Джон Пассмор



жүктеу 7.38 Mb.
бет35/44
Дата20.04.2019
өлшемі7.38 Mb.
1   ...   31   32   33   34   35   36   37   38   ...   44
Глава 17
высказывания считаются если не демонстративно истинными, то по крайней мере вероятными в высокой степени. В каждом случае фон Вригт формулирует «оправдание» в более строгом виде, чем это принято делать 44, в полной мере используя ресурсы символической логики. Его общий вывод таков: «оправдание» никогда не «доказывает достоверность» индукции, но к любому из этих методов оправдания мы можем обращаться при определенных обстоятельствах. Однако в целом фон Вригта больше интересует формализация традиционных «способов оправдания», а не детализация контекстов, в которых об этих способах можно корректно утверждать, что они «оправдывают» индукцию.
Аналогичным образом фон Вригт рассматривает и вероятность. В частности, в своем «Трактате по индукции и вероятности» (1951) он в основном занят построением аксиоматической системы и очень мало говорит об ее интерпретации. Фактически, его собственный вывод состоит в том, что, формализуя доказательства, основанные на «индуктивной вероятности», мы замечаем, что они «совершенно тривиальны и лишены практического интереса»; теория вероятностей, полагает он, представляет больший интерес как исчисление, а не как практический инструмент исследования. Уяснение этого, по его мнению, составляет важную часть «ментальной гигиены», ибо оно освобождает разработчика теории вероятностей от иллюзии, что найден волшебный метод.
Нил 45, подобно Уильямсу, надеется построить «логическую» теорию вероятностей. Вероятность, утверждает он, — это объективное отношение, связывающее пропозициональные функции: вероятностные предложения утверждают, что отнесение Х к виду R делает вероятным его отнесение к виду S. Важность таких предложений, по его мнению, заключена в их связи с рациональным поведением; любая удовлетворительная теория вероятностей должна помочь нам понять — хотя частотная теория не делает этого, — почему рационально использовать высказывание с вычисленной вероятностью в качестве разумного основания действия.
Аргумент Нила имеет ту поразительную особенность, что в нем отвергается ортодоксальное отождествление «принципов» и «хорошо засвидетельствованных фактов»; принципы, утверждает Нил, определяют, чем могут быть факты, но сами фактами не являются. Некоторые принципы, например принцип, согласно которому ничто целиком не может быть красным и зеленым одновременно, постигаются непосредственно с помощью «интуитивной индукции»; другие принципы, в число которых входят законы природы, нельзя познать таким образом. Тем не менее они, безусловно, являются принципами: такой закон природы, как «Р есть (?,» не просто говорит, что «каждый Р есть Q», а утверждает значительно большее — что ничто не может быть Р, не будучи Q*. «Индуктивная проблема» для Нила состоит в объяснении, почему рационально верить в такие неинтуитивно постигаемые принципы, как законы природы.
Нил принимает модифицированный вариант теории вероятностей, построенной на понятии «область». Вероятность того, что X, будучи Р, имеет свойство Q, есть функция «области» Р относительно области Q. Витген-
Ср.: прим. 21 к гл. 18.

Логика, семантика и методология


==327
штейн в своем «Трактате» мог бы выразить область высказывания как конъюнкцию атомарных высказываний — сравнение областей было для него делом простого «пересчета» атомарных высказываний. Нил, напротив, допускает, что пропозициональная функция, такая, как «быть яблоком», оставляет открытой бесконечную область возможностей, т. е. нет предела возможным способам описания яблока. Но, как он пытается доказать, — и в этом месте его доказательство очень абстрактно и сложно — эти возможности можно сгруппировать в подобласти так, чтобы в принципе стало возможным сравнивать множество альтернативных способов быть яблоком с множеством альтернативных способов быть, скажем, червивым. Он признает, что такое распределение по группам возможно в условиях, которые обычно не имеют места; но, отмечает он, его задача состоит в определении вероятности; он не претендует на то, что всегда знает, как ее измерить.
Согласно Нилу, пределы области пропозициональной функции устанавливаются логическими и научными законами; только принципы определяют, какие возможности Р оставляет открытыми, а с какими он несовместим. Бессмысленно, заключает Нил, говорить о «вероятности» законов природы. Хотя именно законы природы определяют вероятность, сами они никоим образом не являются вероятными или невероятными.
Конечно, признает Нил, иногда мы приписываем вероятность гипотезе, т. е. высказыванию, являющемуся, как мы предполагаем, законом природы. Но делая это, утверждает он, мы используем не понятие вероятности, предполагаемое при вычислении шансов, а совершенно другое понятие, о чем свидетельствует тот факт, что мы не можем в здравом уме приписывать численные значения «вероятности» гипотезы. Поэтому, полагает он, было бы лучше говорить о «приемлемости», а не о «вероятности» гипотезы. Центральный вопрос индукции можно тогда сформулировать так: при каких условиях гипотеза является «приемлемой», т. е. при каких условиях рационально использовать ее на практике, как если бы она была принципом? Согласно Нилу, гипотеза «приемлема», если мы получаем ее с помощью «индуктивной стратегии», т. е. путем обобщения частот, открытых нами в ходе нашего опыта (так, пусть мы не знаем ни одного X, который не был бы У, в этом случае индуктивная стратегия даст нам утверждение, что все Х есть Y), и если одновременно тщательно отслеживаем любые данные опыта, которые могли бы говорить против наших обобщений. Это последнее условие свидетельствует о значительном влиянии Поппера. Но как — могли бы мы спросить — можно обосновать саму эту стратегию? По мнению Нила, это можно сделать, доказав, что для нас она наилучшая стратегия, если мы хотим — а мы действительно хотим — предсказывать будущее 46.
Работа Нила выполнена исключительно в духе Кука Уилсона. Р. Б. Брейтуейт, напротив, и по интересам, и по взглядам — типичный представитель Кембриджа. В своем «Научном объяснении» он обсуждает очень много методологических вопросов; например, он пытается доказать, в противовес Нилу, что законы природы только потому обладают присущей им необходимостью, что выполняют особую роль в структуре научных систем; кроме того, он подробно рассматривает использование «моделей» в на-
==328
Глава 17
учной теории. Но мы должны сосредоточить наше внимание на его анализе вероятности и индукции.
Важная особенность книги Брейтуейта состоит в том, что она выводит на философскую арену работы по статистике, выполненные школой Неймана—Пирсона, вместе с «теорией игр», разрабатываемой под влиянием этих работ 47. Рассматривая проблему, как можно доказать или опровергнуть предложения о вероятности, Брейтуейт утверждает, что для таких предложений можно сформулировать «правило отклонения» («^-правило»), правда с тем условием, что это отклонение никогда не бывает окончательным; с этой точки зрения, если мы отклоняем какую-то вероятностную гипотезу, то всегда делаем это с оговоркой, что последующий опыт может заставить нас вернуться к ней. Тот факт, что предложения о вероятности можно временно отклонить, сохраняет их эмпирический характер, — на Брейтуейта явно оказал влияние Поппер.
Как устанавливает «А-правило», гипотеза, согласно которой а является Ь с вероятностью р, должна быть отклонена, если и только если при п наблюдениях за а число встретившихся Ь меньше или больше р на величину, являющуюся функцией от небольшого по величине числа k. Какое значение следует приписать k — нельзя определить в рамках исчисления вероятностей; когда гипотеза представляет большой практический интерес, мы присваиваем k очень маленькое значение, и поэтому гипотеза будет отклонена только в том случае, если процент встретившихся Ь в проведенных п наблюдениях за а будет отличаться от р на очень большую величину. Когда же гипотеза представляет лишь теоретический интерес, мы присваиваем k очень большое значение. Таким образом «этические» интересы, т. е. соображения относительной важности гипотезы, вторгаются в самую сердцевину принимаемого решения о ее отклонении. Только при помощи таких соображений, продолжает Брейтуейт, мы можем выбрать между альтернативными гипотезами, когда ни одну из них нельзя опровергнуть на основе «kправила».
Это не означает, что выбор между гипотезами является произвольным; в принципе можно, полагает Брейтуейт, вычислить, что мы приобретем или потеряем, приняв какую-то конкретную гипотезу. Наш выбор будет рациональным, если мы выберем самую выгодную гипотезу. Поэтому в конечном счете не чистая логика, а польза должна направлять наш выбор; но даже соображения пользы смогут направлять нас только в том случае, если мы окажемся в состоянии математически сравнивать относительную полезность альтернативных гипотез 48.

==329


00.htm - glava19

Глава 18
ВИТГЕНШТЕЙН И ФИЛОСОФИЯ ОБЫЧНОГО ЯЗЫКА


В предисловии к «Трактату» Витгенштейн самонадеянно заявил: «Истинность мыслей, сообщенных здесь, кажется мне неуязвимой и полной». «Я придерживаюсь того мнения, — сказал он далее, — что эти проблемы в основных моментах окончательно решены». Поэтому не должно вызывать удивления, что он забросил философию на несколько лет. Инженер сделался философом, чтобы осушить то, что казалось ему болотом. Эта задача была решена, добавить было нечего.
В годы молчания, однако, коллеги не оставили его в полном одиночестве. Рамсей и Брейтуейт разыскали его в его австрийском уединении, и некоторое время он поддерживал тесные контакты со Шликом и Вайсманом*. Примерно в 1928 г. его интерес к философии вновь оживился. Возможно, стимулом послужили лекции Брауэра, посвященные основаниям математики — тому комплексу проблем, что первоначально и привел Витгенштейна в философию. В 1929 г. он вернулся в Кембридж.
Статья «Логическая форма» — последнее публичное изложение Витгенштейном взглядов, которые он впоследствии безоговорочно осудил, — была опубликована в «Proceedings of the Aristotelian Society» (в дополнительном томе) в том же 1929 г. Философия, доказывал он там, пытается построить некий «идеальный язык» — язык, где все термины точно определены и предложения недвусмысленно обнаруживают логическую форму тех фактов, на которые они указывают; такой совершенный язык должен основываться на атомарных предложениях; важнейшей проблемой философии является описание структуры этих атомарных предложений. Последующие сочинения Витгенштейна во многом представляют собой реакцию против этой расселовской по духу «философии логического атомизма»1.
Витгенштейн пришел к выводу, что философы ошиблись, попытавшись в своих исследованиях подражать ученым (о чем свидетельствует само выражение «логический атомизм»); вот почему они пытались формулировать строгие определения и открыть истинные, пусть и необычайно абстрактные, универсальные предложения. Когда, например, Сократ просил Теэтета сказать, что такое знание, а Теэтет приводил в ответ разные слу-
По словам Витгенштейна, беседы с Рамсеем пробудили его от догматической дремоты. Однако мы можем только догадываться о содержании их дискуссий; впрочем, следует отметить, что и в последних сочинениях Рамсея, и в «Философских исследованиях» явственно различима прагматистская жилка. Профессор Д. Э. Т. Гаскинг поделился со мной предположением, что Рамсей мог также обратить внимание Витгенштейна на некоторые мысли о науке, высказанные в книге Н. Кэмбелла «Физика: Начала». Сам Витгенштейн говорит, что серьезное влияние оказали на него и критические замечания экономиста П. Сраффы (я не знаю, в каких отношениях).
К оглавлению
==330
Глава 18
чаи, в которых мы обычно говорим, что «обладаем знанием», Сократ отказался принять его ответ даже за отправную точку; меньшее, чем попытка установить «сущность знания» в форме строгого определения, Сократа не удовлетворило бы. Однако такое строгое определение, доказывает Витгенштейн, невозможно и нежелательно.
Конечно, мы можем сделать определения строгими, произвольно постановив не считать это или то «подлинным знанием»; но поступать так, полагает Витгенштейн, значит совершенно неверно понимать природу философской проблемы. В философских целях, чтобы найти выход из лабиринта головоломок, который философы привыкли называть «теорией познания», мы должны предпринять подробное конкретное исследование ситуаций, в которых философы действительно употребляют слово «знание», — тех ролей, какие оно играет в обычном, повседневном языке, а не в очищенном, в высшей степени рафинированном языке. Эти различные роли, согласно Витгенштейну, невозможно суммировать в краткой формуле, в неком «строгом определении»: слова, интересующие философов, — это «мастера на все руки», берущиеся за самые разные работы, но не имеющие строго определенных обязанностей. (Их полной противоположностью является, например, слово «литий», выполняющее жестко очерченную специальную функцию.)
Но мы можем спросить: если не посредством формального определения, то как эти различные способы употребления слова «знание» связаны друг с другом? Витгенштейн призывает нас обратиться к конкретному случаю и посмотреть, как могут быть связаны между собой различные употребления слова, не описывающиеся посредством единой всеобъемлющей формулы. Возьмем, например, слово «игра». Настольные игры имеют много сходств с карточными, но лишь некоторые из этих сходств (например, жестко заданные правила) характерны и для футбола; хороводы с приговорами имеют нечто общее с футболом, но что у них общего с шахматами? В результате, доказывает Витгенштейн, «мы видим сложную сеть сходств, частично покрывающих друг друга и пересекающихся: иногда это общие сходства, иногда — совпадения в частностях». Такую сеть он называет «семьей»2. «Сущность» игры состоит в этих сложных, переплетающихся способах употребления слова «игра», — это заключение Витгенштейн кратко выражает в следующем афоризме: «Сущность выражается грамматикой; грамматика говорит нам, какого рода объектом нечто является».
Слово «грамматика» играет здесь инструментальную роль; в «Философских исследованиях» используются другие слова, такие, как «языковая игра» и «критерий». Читатели — а тем более интерпретаторы — чувствуют замешательство, поскольку Витгенштейн не считает нужным разъяснить, как он употребляет эти выражения*. Отсутствие объяснения, оправданное или неоправданное, есть прямое следствие витгенштейновского понимания философии. Точные определения придали бы философии вид отрасли нау-
Ср. комментарий Мура: «Я по-прежнему думаю, что он употреблял выражение "грамматические правила" не в обычном смысле, и я по-прежнему не способен составить сколько-нибудь четкого понятия о том, как он его употреблял». И Малкольма: «С некоторой неохотой я дерзну остановиться на понятии "критерий", труднейшей части философии Витгенштейна». См.: Albritton R. On Wittgenstein's Use of the Term «Criterion» // JP, 1959; Wettman C. Wittgenstein's Conception of a Criterion // PR, 1962; Carver M., et at. Wittgenstein on Criterion // Knowledge and Experience / Ed. C. D. Rollins, 1964.

________________Витгенштейн и философия обычного языка______________


==331
ки; философия же, полагает Витгенштейн, ничего не разъясняет, ничего не анализирует — она просто описывает.
Кроме того, по мнению Витгенштейна, даже философские описания важны только как часть процесса терапии. В некоторых отношениях наш способ употребления слов, подобных слову «знание», порождает философские путаницы, вызывая у нас интеллектуальное головокружение или фрустрацию. Излечить нас может разве лишь точное описание нашего действительного словоупотребления, описание, которое, однако, само по себе не представляет интереса. «Философ лечит проблему, — пишет он, — примерно так же, как лечат болезнь». Воспользуемся другой метафорой: философ показывает растерявшейся мухе, как выбраться из бутылки, куда она угодила. («Философ» в таких контекстах означает «хороший философ», т. е. философ, пользующийся методами Витгенштейна; большинство же философов, сказал бы он, скорее разносили болезнь, чем лечили ее: помогали заманить муху в бутылку 3.)
Поэтому, если мы хотим понять, как Витгенштейн «излечивает» некую философскую проблему, мы должны прежде всего спросить себя: от каких именно соблазнов он пытается избавить нас? Возьмем его размышления о значении. Витгенштейн здесь сосредоточивается на двух основных соблазнах. Во-первых, на соблазне считать всякое слово именем, который заставляет нас (как и Мейнонга) постулировать таинственные псевдосущности в качестве объектов референции, скажем, для абстрактных имен. Во-вторых, на соблазне считать «понимание слова», «усвоение значения слова» своего рода ментальным процессом, включающим созерцание того, что Локк называл «идеей», а Шлик — «содержанием»; такой анализ значения неизбежно приводит к затруднениям, столь обильно представленным в сочинениях Шлика 4.
Если мы сохраним спокойствие и непредубежденно посмотрим, как на самом деле употребляются слова, то, полагает Витгенштейн, «тайна значения» исчезнет. Мы сможем сохранить равновесие с большей легкостью, если начнем с рассмотрения возможных, а не действительных языков. Так думал и Карнап, но если «возможные» языки для Карнапа (судя по работе «Логический синтаксис языка») являются сложными искусственными формулами, исчислениями, вряд ли применимыми в обычных житейских делах, то Витгенштейн описывает некий способ социального поведения — впрочем, иногда поведения воображаемого племени, а не реальной общины — и язык, который был бы практически полезен в такой «форме жизни»5. Допустим, строитель работает с помощником; он учит помощника приносить плитку по команде «Плитка!», кирпич — по команде «Кирпич!» и т. д. Такого рода язык, полагает Витгенштейн, должно быть, и имели в виду философы (он ссылается на Августина), когда они писали о языке, как если бы он состоял исключительно из имен.
Такой язык, подчеркивает он, очевидно много проще английского языка; он употребим в гораздо меньшем числе социальных ситуаций. Но — и это главное — даже в этом упрощенном языке слова не являются простыми именами. Скажем, понять слово «плитка» — значит уловить, как оно употребляется в определенной «языковой игре», в данном случае в «игре», которая состоит в получении и отдаче приказов. Мы сумеем сделать это,
==332
Глава 18
если, в частности, прислушаемся к строителю, когда он указывает на определенные предметы и говорит: «Это плитка». Возможна и другая точка зрения, полагает Витгенштейн, высвечивающая тот факт, что имя есть некий ярлык, поскольку слово «плитка» действительно могло бы быть выбито на плитке; тогда мы должны были бы научиться читать это слово, прежде чем смогли бы выполнить распоряжения строителя. Но такие процессы (можно назвать их «обучением именам объектов»), согласно Витгенштейну, являются предварительными условиями употребления языка, а не его примерами. «Именование не есть ход в языковой игре, — пишет он, — так же как расстановка фигур по местам на доске не есть ход в шахматах».
«Значение слова "плитка", следовательно, состоит не в объектах, которые оно именует, а в способе его употребления в языке». Если бы настоящая плитка — физический объект — была частью значения слова «плитка», доказывает Витгенштейн, то мы могли бы сказать: «Я разбил часть значения слова "плитка"», «Сегодня я уложил сто частей значения слова "плитка"». Такие предложения явно бессмысленны, и это помогает нам понять, что теория значения как «имени» объекта тоже бессмысленна. (Аргументация Витгенштейна в данном случае является примером того, что он считает важным терапевтическим методом: «превращения сокрытой бессмыслицы в открытую бессмыслицу».)
В некоторых особых случаях, допускает Витгенштейн, мы могли бы сказать кому-то: «Слово "плитка" обозначает такой строительный материал», сопровождая свое замечание указанием на плитку. Но в таких случаях, полагает он, мы говорим с человеком, который уже знаком с данной языковой игрой, научая его в определенный момент игры употреблять слово «плитка», а не слово «кирпич». Теория значения как имени объекта, считает Витгенштейн, получает правдоподобие благодаря нетипичным случаям, когда, например, мы расширяем наше знание слов знакомого языка или изучаем иностранный язык. Между тем адекватный анализ должен сосредоточиваться на способах, какими мы приходим к пониманию нашего собственного языка. При таком подходе мы вскоре поймем, полагает Витгенштейн, что усвоение того, какие ярлыки следует наклеить на объекты, ничуть не больше есть «понимание языка», чем повторение слов за учителем является «говорением на языке», — хотя и наклеивание ярлыков, и повторение могут быть полезными или даже существенно важными предварительными условиями понимания.
Почему в теориях значения, спрашивает Витгенштейн, делалось такое ударение на указании, или «остенсивном определении»? Потому что указание якобы вносит ясность, спасает нас от опасности неверного понимания, поскольку точно показывает, о каком предмете идет речь. Но Витгенштейн доказывает, что невозможно избежать опасности неверного понимания: мы можем неверно понять формальное словесное определение и точно так же мы можем неверно понять, на что некто указывает. Например, когда учитель указывает на красный квадрат и говорит: «красный», ученики могут заключить, что он называет имя квадрата. Философы полагали (Витгенштейн имеет в виду, в частности, свой «Трактат» и логический атомизм

________________Витгенштейн и философия обычного языка______________


==333
Рассела), что возможен «предельный анализ» значения выражения, анализ, вычленяющий простые элементы, на которые мы могли бы указать, чтобы сделать его значение совершенно ясным. Но теперь он убежден, что «простых элементов», предполагаемых логическим атомизмом, не существует.
Он готов допустить, что в рамках данной языковой игры мы можем рассматривать определенные объекты как «простые» — их имена были бы в таком случае не поддающимися анализу частями нашего предложения, — но эти объекты не являются «простыми» в метафизическом смысле; они не являются «предельными составляющими мира». Поиски «логически собственного» имени — имени, которое указывало бы на нечто по своей природе не поддающееся анализу, в конечном итоге привели Рассела к заключению, что единственным подходящим именем является указательное местоимение «это». Однако слово «это», подчеркивает Витгенштейн, вовсе не имя. Необходимо заключить, полагает он, что логически собственных имен нет, откуда следует, что аналитическую теорию значения (а заодно и представление о «предельном анализе» как специальной задаче философии) необходимо полностью отвергнуть.
Что вводит нас в заблуждение? Что толкает нас на поиски «простых элементов» и «предельного анализа»? Обычно мы устраняем неверное понимание, полагает Витгенштейн, путем замены выражения, вводящего в заблуждение, более ясным выражением. Заменяющее выражение можно назвать «анализом» первоначального выражения. Так мы приходим к предположению о возможности совершенно точного, хрустально прозрачного языка, который не содержал бы других выражений помимо тех, что получены в результате «предельного анализа». В поисках такого языка мы начинаем задавать определенные вопросы, вроде тех, что занимали Витгенштейна в «Трактате», — например: «Какова реальная форма предложения?», «Каковы составляющие предельного языка?» и т. д. Стремясь к достижению некоего идеала, мы попадаем в плен, увязаем в метафизической путанице. Потому прежде всего, полагает Витгенштейн, необходимо разрушить притягательность этого идеала. Он знал, что критики станут обвинять его в разрушении «великого и важного». На самом же деле, убежден Витгенштейн, он «разрушает всего лишь карточные домики». И эти домики развалятся сами, как только мы ясно поймем «язык — основание, на котором они стоят», т. е. способы действительного употребления слов типа «знание», «предложение», «имя» в нашем повседневном языке.
Мы достаточно прояснили (хотя и не вдаваясь в тонкость рассуждения Витгенштейна) отношение философа к точке зрения, согласно которой мы понимаем язык в том и только в том случае, если способны приблизительно или точно указать на объекты, именуемые словами этого языка. Теперь рассмотрим более трудную проблему: как преодолеть соблазн, подталкивающий нас считать «понимание» ментальным процессом. Возьмем случай, когда мы можем сказать, что человек «понимает». Положим, учитель записывает ряд «З, 9, 27» и потом говорит ученику: «Продолжи!» Ученик пишет: «81, 243». Учитель доволен: ученик понимает. Или, допустим, мы наблюдаем, как кто-то пишет «I, 3, б», и испытываем замешательство, по-
==334


Достарыңызбен бөлісу:
1   ...   31   32   33   34   35   36   37   38   ...   44


©kzref.org 2017
әкімшілігінің қараңыз

    Басты бет