила логической грамматики». Согласно альтернативному подходу, предложенному Витгенштейном в «Трактате», метафизик, как мы замечаем, «не наделил значением определенные знаки своего выражения». В обоих случаях предложения метафизика, не будучи связанными с правилами, «в принципе» не могут быть верифицированы.
Отсюда нетрудно сделать вывод, что решения относительно верифицируемости должны приниматься на чисто «логических» основаниях, т. е. с учетом правил употребления символов, входящих в предложения, представленные на наше рассмотрение. Иногда Шлик высказывается именно в таком духе. «Верифицируемость, образующая достаточное и необходимое условие осмысленности, — пишет он, — является возможностью логического порядка, которая создается при построении предложений в соответствии с правилами, позволяющими определять входящие в них термины. Верификация (логически) невозможна в том единственном случае, когда вы не устанавливаете никаких правил, тем самым делая ее невозможной».
Это звучит как полный отказ от эмпирически-позитивистского критерия значения. Однако Шлик не признал бы, что изменил свою позицию. По его мнению, лингвистические правила в конечном счете указывают на остенсивно определяемый опыт; стало быть, для обнаружения значений мы должны наблюдать мир. «Между логикой и опытом, — пишет он, — нет никакого антагонизма. Логик не только может быть одновременно эмпиристом, но должен им быть, если хочет понять собственную деятельность». Однако этот вывод — о том, что поиск значений является одновременно и логическим исследованием, и эмпирическим изысканием, — удовлетворил не всех.
Как бы то ни было, Шлик столкнулся с серьезными трудностями, когда попытался объяснить свое понимание «опыта». Для уяснения этих трудностей следует обратиться к его ранней формулировке принципа верифицируемости, где он определяет Верифицируемость и, следовательно, значение через «сводимость к опыту». «Для понимания высказывания, — писал он в «Новой философии опыта»9, — мы должны обладать способностью точно указывать те конкретные обстоятельства, при которых это высказывание было бы истинным, и те конкретные обстоятельства, при которых оно было бы ложным. "Обстоятельства" означают данные опыта; стало быть, опыт определяет истинность и ложность высказываний, опыт "верифицирует" высказывания, а потому критерием решения проблемы выступает ее сводимость к возможному опыту».
В этой работе Шлик вслед за Махом различает вопросы, на которые можно ответить, и вопросы, на которые нельзя ответить. Вопросы, не име-
==288
Глава 16
ющие ответа, — к их числу относится вопрос «В чем смысл жизни?» — отличаются тем, что не существует никакого критерия для выбора между предлагаемыми решениями, нет никакого способа подвергнуть эти решения «проверке опытом».
Для Шлика «опыт» — это состояние моего сознания, изначально не данного как «мое», поскольку «я» — в этом Шлик согласен с неокантианцами — само строится из опыта, но все же в ходе анализа обнаруживается, что это состояние сознания является моим, и только моим. Поэтому бессмысленно утверждать о других людях, что они обладают или не обладают сознанием; на вопрос о том, наделены они сознанием или нет, «не существует ответа», поскольку такое сознание в принципе нельзя свести к «моему опыту». Таким образом, «верифицируемость опытом» означает верифицируемость ментальными состояниями, которые я один способен иметь. Отсюда следует, что любой способ установления, верифицируемо ли некоторое высказывание или нет, в принципе является таковым только для меня и ни для кого другого. Поскольку значение и верифицируемость тождественны, это приводит нас к странному выводу о том, что только я могу знать значение некоторого высказывания; бессмысленно говорить о ком-нибудь еще, что «он знает значение этого высказывания».
Шлик пытается избежать этого вывода, встав на точку зрения Рассела—Пуанкаре, согласно которой научное знание всегда представляет собой знание «структуры» и отличается от того, что мы «испытываем» или «переживаем» в опыте. Когда мы, к примеру, «испытываем» ощущение зеленого, этот опыт, согласно Шлику, является индивидуальным. Безусловно, и другие люди употребляют слово «зеленый», глядя, скажем, на лист растения, но отсюда не следует, что они воспринимают то же самое, что воспринимаем и мы, т. е. имеют то же самое «содержание». Все, что мы можем знать, все, что нам нужно знать в научных целях, — это тождественность структурных отношений между их восприятиями структурным отношениям между нашими восприятиями. С этой точки зрения для физика слово «зеленый» служит не именем некоторого восприятия, а именем некоторой позиции в системе отношений, например в таблице цветов. По мнению Шлика, в развитой физической науке все слова типа «зеленый» заменены математическими выражениями; предложения чистой физики имеют совершенно формальный характер 10.
Но что же означают эти предложения? С одной стороны, мы находим у Шлика утверждение, что, будучи структурными, они не могут выражать ничего, кроме структур, представляющих собой нечто общественное и интерсубъективное. В то же время Шлик не забывает и об изречении, гласящем, что форма без содержания пуста. Поэтому мы можем найти у него и утверждение, что голый каркас научной системы, «чтобы стать наукой, располагающей реальным знанием, должен быть заполнен содержанием, а это достигается благодаря наблюдению («опыту»)». По его мнению, реальное знание, в отличие от математических тождеств, должно каким-то Образом отсылать к содержанию, хотя и не может упоминать его.
Не следует забывать, что это содержание является индивидуальным и его нельзя передать другому. «Каждый наблюдатель, — пишет Шлик, — вносит свое содержание... тем самым присваивая символам уникальное зна-

Логический позитивизм


==289
чение, и он заполняет структуру содержанием так же, как ребенок раскрашивает рисунок, где нанесены только контуры». Стало быть, «полное» значение научных предложений в конечном счете оказывается невыразимым — странный вывод для позитивиста! В соответствии с его же, Шлика, определением метафизики как попытки выйти за пределы структуры к содержанию, все его рассуждения о содержании его коллеги-позитивисты конечно же заклеймили как метафизические.
Решительный настрой Карнапа избежать этого противопоставления формы и содержания имел важное значение для развития его философии. Поначалу, в работе «Логическое построение мира» (1928)1!, он использовал теорию Шлика, хотя уже тогда его философский метод заметно отличался от метода Шлика. Как и подобает ученику Сократа, каковым мнил себя Шлик, он применял неформальный, художественный метод; Карнап же, будучи учеником Фреге, был создателем систем, формалистом, одним из тех немногих современных философов, кто использовал символическую логику в философских целях.
Итак, он пытается сконструировать мир из «исходных идей», связывая их «исходными отношениями». В качестве исходных идей он выбирает не чувственные данные на манер Рассела, а поперечные сечения потока восприятия. Будучи «исходными», эти поперечные сечения не могут быть подвергнуты дальнейшему анализу. Те ингредиенты, которые мы обычно усматриваем в этих поперечных сечениях (сюда относятся, к примеру, цвета), сами должны быть составлены из этих поперечных сечений посредством исходного отношения «осознаваемого сходства».
Используя изобретенные им для этой цели оригинальные технические приемы, Карнап соединяет сегменты опыта в классы качеств на основе их осознаваемого сходства, а те в свою очередь — в классы чувственных данных. Как он пытается показать, два класса качеств принадлежат к одному классу чувственных данных^ если их связывает цепочка сходных элементов: например, любые два цвета могут быть связаны через промежуточные цвета, в то время как цвет и звук, между которыми нет такой связи, принадлежат к разным классам чувственных данных. Классы чувственных данных в свою очередь входят в «сенсорное поле», определяемое Карнапом в терминах размерностей. «Зрительное сенсорное поле» является сенсорным классом, имеющим пять размерностей, а «слуховое сенсорное поле» — сенсорным классом с двумя размерностями. В этой манере мы можем, считает Карнап, совершенно «формальным», или «структурным», способом определить качества: «красный» цвет, скажем, мы определяем как класс сходных элементов, занимающий определенное место в системе с пятью размерностями. Затем Карнап в самых общих чертах описывает процедуру, с помощью которой можно «формальным образом составлять» «вещи», учитывая их отличие от «качеств»; однако этот раздел книги содержит лишь набросок его идеи.
Такое формальное построение столкнулось со значительными трудностями; возможно, это послужило одной из причин, почему Карнап впоследствии никогда не возвращался к проекту, в общих чертах изложенному в «Aufbau». Однако более важной причиной было то, что его перестал удовлетворять исходный пункт этого построения; он понял, что общезначимый мир научного знания нельзя построить из поперечных сечений индивиду-
К оглавлению
==290
Глава 16
ального опыта. На этот его отказ от прежних постулатов логического позитивизма в значительной мере повлияли аргументы наиболее радикального члена Венского кружка, самого страстного ниспровергателя метафизики — Отто Нейрата.
Исполняя роль Беркли по отношению к Локку—Шлику, Нейрат утверждал, что предложения можно сопоставлять только с другими предложениями, но ни в коем случае не с «невыразимой реальностью»12. Тогда оказывается, что верификация — это не отношение между предложением и опытом, а отношение между предложениями: предложения должны быть верифицированы с помощью «протокольных предложений». Как указывает Нейрат в своей статье «Протокольные предложения» (Protokollsatze // Erk., 1932), эти предложения можно определить чисто формальным способом как предложения, имеющие следующую структуру: «В 15.17 состоялось сообщение Отто: в 15.16 имела место отчетливая мысль Отто: в 3.15 после полудня Отто имел восприятие стола в комнате». Протокольные предложения подвержены исправлению; полагать, что имеются неопровержимые «атомарные» или «базисные» предложения, значит, по мнению Нейрата, упорствовать в метафизическом поиске «последних оснований».
Шлик согласен, что все научные высказывания подвержены исправлению; отсюда следует, считает он, что неподверженное исправлению основание науки образуют не высказывания, а непосредственные невербализуемые соприкосновения с опытом («констатации»). Отвергнув признание «невыразимого» как метафизику, но согласившись со Шликом, что эмпирические предложения всегда могут быть исправлены, Нейрат был вынужден признать, что протокольные предложения в этом отношении ничем не лучше любых других эмпирических высказываний. «Когда нам предлагают новое предложение, — пишет он, — мы сопоставляем его с интересующей нас системой; мы обследуем эту систему в целях установления ее согласованности с новым предложением. Если новое предложение противоречит системе, мы отбрасываем его как неподходящее ("ложное")... или же принимаем его, а затем изменяем систему с тем, чтобы добавление нового предложения не сделало ее противоречивой». Таким образом, критика Нейратом метафизики толкала его к когерентной теории истины, уже известной нам по трудам абсолютных идеалистов. В этом нет ничего удивительного, поскольку и они считали «трансценденцию» своим серьезным врагом 13.
«Протокольные предложения» Нейрата содержат ссылку на акты восприятия, которые, впрочем, следует трактовать в бихевиористском духе как биологические процессы. В результате протокольные предложения приписывают акты восприятия не субъекту субъективистской эпистемологии, а людям, имеющим имя и узнаваемым в обществе. Этим же способом Нейрат надеется исключить все ссылки на недоступные «восприятия». Благодаря ему логический позитивизм нашел себе союзника в лице бихевиоризма. По мнению Нейрата, все утверждения о «восприятиях» можно выразить на «языке физики», тем самым соотнеся их с процессами, происходящими в пространстве и времени. Это составляет сущность «физикализма» Нейрата, тесно связанного с его «тезисом о единстве науки». Поскольку, согласно Нейрату, все эмпирические утверждения можно выразить на языке физи-

Логический позитивизм


==291
ки — а что нельзя выразить на языке физики, представляет собой тавтологию или бессмыслицу, — то это означает, что не существует «наук о духе», противостоящих «наукам о природе»; все науки в равной мере являются науками о природе и в силу этого образуют единство 14.
Новые идеи Нейрата были встречены в штыки членами кружка; но он приобрел сильного, хотя и критически настроенного, союзника в лице Карнапа. Карнап принял физикализм Нейрата и тезис о единстве науки, но занял иную позицию в отношении протокольных предложений. В работе «Единство науки»15, ответом на которую явились «Protokollsatze» Нейрата, Карнап определяет протокольные предложения как предложения, «отсылающие к непосредственно данному и представляющие прямое описание опыта или феноменов», или (если рассуждать в «модусе» речи, названном Карнапом «формальным») как «утверждения, не нуждающиеся в обосновании и служащие фундаментом для остальных научных утверждений». Таким образом, они представляют собой тот вид неподверженных исправлению предложений, которые образуют «основание» науки и которые Нейрат в силу этого осудил как метафизические. Хотя Карнап колеблется в выборе точной формы протокольных предложений, ни один из анализируемых им вариантов не содержит ссылки на наблюдателя; протокольные предложения, с его точки зрения, «регистрируют» опыт, не называя того, кому этот опыт принадлежит.
Теория протокольных предложений составляет главную проблему для Карнапа в его работе «Единство науки». Все протокольные предложения, рассуждает он, регистрируют индивидуальный опыт; как же в таком случае эти предложения служат «фундаментом» для общезначимых и верифицируемых предложений науки? В своей попытке решить эту проблему Карнап исходит из того, что «наука представляет собой единство, что все эмпирические предложения выразимы в едином языке, а все положения дел относятся к одному виду и познаются с помощью одного метода». Но ведь никто никогда и не отрицал, что все эмпирические предложения «можно выразить в едином языке», например сформулировав их по-английски; однако в трудах Карнапа «язык» имеет особый смысл — смысл, предполагающий, что «язык экономики» и «язык физики» — это разные языки.
Язык создан, когда задан его особый словарь — набор «исходных идей» или «базовых понятий» — и сформулирован его «синтаксис» — набор правил «перевода» предложений этого языка в другие предложения, сформулированные как в этом языке, так и в других языках. Поэтому положение «все эмпирические утверждения могут быть выражены в едином языке» означает, что имеется единый набор базовых выражений, в которые можно перевести все другие выражения, и имеется единый метод перевода, применимый ко всем эмпирическим утверждениям.
Вслед за Нейратом Карнап считает таким фундаментальным языком язык физики, в котором «конкретное значение или область значений некоторого параметра физического положения дел» увязаны со «специальной системой координат». Он уверен, что все научные высказывания можно сформулировать в этом языке; проблему составляют только «протокольные предложения», т. е. те «записи непосредственного опыта», на которые опи-
ю*
==292


Достарыңызбен бөлісу:
1   ...   26   27   28   29   30   31   32   33   ...   44


©kzref.org 2017
әкімшілігінің қараңыз

    Басты бет