Дорога надежды



жүктеу 5.54 Mb.
бет6/26
Дата07.02.2019
өлшемі5.54 Mb.
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   26
Глава 9
Гул нарастал. Он не напоминал ни раскаты грома, ни рокот морского прибоя.

Небо в раме распахнутого окна было безоблачным. Море казалось спокойным, доносившийся издали глухой рев должен был грянуть совсем близко, чтобы тучи морских птиц, отыскивавших себе корм в поросшей водорослями лагуне, вдруг взлетели с громким хлопаньем крыльев и оглушительным визгом.

Их визгу вторили крики и ругательства, рассыпавшиеся и перебивавшие друг друга; они-то и издавали тот неясный гул, который слышала Анжелика.

Яростная толпа выкатилась из-за угла. Боль или истерика была причиной этого пронзительного и непрерывного женского крика? Гневом или страхом были наполнены отрывистые возгласы мужчин?

Рут и Номи бросились к окну.

- О! - вскрикнула Рут, отступая назад и прикрывая пальцами рот, словно желая сдержать другое, еще более отчаянное восклицание. - Не может быть!

Мне кажется, я вижу одного из тех священников-папистов, которых вы, мадам, называете иезуитами! Но чтобы здесь... в Салеме...

Анжелика не выдержала. Это была ее первая попытка самостоятельно встать с постели, однако любопытство пришло ей на помощь, и она присоединилась к Рут и Номи, в то время как Северина, цыганка и Онорина устремились к другому окну.

Плотная взволнованная толпа приблизилась к дому. В волнах из черных конусообразных шляп, полотняных шапочек моряков и чернорабочих и белых чепчиков женщин выделялась в центре плывущая, как пробка по воде, и колеблющаяся под разнонаправленными воздействиями потоков, устремлявшихся к ней со всех сторон, группа по меньшей мере странных людей, ибо она различила в ней высокий, торчавший снопом султан, поддерживаемый жесткими волосами ирокезца, смазанными смолистым бальзамом. Возвышающийся над головами и даже шляпами султан, украшенный перьями, мог принадлежать лишь гиганту дикарю. Наконечник его дротика поблескивал так же , как острие алебард трех или четырех ополченцев совета, которые старались образовать круг, охраняя этих людей и оттесняя наиболее рьяных. Мужчина могучего телосложения, в кожаном плаще без рукавов, в фетровой шляпа с пером набекрень, горланил во все горло и работал кулаками, прокладывая себе путь.

Затем она увидела иезуита. Движение толпы открыло его ей между солдатами в тот момент, когда группа оказалась в нескольких шагах от двери. Это был самый настоящий иезуит в неизменной черной сутане, с такой же черной бородой, с распятием на груди и белым испанским воротничком. И хотя сутана болталась на нем клочьями, лицо было исхудавшим, а остроконечная борода всклокоченной и запыленной, властный, горящий взгляд изобличал в нем иезуита. В этом взгляде проявлялась вся его колдовская, а для иных и демоническая сила, которой члены этого ордена, осмелившегося утверждать, что он действует лишь во имя Христа, и объявлявшего о своей безраздельной верности римским папам, обязаны были регулярными занятиями оккультизмом, имеющими целью полностью завладеть несведущими или неспособными к сопротивлению душами.

Вот почему под сверкающим и пронизывающим взглядом которым иезуит, внезапно появившийся в центре Салема, опалял ошарашенную и ненавидевшую его толпу, многим его недоброжелателям начинало казаться, что их "затягивает" в головокружительную воронку, и они безвольно опускали руки, в то время как другие, менее впечатлительные или более грубые по своей натуре, работали локтями, требуя прохода, чтобы покарать его.

Даже солдаты, приданные ему майором в качестве охраны при входе в город, чтобы проводить его к дому миссис Кранмер, поддавались воздействию общего безумия.

Они стояли с оружием в руках, как парализованные, не зная, что предпринять, тогда как дюжие весельчаки и портовые грузчики, видя их нерешительность, обменивались знаками, намереваясь перейти в наступление.

Находившийся рядом с иезуитом белокурый подросток, несомненно его канадский "спутник", бросился вперед, чтобы защитить его, однако разъяренная толпа, по-прежнему не осмеливавшаяся тронуть иезуита и получившая возможность отвести душу на молодом противнике-французе, обрушилась на него: мужчины наносили ему удары кулаками, женщины царапали ногтями. Внезапно он покачнулся, и его белокурая голова скрылась под сенью рук, словно под черными крыльями вороньей стаи.

- Им грозит суд Линча, - вскрикнула Анжелика. - Скорее! Откройте входную дверь и впустите их.

При звуке ее голоса иезуит, по-прежнему бесстрастно стоявший посреди всей этой суматохи, поднял глаза к окну, у которого столпились женщины.

- Откройте дверь, быстро! Северина, беги через черный ход и зови наших.

Неужели нет ни одного слуги, чтобы открыть дверь?

И так как никто не двинулся с места ни в комнате, ни во всем доме, обитатели которого, казалось, превратились в соляные столбы, она сама спустилась вниз, держась за лестничные перила. Большего она и не могла сделать, однако ей удалось стряхнуть оцепенение со слуг, сгрудившихся в вестибюле перед дверью, сотрясаемой снаружи энергичными ударами, и они открыли задвижки и щеколды.

В тот же миг в вестибюль ворвался мужчина в кожаном плаще, продолжая отпускать щедрые ругательства на своем грубом языке и поддерживая с помощью иезуита молодого человека, которого им удалось поднять, а следом за ними огромный дикарь с султаном. Слуги попытались было захлопнуть дверь перед его носом, однако индеец, без труда оттеснив их, как уж, проскользнул внутрь, а следом за ним, толкаясь, вбежали солдаты, не расположенные оставаться один на один со своими соотечественниками, разочарованными тем, что от них ускользнула добыча, и готовыми приняться за них.

К счастью, тщательно обструганные сосновые доски оказались прочными, а в засовах и в запорах не было недостатка. Толпа утихомирилась.

Но не совсем.

Возникший в ее глубинах мощный порыв выбросил к фасаду дома нескольких человек; под неудержимым напором чьи-то плечи наполовину высадили окно на первом этаже, искорежив хрупкие свинцовые поперечины и разбив ромбовидные цветные стекла, с хрустальным звоном посыпавшиеся на плиточный пол.

Ущерб этим и ограничился.

Тем не менее смущение от сознания того, что нанесен урон красивейшему дому, принадлежавшему одному из самых богатых, набожных и влиятельных семейств города, охватило виновных и куда больше способствовало умиротворению толпы, чем удары алебардами и вразумление солдат.

Раздался последний крик изумления, и воцарилась тишина. И к тому времени, когда появился лорд Кранмер в сопровождении графа де Пейрака со своим эскортом и графа д'Юрвиля, возглавлявшего команду матросов, толпа, заметно поредевшая, уже не представляла опасности.

Люди расхаживали группами взад и вперед, поглядывая на окна дома.

В обстановке, когда Массачусетс был возмущен недавними набегами индейцев из Новой Франции, само появление одного из священников, которыми их стращали, как огородными пугалами, и изображали вдохновителями убийц, вполне могло взволновать население. Да и возбудить любопытство, ибо мало кому доводилось прежде близко увидеть иезуита.

"А что, если на сей раз это он?" - спросила себя Анжелика, выглянув из окна.

Очередное чудо в Салеме! Она была готова к нему.

Впрочем, внешность новоприбывшего не совпадала с известными ей описаниями: голубоглазый, белокурый, с рубином в распятии...

Прихожая уже была полна народу, когда в нее вошли лорд Кранмер и Жоффрей де Пейрак.

Челядь стекалась со всего дома. Явился старый Сэмюэль Векстер в широком плаще, с длинной белой бородой, тщательно уложенной на накрахмаленные брыжи. Мужчина в кожаном плаще приветствовал его на своем языке, как выяснилось, на голландском, затем на английском, заявив, что после такого нападения он больше не расположен спешить на помощь ближнему. Неужели эти господа из салемской консистории утратили авторитет у собственной паствы?

Что касается его, Вана Лаана, то он - житель Оранжа, что на реке Гудзон, неподалеку от Долины ирокезов, народа могавков, по натуре весьма воинственного.

По его рассказу, однажды, когда он вытаскивал сети из кишевшей лососями реки, перед ним как из-под земли возникла вооруженная мачете и весьма малопривлекательная группа его весьма неуживчивых соседей. Это было все же лучше отряда абенаков, которые, приняв его за англичанина, сыграли с ним еще более злую шутку! Отведя его в один из поселков с длинными домами, они дали ему понять, что он избежит сомнительной чести, которую ирокезы оказывают своим пленникам - быть поджаренным на костре, - если согласится проводить двух бледнолицых, французского миссионера-иезуита и его помощника, молодого француза из Канады, до места встречи с Тикондерогой.

Тикондерога, или Человек-Гром - прозвище, данное одному французскому дворянину, владельцу фортов, а также множества небольших серебряных рудников в безлюдных землях Мэна, был известен ему благодаря своей репутации. Это лето Человек-Гром провел за пределами своего форта в Вапассу. По его сведениям, он отправился в сторону Нью-Йорка. Ван Лаану, белому человеку, предстояло облегчить им встречу. Его сопровождал один из вождей пяти племен, дабы засвидетельствовать выполнение поручения. С ним послали некоего Тагонтагета, и они отправились в путь вместе с двумя молодыми воинами, для которых это путешествие должно было стать первым знакомством с миром белых. Какая долгая дорога! По пути они узнали, что Тикондерога находится где-то между Бостоном и Салемом.

Пришлось свернуть к горам. Поговаривали о канадских отрядах, нападающих на пограничные фермы, но Вану Лаану, ответственному за француза-иезуита, так же, как и сопровождавшим его ирокезам, ничуть не улыбалась перспектива попасть им в лапы.

Анжелика опустилась на ступеньки лестницы. Ее примеру последовали Номи и Рут, расположившиеся за ее спиной. Какой-то слуга придвинул стул к изнемогающей от страха миссис Кранмер.

- Почему в моем доме? Почему в моем доме? - лепетала она.

Иезуит приковывал к себе внимание всех присутствовавших, заполнивших прихожую...

"Это не он", - сказала себе Анжелика, думавшая об отце д'Оржевале.

Драгоценные камни не украшали его распятие из меди и черного самшита. Зато сопровождавший его молодой канадец и ирокезский воин были ей знакомы. У этого последнего, высокого, мускулистого и крепкого, было крупное лицо, обезображенное следами оспы.

Трудно было сказать, кто больше притягивал к себе изумленные взгляды: иезуит или высокий дикарь с султаном из перьев, источавший острый тошнотворный запах.

Жоффрей де Пейрак обратился сначала к ирокезу на его языке.

- Приветствую тебя, Тагонтагет, друг Сванизита, вождя каюгов, от которого ты неоднократно доставлял мне послания, пока он отправился в Страну большой охоты. - Он достал из жилетного кармана какой-то предмет и передал его собеседнику. - Вот перстень, который я подарил тебе при первой встрече, чтобы он служил символом нашего знакомства. Ты передал мне его сегодня, сообщив тем самым, что находишься в наших краях. Почему ты не подождал меня за ручьем у холма на севере? Я собирался выйти тебе навстречу, чтобы проводить до города иенглиш.

Ирокез разразился тирадой, сопровождая ее энергичной жестикуляцией и тыча пальцем в иезуита, так что всякому, даже ни слова не понимавшему из его варварского наречия, было ясно, что он обвинял последнего, который не позволил ему ждать и вынудил направиться в город, пройдя со своим спутником через проход в укреплениях. Эти двое, выказывая оскорбительное пренебрежение к опыту бывалых воинов, столь свойственное французам, появились перед иенглиш, которые расхаживали взад-вперед и тотчас признали в них своих злейших врагов.

- А как мне было удержать его, - заключил он свою речь, сопровождаемую знаками одобрения голландца, - проломить ему голову, что положило бы конец нашему делу, столь близкому к завершению, и навлекло бы на меня гнев Уттаке? Мне и человеку корларов <Так индейцы этой местности называли голландцев из Оранжа. - Примеч. авторов> не оставалось ничего другого, как последовать за ними, спрятав под сенью леса двух наших спутников из племени онондаго, более осмотрительных, чем мы.

Иезуит был среднего, скорее небольшого роста, худым и поджарым, но держался прямо и чопорно, словно врос в пол вестибюля под мрачными, а то и враждебными взглядами, и, несмотря на изорванную сутану, всклокоченную черную бороду и взлохмаченные волосы, придававшие ему диковатый вид, исцарапанные лодыжки и голые ноги, утопавшие в стоптанных мокасинах, источал такое высокомерие, которое мало-помалу завораживало и подчиняло себе присутствовавших.

Его изношенный белый воротничок был чистым, что свидетельствовало о том, с какой энергией он сопротивлялся слабости тела, потного и грязного, беря на себя каждодневный труд регулярно стирать в речках и ручьях свое белье, преодолевая тяготы пути и удары, на которые не скупились ирокезы.

- Зачем вы так упорно стремились войти в этот город? - живо спросил граф. Ведь вы должны были знать о резко отрицательном отношении к французам, а также к вашему облачению католического священника, возникшем после недавних преступлений, совершенных крещенными вами алпонкинами и гуронами, против жителей приграничных районов Нью-Гемпшира и Верхнего Коннектикута!

Иезуит молча взглянул из-под приспущенных век и с еще большим высокомерием обратился к нему, изображая удивление:

- Кто вы, месье, так хорошо говорящий на французском языке?

Жоффрей де Пейрак не мог удержаться, чтобы не выказать на мгновение своего, впрочем, тщательно взвешенного пренебрежения.

- Вам это прекрасно известно, - ответил он. - Я тот, к кому вас должны были проводить.

- Ах, да... Тикондерога, Человек-Гром, друг англичан и ирокезов, - словом, господин де Пейрак, французский дворянин. Раз это так, месье, позвольте мне заявить, что я уязвлен вашим поведением, и выразить сожаление, что вы оказались недостаточно вежливым и не представились мне первым, как это принято среди соотечественников и дворян.

Между тем вы предпочли обратиться поначалу - и с каким почтением - к неотесанному язычнику, зная, что он принадлежит к числу наших непримиримых врагов. В чем я усматриваю намеренное пренебрежение, которое вы пожелали обнаружить перед этим дикарем и этими еретиками по отношению к отвергнутым вами братьям-соотечественникам, а также к священнику вашей религии.

Впрочем, если бы я не почувствовал оскорбления в вашем поведении, я бы никогда не обратил на это внимания, ибо я всего лищь смиренный миссионер, поклоняющийся смиреннейшему из Спасителей, пожелавшему родиться в семье плотника и погибнуть на позорном кресте. Впрочем, должен заметить, что я весьма знатного рода. - Он слегка поклонился. - Преподобный отец Жан де Марвиль из "Общества Иисуса", - добавил он. - А это Эммануэль Лабур, молодой квебекский семинарист.

Граф поклонился в ответ, однако не выказал ни малейшего смущения.

- Отец мой, примите мои сожаления, если я чем-то оскорбил вас. Но в отношении вашего строгого выговора, касающегося почестей, которые мне надлежит оказывать вновь прибывшим, замечу: я удивлен, как вы, столь длительное время поддерживая контакты с индейскими и приходскими племенами, можете упрекать меня в том, что я обратился сначала к сопровождающему вас великому вождю племени онондагуа. Помимо того, что мы давно с ним знакомы и он также весьма знатного рода, я оказал ему эти знаки уважения, поскольку, как вам, должно быть известно, индейцы весьма чувствительны к оказываемым им почестям, и забота об этом не более чем дань элементарной осторожности.

Наконец, не мне вам говорить, что, будучи далек от желания унизить вас, я прекрасно отдавал себе отчет, что от него - начальника вашей экспедиции целиком зависела как ваша судьба, так и судьба этого молодого человека.

Вам также должно быть известно, что, если бы ему заблагорассудилось прогневаться и снести вам голову, ни я, ни эти салемские господа не смогли бы вмешаться с тем, чтобы отвратить его от этого намерения.

- Что с того! Умереть от руки врагов Христа, в окружении христопродавцев счастье. Кровь мученика питает бесплодную землю.

Словно в подтверждение доводов Жоффрея де Пейрака великан Тагонтагет, решивший, что иезуит раньше времени перебил его, вновь вышел на авансцену.

Он произнес на ирокезском языке речь, понятную лишь весьма ограниченному кругу присутствовавших: Пейраку, голландцу, двум французам и в общих чертах - Анжелике, которой продолжало казаться, что она грезит при звуках рычащего голоса ирокеза, пышный султан которого из вороньих перьев и хвостов чаек задевал люстру с хрустальными подвесками.

- О, этот запах, мне дурно, - еле слышно стонала миссис Кранмер, которую служанки обмахивали веером.

Резкий запах медвежьего жира, используемого дикарями для защиты от комаров и насекомых, совершенно вытеснил аромат пчелиного воска, смешанного с бензойной смолой, пропитавший роскошную мебель и лестницу.

Когда представили молодого человека, Анжелика узнала наконец в канадском спутнике иезуита Эммануэля Лабура, с которым она встречалась в Квебеке. Это был пятнадцати-шестнадцатилетний подросток, желавший стать священником и присматривавший за детьми в семинарии. Однажды в поисках вечно убегавшего из семинарии юного Марселина де л'Обиньера или Нила Аббиала, он добрался до Виль-д'Авре, и она, пригласив его на пирог, с удовольствием поболтала с ним.

Она бы никогда не узнала его, если бы не та встреча. Во-первых, как все мальчики его возраста, он очень вырос. Кроме того, она не находила на его мрачном, отмеченном печатью трагического отчаяния лице и следов былого радостного воодушевления.

Продолжая говорить, Тагонтагет развязал что-то вроде переметной сумы, висевшей у него на плече, и, пока все со страхом ожидали, что же он из нее достанет, извлек два длинных кожаных шнура с нанизанным на них белым и голубым бисером, а также более широкую и длинную перевязь из такого же бисера, составлявшего какой-то узор.

Он протянул старому Сэмюэлю Векстеру два шнура, мимикой и жестом давая понять, что это не бог весть что, однако вожди пяти племен считают своим долгом вручить иенглишам минимум две "ветви" фарфора, как они их называют, с целью сообщить о своих намерениях.

Пейрак переводил:

- Вам, иенглишам Салема, великий вождь могавков Уттекавата посылает эти две "ветви" фарфора. Первая означает, что мы и впредь будем воздерживаться от войны с вашими старейшинами.

Перевязь Тагонтагет вручил Пейраку. Эти ожерелья, или "ветви" вампума, представляли собой как для племен, так и для индейцев, их владельцев, ценный трофей, который мог служить предметом купли-продажи, а также документом, подтверждавшим заключение договора или гарантировавшим его исполнение. Нередко они выполняли функцию послания, передававшего в закодированной форме, доступной одним посвященным, сообщение о событии, секретную информацию или предупреждение.

Тагонтагет объявил, что он разъяснит значение ожерелья вампума, врученного Тикондероге, лишь после того, как Черная Сутана, которого он доставил сюда, передаст свое послание, ради которого они и проделали суровое и опасное путешествие. Это подтвердит выполнение возложенного на него поручения, и вновь при этих словах язвительная усмешка скривила почерневшие и пересохшие губы священника.

- Превосходно, - сказал граф, обращаясь к иезуиту, - что же это за послание, отец мой?

- Речь идет не о послании, а о заявлении... торжественном заявлении.

- Я вас слушаю.

Отец де Марвиль выпрямился и закрыл глаза, пребывая, казалось, в нерешительности перед опасностью или значимостью предстоящего, а затем, устремив взгляд на собеседника, произнес глухим голосом:

- Итак, прежде всего я должен сообщить вам, месье де Пейрак, ужасную новость. Наш брат во Христе, преподобный отец д'Оржеваль, иезуит, принял мученическую кончину у ирокезов.

Все присутствовавшие стали шепотом повторять и переводить друг другу эти слова, причем те, кто ничего не понял, дрожали больше других.

- Да, умер, - нервно повторил он. - Я видел, как он испустил дух после долгой пытки, бессильными свидетелями которой нам суждено было стать вместе с этим молодым человеком; страдание для нас еще более невыносимое, чем если бы мы разделили его муки.

И он начал смаковать мельчайшие подробности истязаний, которым подвергли отца д'Оржеваля его палачи, обеспокоенные тем, чтобы он не умер слишком рано: раскаленное на огне шило, прокалывавшее обнаженные мышцы, крещение горячим песком скальпированного черепа, пылающие угли, вложенные в глазницу после того, как из нее вырвали глаз...

- У католической, апостольской и римской церкви появился новый мученик. Еще один святой, чтобы обеспечить ее победу и своими реликвиями совершать чудеса, свидетельствующие о милосердии Бога к его верным служителям. Мне удалось сохранить кое-что из его останков...

Когда он сделал движение, чтобы открыть кожаный мешочек, висевший у него на шее, все отпрянули.

Раздался глухой стук: на середину расширившегося круга к ногам иезуита рухнуло тело потерявшего сознание молодого канадца.

Догадавшись, что все конфликты между населявшими Америку народами готовы разразиться в ее прихожей, потерявшая самообладание миссис Кранмер послала за своей матерью леди Векстер, женщиной крепкой и энергичной, на которую шум упавшего тела не произвел никакого впечатления, так как она была почти глухой.

Она не заставила себя долго ждать и, появившись го вздрагивавшими при ходьбе кружевами и лентами на своем чепце, улыбнулась, счастливая видеть столь многолюдное собрание.

Тем временем служанки перенесли молодого Эммануэлч на кухню и лили на него воду ведрами.

Преподобный отец де Марвиль хладнокровно отнесся к слабости молодого канадца. Требовалось нечто большее, чтобы взволновать его и заставить отказаться от представившейся возможности заклеймить в давно уже обдуманной проповеди врагов Бога и церкви, собравшихся наконец перед ним.

- Можете радоваться, вы, еретики и богоотступники, заполнившие собою девственную землю, которую вы засеяли семенами заблуждения и лжи. Он умер, тот, кто неустанно разоблачал ваше гибельное учение, опираясь на прочные основания истинного божественного знания. Он умер, тот, кто, взяв под защиту бедные, дикие народы этой страны, за уничтожение которых вы принялись, вдохновил их на отстаивание украденных вами земель.

Старый Сэмюэль Векстер сделал шаг вперед и властным жестом прервал, как отрезал, нить мыслей проповедника. Массивный в своем широком плаще, с белой вздрагивающей от гнева бородой, он решил, что настало время вступить в борьбу.

С сильным, однако терпимым английским акцентом, более высоким тоном, которым не боялся говорить, в отличие от противника, чеканя слова, он начал весьма решительно, хотя и с уважительной сдержанностью.

- Я достаточно хорошо знаю ваш язык и понимаю, что вы в моем доме выдвигаете против нас, англичан, оказавших вам гостеприимство и не причинивших никакого вреда, клеветнические обвинения, которые я считаю своим долгом опровергнуть. Незнание мотивов, которые вынудили нас поселиться на Американском континенте, быть может, вводит вас в заблуждение. Мы прибыли на эту девственную землю не с какой-то бесчеловечной и меркантильной целью, а чтобы мирно молиться Богу. Знайте, когда я мальчишкой высадился на этих берегах, никаких разногласий не возникало между нами и коренными жителями этих мест, показавшимися нам по натуре своей мягкими и добросердечными.

Отнюдь не желая каким-то образом притеснить их, мы завязали узы самой искренней и добрососедской дружбы с индейцем Скуанто, который научил нас выращивать маис, а затем поселился с нами, чтобы жить под защитой нашего оружия, помогавшего ему к тому же добывать дичь, столь необходимую его племени. Эта дружба была скреплена роскошным праздничным столом с жареными дикими индейками и тыквами, и мы сохранили обычай регулярно отмечать его годовщину как день, благословленный Всевышним.

- А племя пексуазаков, которых вы называете пекотами и которых истребили в один день, распродав оставшихся в живых на рынке в Бостоне? А бунт наррагансетов, недавно потопленный в крови?

- Эти индейцы без всякого повода с нашей стороны уничтожили многих арендаторов, угрожая самому существованию английских поселений...

- Без всякого повода с вашей стороны? - усмехнулся иезуит. - Разве можно говорить так о народе, который вы только что назвали мягким и добросердечным?

- Это вы, французы, и вавилонские священники натравили их на нас, - не выдержал старик, - потому что мы англичане и преемники Реформации. С самого начала вы неустанно подстрекали их к нападению, продавая им оружие и водку, обещая спасение крещеным при условии, что они всех нас перережут и сбросят в море. А если уж говорить об одном из виновников возобновления конфликта с индейцами, о чьей кончине вы нам только что сообщили, осмелившемся возглавить войну краснокожих против наших поселений, то я публично заявляю, что он проявил себя как гнусный преступник, ибо совершаемые им действия выходят за пределы компетенции и задач Левита.

- Здесь я с вами согласен, - произнес иезуит тоном, свидетельствующим, что он готов идти на уступки, - однако категорически отрицаю, что отец д'Оржеваль когда-либо участвовал в набегах ваших мятежных индейцев или направлял дикарей на штурм ваших поселений, как вы это ему приписываете.

- Ах, вы отрицаете! - воскликнул Сэмюэль Векстер, побагровев от гнева. Между тем мы располагаем неоспоримыми доказательствами его подстрекательской деятельности.

- Хотелось бы знать, какими?

- Ну, хотя бы... показаниями беженцев!

- Фу! Эти кретины, впадающие в панику, стоит им увидеть перо дикаря. Что может быть проще для вас, их пасторов, чем внушить им, что они заметили также фигуру иезуита, солдата Рима, того Рима, от которого вы добровольно отреклись и который хотите низложить любыми средствами ради распространения по всему миру вашего мерзкого учения.

- Мы имеем другие неопровержимые доказательства, - произнес старик, дрожа от негодования, - донесения, перехваченные у шпионов, которых д'Оржеваль неосмотрительно посылал через наши территории не только для того, чтобы ускорить продвижение своих вредоносных инструкций в Европу, когда река Святого Лаврентия стягивается льдами и перекрывает этот путь новым французам, но и для того, чтобы выслеживать и отмечать все, что могло бы помочь вашим вооруженным отрядам безнаказанно напасть на нас и без особого труда разгромить. Сюда входит: состояние нашей обороны, количество людей, способных владеть оружием, племена, которых можно подкупить подарками, вплоть до вербовки в нашей среде предателей - ведь и в господнем стаде всегда отыщется какая-нибудь паршивая овца.

И вы еще осмеливаетесь отрицать, что отец д'Оржеваль посылал шпионов в наши штаты, колонии, являющиеся территориями, принадлежащими короне Англии, которая в настоящее время, насколько мне известно, находится в мире с Францией. Вы отрицаете все эти бесстыдные деяния, которые он непрестанно умножал?

- Конечно.

- Между тем я располагаю большим количеством донесений, обнаруженных при обыске, у шпионов, которых нам удалось перехватить и которых мы великодушно отпускали, если они оказывались французами.

- Клевета!

Вдруг раздался женский голос:

- Нет, отец мой! Не клевета.

Это была Анжелика, давшая себе слово сохранять сдержанность, но все же вмешавшаяся в разговор, так как видела, в какое состояние ввергают пожилого человека подстрекательские речи иезуита.

- Не клевета, - решительно заявила она. - По меньшей мере единожды я была свидетельницей того, о чем говорит сэр Сэмюэль. Как-то в районе Пофама я плыла в лодке, хозяин которой, переодетый английским матросом, оказался одним из тех шпионов, которых отец д'Оржеваль посылал в Новую Англию.

При звуках ее голоса, отчетливо прозвучавшего в наступившей тишине, иезуит медленно перевел на нее взгляд.

У Анжелики были все основания смутиться, ибо, находясь на положении выздоравливающей, она была в неглиже и сидела на ступеньках лестницы.

Однако ее шелковый кружевной пеньюар, весьма корректный и обольстительный, вполне мог сойти здесь, в Америке, за изысканный туалет. Кроме того, сидя на возвышении, в окружении всей женской половины дома, часть которой расположилась у ее ног, она восседала подобно королеве, с высоты своего трона глядевшей на противника. Вот почему она чувствовала себя готовой скрестить с ним шпаги.

Жоффрей де Пейрак выступил вперед, упреждая вспыльчивого священнослужителя, столь щепетильного в вопросах этикета.

- Моя жена, графиня де Пейрак, - представил ее он. Иезуит, казалось, не слышал: взгляд, который он устремил на величественную, окруженную камеристками даму, обжигал льдом и огнем, и лишь ей одной дано было понять его значение. Видя, что он хранит молчание и ждет продолжения, она сказала со спокойной уверенностью:

- Я не утаю от вас имени этого шпиона, поскольку он сам, возвратившись к берегам Новой Франции, не скрывал ни своей роли, ни указаний, полученных им от своего руководителя отца д'Оржеваля, равно как и приказа, отданного ему последним, - тайно проникнуть в Новую Англию. Он был членом вашего "общества", преподобным отцом Луи-Полем Марэше де Верноном, и так как я уверена, что вы его знаете, то готова предоставить вам о вашем брате во Христе сведения, подтверждающие справедливость моих слов. В течение нашего многодневного путешествия у меня было достаточно времени близко познакомиться с ним.

- Сомневаюсь! - заявил он с презрительной улыбкой хорошо осведомленного человека.

Вдруг, словно утратив к ней интерес, он обратился к старому Векстеру, вполголоса посылавшему слугу в свой кабинет за шкатулкой, в которой хранились документы, имеющие отношение к папистским шпионам.

- Не стоит труда, сэр! - бросил он. - Мне известны все ваши хитрости, презренные еретики. Уже не в первый раз эти господа реформаторы фабрикуют грубые фальшивки, чтобы оскорбить и уничтожить католическую, апостольскую и римскую религию - самую истинную на свете.

- Боже всемогущий! - воскликнул старик. В исступлении он сделал движение, словно желая броситься на провокатора. Однако Жоффрей де Пейрак и лорд Кранмер удержали его. Так отец де Марвиль взял реванш над своими опозоренными врагами, которые наконец-то получили по заслугам. Но он сказал еще не все.

Повернувшись к Анжелике, он ткнул в нее мечущим молния пальцем, в ту, чье имя было, по его мнению, отягощено проклятием и которая сочла возможным без стеснения обратиться к нему со светской речью, позволительной лишь непорочным душам.

- А вы... госпожа Серебряного озера! - воскликнул он громовым голосом. - И вы меня не обманете. Ибо знайте, мадам, что он обвинил вас перед смертью:

"Это она! Это она! Я умираю по ее вине". - Он выждал паузу, позволив эху своих слов прокатиться по дому, после чего продолжил глухим голосом:

- Но вас ждет возмездие. Равно как и вас, - выкрикнул он, поворачиваясь к графу де Пейраку, - вас, ставшего добровольным рабом Мессалины, равнодушного к народным нуждам, принимающего самые ответственные решения в угоду ничтожным и изощренным капризам этой бессовестной женщины!

На сей раз в прихожей миссис Кранмер воцарились растерянность и паника.

Англичане вообще перестали что-либо понимать в проклятиях, изрыгаемых этим одержимым, дьявольская сущность которого, многократно изобличаемая их пасторами, раскрывалась теперь на их глазах.

Уловив гневное выражение на лице того, кого он называл Человек-Гром, Тагонтагет-ирокез догадался, что их союзнику нанесено оскорбление, и ринулся вперед, ухватившись за рукоятку томагавка, следя своими цвета черной воды глазами за двумя этими удивительными м так странно одетыми бледнолицыми, ожидая, откуда последует сигнал, который позволил бы ему раскроить несколько черепов.

Воцарилась зловещая тишина, дышащая ненавистью и страхом.

Ее разорвал внезапный звук фанфар, пронесшийся по этажам и напоминавший одновременно шотландскую волынку и визг резаного поросенка.

Пришлось противникам поневоле прервать перепалку и выяснить его происхождение; подобно послушным парусам корабля под порывом встречного ветра, все присутствовавшие повернули головы в одну сторону и признали в этом мощном оркестре голоса двух разгневанных близнецов.

После минутной растерянности вся женская половина собравшихся встрепенулась и, призываемая долгом, стрелой влетела наверх.

В большой опустевшей комнате Онорина, стоя на табурете, который она подвинула к люльке, с неописуемым выражением лица наблюдала за яростным бунтом Ремона-Роже и Глориандры.

Какой глубинный инстинкт подсказал им, что о них забыли?

Размахивая сжатыми кулачками, они предавались оглушительной ярости, и нельзя было определить, кто - мальчик или девочка - кричит громче? Рут и Номи, подхватив на руки близняшек, вглядывались в их побагровевшие личики и бегали по комнате, раскачивая их во все стороны, чтобы успокоить, но не могли обнаружить главного горлопана, поскольку чепчики сползли им на нос.

Во всяком случае, этот инцидент послужил доказательством того, что Ремон-Роже нагнал в росте и силе свою сестренку.

Северина бросилась к Онорине и учинила ей допрос по всем правилам. Однако юная особа ответила ей глухим молчанием, с явным удовлетворением наблюдая за проявлениями бунта близнецов.

Убедившись, что она ничего не достигнет, настаивая на продолжении следствия, Северина увела с собой счастливую Онорину.



Достарыңызбен бөлісу:
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   26


©kzref.org 2019
әкімшілігінің қараңыз

    Басты бет