Другая Россия



жүктеу 373.98 Kb.
бет1/2
Дата02.05.2018
өлшемі373.98 Kb.
  1   2

ДРУГАЯ РОССИЯ
Однажды, вдохновившись портретом кисти Федора Рокотова, замечательный поэт Николай Заболоцкий создал замечательное стихотворение с одноименным названием.

Любите живопись, поэты!

Лишь ей, единственной, дано

Души изменчивой приметы

Переносить на полотно.
Ты помнишь, как из тьмы былого,

Едва закутана в атлас,

С портрета Рокотова снова

Смотрела Струйская на нас?


Ее глаза – как два тумана,

Полуулыбка, полуплач,

Ее глаза – как два обмана,

Покрытых мглою неудач.


Соединенье двух загадок,

Полувосторг, полуиспуг,

Безумной нежности припадок,

Предвосхищенье смертных мук.


Когда потемки наступают

И приближается гроза,

Со дна души моей мерцают

Ее прекрасные глаза.


На портрете изображена молоденькая жена помещика Николая Струйского Александра Петровна Струйская. Ей то ли 15, то ли 18 лет. История не сохранила даты ее рождения. Между прочим, она уже беременна. Рожать ей придется 18 раз. 10 ее детей умрут в младенчестве.

Богач-помещик времен Екатерины, Николай Струйский, поэт-любитель, кроме поэзии имел страсть к исполнению должности прокурора. Не сумев реализовать ее в общественной жизни, Струйский перенес ее в жизнь частную. В.О.Ключевский писал об этом: «Любитель муз был еще великий артист и завел у себя в деревне юриспруденцию по всем правилам европейской юридической науки. Он сам судил своих мужиков, составлял обвинительные акты…но, что всего хуже, вся эта цивилизованная судебная процедура была соединена с…варварским следственным действием – пыткой; подвалы в доме Струйского были наполнены орудиями пытки». Не верите? Вот вам свидетельство, которое невозможно оспорить. Это пишет сама императрица Екатерина II:

«Нет дома, в котором не было бы железных ошейников, цепей и разных других инструментов для пытки»!.. Оно достаточно выразительно характеризует жестокость и степень распространенности физических наказаний крепостных людей в Российской империи. Виды «взысканий» действительно были весьма разнообразны, в них нашла свое выражение извращенная и садистская фантазия душевладельцев, возродивших в России XVIII-XIX столетий практику самых лютых средневековых пыток.

Такая одиозная фигура садиста-извращенца, как генерал Лев Измайлов, стала прообразом нескольких героев русской литературы: «Нестора негодяев знатных» из монолога Чацкого в «Горе от ума» А.С.Грибоедова, Троекурова в повести «Дубровский» А.С.Пушкина и особенно князя Заборовского в рассказе П.Мельникова-Печерского «Старые годы».

После кончины супруга Александра Петровна Струйская выпустит из жутких сараев крепостных, многие годы просидевших там по воле жестокого хозяина в темноте, грязи и уже – безумных…Да и с женой, судя по всему, Струйский обращался как с вещью: известно предание о том, что однажды он…проиграл ее в карты какому-то помещику, увезшему Александру Петровну с собой на какое-то время.

Кстати, в склонности к мучительству Александра Петровна не уступала мужу. При доме завела целую ткацкую мастерскую, где работали семи- восьмилетние девочки. А когда какой-то крепостной отрубил топором голову одному из ее гуляк-сыновей, помещица приказала не кормить четыре дня ни людей, ни животных. Потом вся голодная деревня, включая орущих детей, присутствовала при жестокой экзекуции над виновным. С легкостью расправлялась красавица Струйская и с крестьянками, «осчастливленными» ее любвеобильными сынками: срочно подыскивала им мужей и выдавала замуж. А что спустя время крестьянки рожали ее внуков…Ну так что ж? На Руси сплошь и рядом такое. Именно так на свет появился будущий поэт Александр Полежаев.

Не будем углубляться в исследование психических особенностей самого Струйского, но что же побуждало прелестное создание, запечатленное на портрете Рокотова, вытворять подобные бесчинства? Думается, дело тут не только в особенностях характера, а состоянии общественных отношений, которые в середине XIX века отечественные публицисты назовут крепостным правом, и которое в законодательном обиходе Российской империи стыдливо обозначалось «крепостным состоянием». Оно господствовало в России 300 лет до упразднения в 1861 году. Позднее, в 1864 году, крепостное право было отменено только в Румынии. Первой страной, где крепостное право было упразднено в XIV веке, была Италия.

Вспомним повесть И.С.Тургенева «Вешние воды».

Русский дворянин Санин решает жениться на итальянке Джемме и собирается на короткое время в Россию, чтобы продать имение. Мать невесты спрашивает его:

- Вы говорите: продать имение. Но как же вы это сделаете? Вы, стало быть, и крестьян тоже продадите?

- Я постараюсь продать мое имение человеку, которого я буду знать с хорошей стороны, - произнес он не без запинки, - или, может быть, сами крестьяне захотят откупиться.

- Это лучше всего, - согласилась и фрау Леноре. – А то продавать живых людей…

- Barbari! (Варвары!) – проворчал Панталеоне, который, вслед за Эмилем, показался было у дверей, тряхнул тупеем и скрылся.

«Скверно, - подумал про себя Санин»…Санин считал себя добрым человеком. Но по свидетельству славянофила А.Кошелева «…даже у помещиков, считающихся добрыми, жизнь крестьян и дворовых людей была крайне тяжела». Вот что пишет в своих воспоминаниях Татьяна Пасек, мать друзей Герцена: «…Мне понравилась девушка – единственная дочь у матери-вдовы. Я попросила, чтобы дядя ее и подарил мне. Мать упала в ноги мне, девушка рыдала. Я утешала их, ласкала, обещала, что девушке у меня легче будет жить, чем в деревне и, наконец, удержала ее таки за собою». Можно привести сотню таких фактов, и надо вспомнить, что лет через двадцать сами же дворяне вроде Пасек называли эти факты «бесчеловечными».

В сущности, в цивилизованном мире XIX века существовали только две страны, где разрешен был торг живым товаром: Россия и Америка. И если у плантаторов США было хотя бы расовое оправдание для своих действий: негры, мол, и не люди, а почти обезьяны, и черные, и некрасивые, и тупые и т.п., то в России торговали крещеными в православие от рождения белыми людьми. Не удивительно, что в Европе русских называли варварами.

Кому-то может показаться, что тема крепостничества абсолютно неактуальна в наше время. Мне так не кажется, хотя бы потому, что в последние годы она тщательно затушевывается, уходит со страниц нашей истории или самым неприкрытым образом приукрашивается в нашем сознании, превращаясь в своеобразный лубок. Возьмем школьные учебники. В учебнике «Окружающий мир» для 4 класса среди прочей мешанины фактов находим главу: «Золотой век Екатерины», в которой большими буквами до сознания учеников доводятся следующие факты: Екатерина разрешила дворянству не служить, оно разъехалось по поместьям, наоткрывало театров, настроило дворцов, наразбивало парков, наставило беседок, нарыло прудов и очень весело проводило время в многочисленных балах и прочих развлечениях – это всё. Ребенку предлагается составить рассказ о том, как молодой дворянин (дворянка) проводит день. Я уже не говорю о том, что из курса русской литературы практически изъят Радищев с его «Путешествием из Петербурга в Москву», вольнолюбивые стихи А.С.Пушкина и проч. Выводы делайте сами.

И вот уже Никита Михалков в одной из своих публикаций разводит философию насчет того, что крепостное право было благом для России и задает риторический вопрос: «Неужели наши предки были настолько глупы, что ввели крепостное право без основательных причин?»

Не стану говорить о предках уважаемого Никиты Сергеевича Михалкова. Он и при советской власти умудрялся жить как помещик на Николиной горе в окружении слуг, которых вполне по-барски звал Верками и Мишками (читайте воспоминания его друзей).

Но вот мои предки депутатского мандата по защите их ума ему не вручали. Я, конечно, понимаю, что для поддержания порядка в его нынешнем поместье в бывшем Горбатовском уезде наемный труд несколько разорителен и бесплатные дворовые люди дешевле бы обошлись, но своим внукам судьбы такой не желаю.

С другой стороны, не так давно в каком-то лакейском издании, которыми регулярно наполняют наши почтовые ящики, прочитал статью о его поместье и людях, там работающих. У них брали интервью. Понятно, что в районе безработица, а детей кормить надо, и не только кормить. Но неужели нельзя делать это молча, с человеческим достоинством? Откуда это раболепие: «Ах, благодетель! Ах, отец родной! Ах, он с нами за ручку! Па-а-звольте плечико поцеловать!»

Неужели наш удел – всегда влачиться в хвосте цивилизации? Взгляните, как ведут себя слуги на Западе: уже более 100 лет вы не найдете в их поведении и намека на угодничанье. В чём причина? По-моему, в неизжитом прошлом, в печати крепостничества. Триста лет русского человека ломали через колено, гнули в дугу. 150 лет нам это аукается.

О том, что в России существовало крепостное право, знают все. Но что оно представляло собой на самом деле – сегодня не знает почти никто. Не будет преувеличением утверждать, что после гневных обличений крепостничества А.Герценом и еще несколькими писателями и публицистами того времени проблема была окружена своего рода заговором умолчания, продолжающимся до сих пор. Причина в том, что правда о двухвековом периоде народного рабства оказывается часто слишком неудобной по разным соображениям. Авторы академических исследований предпочитают углубляться в хозяйственные подробности, часто оставляя без внимания социальное и нравственное значение явления в целом; авторы учебных и научно-популярных работ избегают освещения этой темы, предпочитая ей более героические и патриотические сюжеты. В результате из исторической памяти общества выпадает целая эпоха, а точнее – формируются неверные представления о ней, не имеющие ничего общего с действительностью. Если и вспоминают о крепостных порядках, то непременно начинают утверждать о «патриархальности» взаимоотношений крестьян и помещиков, совершенно упуская из виду, что еще на момент начала крестьянской реформы 23 миллиона русских крестьян с точки зрения законов Российской империи представляли собой полную частную собственность своих господ. И эта «крещеная собственность» продавалась с разлучением семей, ссылалась в Сибирь, проигрывалась в карты и, наконец, погибала под кнутами и розгами от бесчеловечных наказаний не только до самой даты «освобождения» 19 февраля 1861 года, но в некоторых случаях еще в течение нескольких лет после нее. А многие юридические и бытовые пережитки крепостничества оставались в силе почти до последних дней существования империи.

Борьба за права крестьянской России определила главное направление развития русской литературы, придав ей непревзойденный художественный уровень, который прославил ее во всем мире.

Когда пытаешься представить в наглядной картине литературу XIX века, что первое возникает в воображении?

- Тургеневская девушка на скамейке у пруда.

- Татьяна Ларина гуляющая по лесу с книжкой.

- Онегин на веранде за чашкой кофею.

- Князь Андрей с Пьером на Невской набережной.

- Раскольников с топором.

- Настасья Филипповна сжигает кучу ассигнаций.

В общем, много чего, только не крестьянин с сохой. Такое впечатление, что крестьян в русской литературе XIX века вообще нет. Так ли это? Отправимся на поиски.

Поскольку надо вооружиться теорией, вспомним, что с начала XIX века, а особенно с воцарения Николая I в русском обществе при помощи сентиментально-романтической литературы началось формирование триединства, которое в конечном итоге стало формулой официального или казенного патриотизма: ПРАВОСЛАВИЕ, САМОДЕРЖАВИЕ, НАРОДНОСТЬ. Основой послужил всплеск патриотизма после победы над Наполеоном в войне 1812 года. Воодушевление нации надо было как-то оформить, ввести в границы, что и было сделано.

В рамках этой формулы мужик изображался кротким, любвеобильным христианином с невероятно развитой способностью прощать и забывать все обиды. Это представление о нем имело практический смысл: оно успокаивало общество, встревоженное народным движением во Франции и как бы оправдывало крепостное право – ведь не всё ли равно истинному христианину быть свободным или рабом, ведь его царство не от мира сего. Митрополит Филарет на вопрос Николая I, следует ли отменить крепостное право, так и отвечал: для бога нашего Иисуса Христа всё едино, кто возносит молитвы ему, свободный или раб.

Само крепостное право есть нечто свидетельствующее о неиспорченности и свежести народа, а также о его уме: мужик ясно видит, что хороший помещик лучше охраняет интересы крестьян, чем сами они могут, а потому положение русского крестьянина несравнимо лучше положения западного.

Эти свойства народа сделали Россию политически могущественной, ее голос решает европейские дела, она только что дала Европе мир и благоденствие, низвергнув сокрушительного Наполеона.

Вот это представление о народе, выработанное властью при помощи общества и литературы, и есть тот третий принцип русской государственности и идеологии, который именуется народностью. Было приказано проповедовать народность. Пушкин по этому поводу писал в стихотворении «К Жуковскому»

Кто выражается правдивым языком

И русской глупости не хочет бить челом!

Он враг отечества, он сеятель разврата!

Таким образом, мы естественным путем подошли к имени, которое олицетворяет наше всё – А.С.Пушкину, который в двадцатилетнем возрасте в 1819 году написал в стихотворении «Деревня»:

Не видя слез, не внемля стона,

На пагубу людей избранное судьбой,

Здесь барство дикое, без чувства, без закона,

Присвоило себе насильственной лозой

И труд, и собственность, и время земледельца.

Склоняясь на чуждый плуг, покорствуя бичам,

Здесь рабство тощее влачится по браздам

Неумолимого владельца.

Здесь тягостный ярем до гроба все влекут,

Надежд и склонностей в душе питать не смея,

Здесь девы юные цветут

Для прихоти бесчувственной злодея.

Опора милая стареющих отцов,

Младые сыновья, товарищи трудов,

Из хижины родной идут собой умножить

Дворовые толпы измученных рабов.

В этом стихотворении А.С.Пушкин сказал всё. В XIX веке крепостное право называли «рабством» и хозяева, и крестьяне. Вспомните, как подписывает письмо отцу Петруши Гринева своему барину в «Капитанской дочке» верный Савельич:

«Засим кланяюсь рабски

Верный холоп ваш

Архип Савельев».

Холоп и раб в русском языке – синонимы. На «Капитанской дочке» мы заострять внимание не будем, хотя там впервые в русской литературе изображено крестьянское восстание под предводительством Е.Пугачева. Дело в том, что А.С.Пушкин изображает первый период пугачевщины до оренбургского сидения, когда действующими лицами восстания были яицкие казаки – вольные люди. Крепостные крестьяне присоединились к Пугачеву потом, когда он двинул своих людей в Поволжье и на Урал.

Зато в знаменитой «Истории Пугачева» мы видим восстание во всём его размахе. Именно Пушкину принадлежит фраза: «Весь черный люд был за Пугачева».

Яркую картину крестьянского бунта рисует А.С.Пушкин в повести «Дубровский», заставляя навсегда запомнить Архипа-кузнеца, жестокого и сострадательного одновременно, который бестрепетно смотрит, как сгорают судейские чиновники и рискует жизнью, спасая кошку. Пушкин вообще не обольщался по поводу крестьянского менталитета. Он видел его во всё объеме – явление редкое. Поэт серьезно увлекался фольклором, переодевшись, ходил по ярмаркам, слушая песни и сказки, был прост и демократичен по характеру. Может, поэтому сам превратился в фольклорную фигуру и сумел создать сказки, ставшие фольклором.

В юмористической форме он выразил свое отношении к крестьянству в «Истории села Горюхино». Русские крестьяне под пером Ивана Петровича Белкина предстают здесь полумифическими персонажами, исполненными удали и своеобразия. Всё в них автору мило, даже придури и не слишком похвальные поступки. Прочтем хотя бы этакий пассаж:

«Мужчины женивались обыкновенно на тринадцатом году на девицах двадцатилетних. Жены били своих мужей в течение четырех или пяти лет. После чего мужья уже начинали бить жен; и таким образом, оба пола имели своё время власти, и равновесие было соблюдено».

Сразу вспоминается эпизод романа «Евгений Онегин» - ночной разговор Татьяны с няней: «Расскажи мне, няня, про старые года…и вот ввели в семью чужую». Как всегда, пушкинские фразы вмещают в себя множество смыслов и ответы на многочисленные вопросы:

- Почему няню так рано выдали замуж?

- Почему сваха ходила к ее отцу две недели, когда обычно хватало одного визита?

- Почему няня горько плакала от страха?

Бытовая сторона обряда объясняется просто: в семье жениха не хватало женских рук (мужик бабью работу делать не станет). Сын был мал, взяли ту девку, что ближе возрастом. Отцу и матери было жаль отдавать почти что девочку, но потом рассудили, что лучше сейчас, чем никогда. Брак был формальностью: невесту брали, как рабочую силу. Но по мере возрастания дети привыкли друг к другу, и в определенный момент брак стал реальностью. Видимо, удачный, раз Филипьевна называет мужа «мой свет».

Роман вообще весь пронизан народной стихией, от строк:

«И кучера вокруг огней

Бранят господ и бьют в ладони»

до последнего монолога героини, где она вспоминает «смиренное кладбище,

Где ныне крест и тень ветвей

Над бедной нянею моей».

Вспомним строки о главном герое:

«В своей глуши мудрец пустынный,

Ярем он барщины старинной

Оброком легким заменил,

И раб судьбу благословил».

Обратите внимание на слова «легкий» и «раб». Первое прекрасно характеризует Евгения Онегина, который мог затребовать и большой оброк, а раб – эпоху. Снова – раб.

А песня девушек в саду, а «служанок била осердясь» или «крестьянин, торжествуя».

И абсолютно несовместимое с «дворянским», чисто простонародное представление поэта о счастье: «Иные нужны мне картины,

Люблю песчаный косогор,

Перед избушкой две рябины,

Калитку, сломанный забор,

Теперь мила мне балалайка

И пьяный топот трепака

Перед порогом кабака.

Мой идеал теперь – хозяйка,

Мои желания – покой,

Да щей горшок, да сам большой».

Это говорит наследник старейшей русской дворянской фамилии и внук Ганнибала.

В отличие от Пушкина, Лермонтов не сделал крестьянина героем своих произведений. Может, потому что не успел, рано погиб. О том, что из него мог развиться «народный поэт с Ивана Великого», по словам В.Г.Белинского, говорит его активная демократичность. В детстве он увидел, что в Тарханах большинство изб топится по-черному: дым идет из окон и дверей. Ребенок спросил об этом у бабки, Арсеньева объяснила явление.

«Что же ты не дашь им камня, ведь у тебя кирпична (кирпичная фабрика)?»

Просьба внука была для Арсеньевой законом. В селе вывели трубы. Современники вспоминают, что в районе боевых действий на Кавказе М.Ю.Лермонтов охотнее общался с солдатами, и в отличие от Печорина, был равнодушен к своей внешности, обожал простую поношенную форму. В стихотворении «Родина» поэт выразил с необыкновенной красотой и определеностью свое понимание патриотизма. В сущности, в нем содержалось полное отрицание казенного триединства:

«Люблю дымок спаленной жнивы,

В степи ночующий обоз

И на холме средь желтой нивы

Чету белеющих берез.

С отрадой, многим незнакомой,

Я вижу полное гумно,

Избу, покрытую соломой,

С резными ставнями окно;

И в праздник, вечером росистым,

Смотреть до полночи готов

На пляску с топаньем и свистом

Под говор пьяных мужичков».

В последних строках почти буквальное совпадение с Пушкиным.

Еще раз вернуться к Пушкину стоит для того, чтобы отметить следующее. Под казенной «народностью» подразумевалось, кроме упомянутых выше качеств, такое свойство мужика, как склонность к «соборности», жизни «миром», «общиной» - разумеется, как положительная характеристика.

Никто уже не помнит и не учит наизусть ранее популярное стихотворение А.С.Пушкина «Утопленник». А зря. В нем показан не только ужас крестьянина перед возможностью судебного разбирательства, которое тяжким бременем ложилось на общину, но его трусость и бессердечие.

В.Даль подобную историю изложил в рассказе «Мертвое тело». В нем страх перед судейскими толкает общину на бесчеловечно жестокий поступок. Даля не упрекнешь в незнании народа. Он и понимал народ, и ощущал его лучше многих, иначе не совершил бы свой жизненный подвиг – создание «Словаря великорусского языка». Сметке русского крестьянина, его изобретательному уму посвящен его очерк «Русак».

После А.С.Пушкина то ли из-за цензурных запретов, то ли по какой другой причине до 60-х годов XIX века мы наблюдаем в русской литературе достаточно единообразный подход к крестьянской теме во вполне традиционном духе. Крестьянин представлен в ней либо как комический (как у Гоголя и Гончарова), либо как страдающий персонаж.

Н.В.Гоголь с его дядей Митяем и дядей Миняем, которые никак не могут разъехаться с бричкой Чичикова, с чумазой девчонкой, не знающей, где право, где лево, с Петрушкой и Селифаном, с беглецами Собакевича себе на уме, И.А.Гончаров с придурковатыми обломовцами – всё это видится как попытка свести крестьянскую тему к умиленному разглядыванию забавных персонажей.

Новое слово в разработке крестьянской темы и попытке проникнуть в душу крепостного крестьянина, - принадлежит Дмитрию Васильевичу Григоровичу (1822-1899), повесть которого «Деревня» появилась на страницах «Отечественных записок» в 1846 году. Это грустная история о бедной крестьянской девочке Акулине, некрасивой, болезненной и впечатлительной, выросшей на скотном дворе, мыкавшей свое сиротское горе среди грубых подавленных жизнью людей, и в конце концов загубленной произволом своих хозяев. Впервые в русской литературе появилась подлинная героиня из народа, ее внутренний мир, переживания, жизненная драма раскрывались с большой силой и глубиной. Битая сызмала без вины, «а так, для будущности пригодится», как говорила приютившая ее скотница Домна, одинокая, полуголодная, прячущаяся по углам за печкой, вечно в слезах, без слова ласки, участия – так росла эта девочка. Замуж ее выдали не по любви, а по барской прихоти за грубого жестокого человека. И она переносила новые унижения и побои. Что же ожидает ее дочь, маленькую Дуньку, бегущую в метель за гробом матери? Подобные вопросы будила повесть Григоровича.

В 1847 году в «Современнике» появилась повесть Д.В.Григоровича «Антон-горемыка». В ней снова изображалась деревня и простые русские крестьяне. В.Г.Белинский, глубоко потрясенный жизненной и художественной правдой этого произведения, писал В.П.Боткину: «Ни одна русская повесть не производила на меня такого страшного, гнетущего, мучительного, удушающего впечатления: читая ее, мне казалось, что я в конюшне, где благонамеренный помещик порет и истязует целую вотчину – законное наследие его благородных предков».

Здесь еще ярче, чем в «Деревне» обнажается пропасть между народом и правящим классом. Да, лошаденка пропала у Антона, увели ее ярмарочные конокрады. Отсюда и все беды. Но повел ее продавать Антон, чтобы уплатить подушную подать управляющему, а взять денег больше негде. Возвращается с ярмарки Антон словно не в себе от горя. Он направляется к барскому дому страшный в своем озлоблении. И кто знает, чем это всё могло бы кончиться, если бы его не обвинили в связи с разбойничьей шайкой. Характерно отношение крестьян к управляющему Никите Федоровичу. Со злобной яростью он преследует Антона за то, что тот по решению мирского схода написал жалобу на него барину. Крестьяне называют его «зверь», «колотырник». Вся повесть накалена ненавистью народа к угнетателям и воспринимается читателем как страстный искренний протест против крепостного бунта.

И.С.Тургенев касается крестьянской темы рукой гуманиста и незаурядного художника. Герои «Записок охотника» умны и чувствительны, талантливы и добры, изломаны жизнью или сильны, но всегда это пассивно страдающие фигуры. Главное открытие писателя в том, что он изображает крестьянина в неразрывной связи с родной природой, причем почти исключительно с эстетической точки зрения. С кем бы мы ни встречались в «Записках охотника», он – свой среди лесов, степей и болот, закатов и восходов, трав, цветов, бесчисленных птичьих голосов. Тургенев не рисует крестьянский труд, это ему неинтересно. Поэзия жизни в природе – вот его пристрастие. Он и Герасима из рассказа «Муму» уводит из душной городской каморки на волю, в деревню (исход в общем-то фантастический, поскольку непослушание барину жестоко каралось).

Интересно, что самый известный, наряду с Л.Толстым, русский писатель XIX века Ф.М.Достоевский, который в детстве благодаря стараниям отца тоже жил в собственном имении с крепостными, чему посвятил коротенький рассказ «Мужик Марей», совершенно обошел в своем творчестве тему крепостного права. Это произошло, возможно, потому, что по происхождению, среде обитания и характеру он был законченным урбанистом. Легко заметить, что в его книгах практически отсутствуют описания природы. Иной раз не различишь, утром, днем или вечером происходят эти бесконечные выяснения отношений, споры и разговоры без начала и конца. Пейзаж у Достоевского только городской, всегда зловещий и унылый. Человек в этом пейзаже всегда одинок.

Близко с народом Ф.М.Достоевский столкнулся только однажды, на каторге, чему посвятил роман «Записки из Мертвого дома». Народец это был своеобразный, в основном, бандиты-душегубы. Были и невинно пострадавшие. Но в таких местах не они задают тон. Навеки ушибленный каторгой, по словам М.Горького, писатель не возвращался к теме и крестьянскую массу воспринимал совершенно в духе казенного патриотизма.

То же можно сказать и о А.Н.Островском. У него была своя держава в литературе: купцы, чиновники, деловые люди, мещане.

Зато был в нашей классике уникальный поэт, отдавший крестьянской теме почти всё свое творчество: Н.А.Некрасов. Такого явления вы не найдете в мировой литературе. Разве что Роберт Бернс у шотландцев, но масштаб разный.

Противоречивая и трагическая фигура поэта совместила в себе все составляющие общественной ситуации в пореформенной России. По рождению и воспитанию он был типичный помещик. От отца-крепостника он унаследовал любовь к комфорту, красивым вещам, лошадям, охоте и карточной игре. Суровые испытания молодости сделали его аферистом (в XIX веке это слово было синонимом слова «делец»): научили просчитывать ситуацию вперед, добывать средства для пропитания всеми способами, обзаводиться новыми связями. Материнское же влияние в детстве и юности («Во мне спасла живую душу ты…») воспитала его демократом, своим в крестьянской среде, сострадательным к народным бедам.

Его поэтическая карьера началась со стихотворения «В дороге» (1845). Прочитав его, В.Г.Белинский сразу же написал Некрасову: «Да знаете ли вы, что вы поэт, и поэт истинный!» Когда читаешь его, сразу вспоминается девушка, разлученная с матерью-вдовой из воспоминаний Т.Пассек. Мы видим воочию судьбу барской прихоти. Изменились обстоятельства, и живая игрушка выброшена.

Никто в русской литературе не отразил с такою правдивостью и художественной силой образ русского крестьянина, как Н.А.Некрасов. Недаром он заслужил титул народного поэта. На стихи А.С.Пушкина, М.Ю.Лермонтова, Ф.И.Тютчева русские композиторы написали прекрасные романсы, а некрасовские стихи вошли в русский фольклор: «Меж высоких хлебов…», «Коробушка», «Тройка», «Было двенадцать разбойников» и др. Его поэмы «Крестьянские дети» (1861), «Коробейники» (1861), «Мороз Красный нос» (1864), «Саша» (1856), «Кому на Руси жить хорошо» (1863-1877) разошлись на пословицы и поговорки. Поэму «Мороз Красный нос» даже рафинированная Анна Ахматова назвала гениальной.

Не зря на его похоронах, когда Ф.М.Достоевский в своей речи сказал, что Н.А.Некрасов встанет в сознании русского народа рядом с А.С.Пушкиным, из толпы послышались крики: «Нет, выше, выше!»

Есть в творчестве Н.А.Некрасова образ, равному которому нет ни в русской, ни в мировой литературе – это крестьянка Матрена Тимофеевна из поэмы «Кому на Руси жить хорошо». Поэт показывает нам, как из простой крестьянской девушки вырабатывается личность, думающая, пытливая, деятельная и, в конечном итоге, героическая. Матрена Тимофеевна существует в поэме на равных с Савелием, богатырем святорусским. Недаром цензура вычеркнула иллюстрацию, где они изображены беседующими.

Читая главу «Крестьянка», испытываешь восторг перед духовной силой этой женщины, ее высокой душевной организацией, которая ярче всего проявляется в главе «Волчица». Возможно, русской литературе нет ничего более пронзительного. Надо знать, чем был волк для русского крестьянина – это лютый враг. Волками часто называли притеснителей, жестоких помещиков.

Понять ребенка, пожалевшего волчицу, взять на себя его вину, вытерпеть позорное наказание и ни словом не упрекнуть сына – какую душу надо иметь! Обратимся к стихотворению Н.А.Некрасова «Тройка» (1846).

Некрасовские строки подведут нас к теме, которая тоже нашла отражение в русской литературе. Мы назовем ее «Параша Жемчугова как пример мезальянса» (межсословной любви).

Судьба Прасковьи Ковалевой-Жемчуговой, прославленной актрисы шереметевского театра XVIII века нашла своеобразное и очень красивое отражение в русском фольклоре – в песне «Вечор поздно из лесочка…»

В XX веке на теме русской Золушки отоспалось немало авторов слюнявых романов, в сентиментальном духе трактующих тему межсословной любви.

Справедливо утверждение Б.Ю.Тарасова: рассуждения авторов романа о графе Н.Шереметеве – «он нашел свою единственную» и т.д. звучит двусмысленно. До этого он методично использовал крепостных певиц и танцовщиц как «не единственных», ломая девичьи судьбы по своему произволу. Разговоры о том, что он, дескать, полюбил Парашу «за талант», рождает много вопросов. Лично я не прочла ни одного письменного свидетельства современника о «таланте Параши». Одни рассуждения, есть подозрения, что голословные. Да и как мог проявиться талант певицы и драматической актрисы в сентиментально-классицистической нудятине, что была тогда в наличии «на театре». Никто, даже специалисты, без справки не вспомнят композиторов и названия опер, в которых Парашеей приходилось проявлять свой «талант». Расцвет оперы пришелся на следующий, XIX век: Россини, Верди и проч. Не думаю, что Параша была талантливее прочих шереметевских актрис. Вот что удачливее – это точно (если считать удачей ее брак с хозяином).

По всей вероятности, она была темпераментней прочих. Нетрудно заметить, созерцая ее портрет, что в чертах Параши нет ничего русского, зато явно чувствуется цыганская кровь. Скорее всего, в темпераменте цыганки и был ее «талант», ее «единственность». Да и была ли она счастлива с Шереметевым? Внешности он самой ординарной. По поведению же был помесью чудака с деспотом. С портрета замужней и уже беременной Параши на нас смотрит обреченным взглядом женщина с изможденным лицом, с изуродованной болезненной беременностью фигурой в жутком полосатом халате. В XVIII веке у арестантов еще не было полосатой формы, но художник П.Аргунов словно прозрел ее сквозь время. Перед нами затворница, пленница, у которой нет будущего. Она умерла через три недели после родов, ее сын вырос никчемным, не признанным своим сословием, лишенным корней.

Подлинную историю Параши и многих, ей подобных, надо искать не в романтизированных биографиях XX века, а в повести Н.С.Лескова «Тупейный художник» (1883). Вот вам подлинный крепостной театр, вот вам владелец крепостного театра уродливый сатрап Каменский, для которого по вечерам Аркаша-парикмахер причесывает «под невинную Цецилию» очередную жертву. Повесть, кстати, гениально экранизирована Ильей Авербахом. Елена Соловей в этом фильме создает образ такого трагедийного накала, что после просмотра невозможно снисходительно слушать байки Никиты Михалкова о патриархальности крепостных отношений и семейственной гармонии бар и крестьян. Всё это чушь!. Вот она, судьба одной из шереметевских «не единственных», из постели барина попавшей на скотный двор, помешавшейся от отвращения и позора, потерявшей последнюю надежду на любовь и счастье.

Героиня повести А.И.Герцена «Сорока-воровка» (1846) духовно сильнее Любы, да и талантом одарена подлинным, мощным. Собственно, талант ее и спасает от последнего падения. Она настоящая прима, звезда театра, приманка для зрителей, гарантия успеха. Ее нельзя тронуть без согласия. Можно унизить, сделать пленницей, но нельзя сломать. Она сама отдается человеку, которого, может, и не любит, но жалеет, поскольку разделяет сходную с ним участь. В этом ее месть хозяину: хотел меня связать, запереть, так - на, получи! Она и умирает, бросая вызов обществу, где попирается человеческое достоинство.

Кстати, во всех случаях литературного мезальянса (мать Лаврецкого у И.С.Тургенева в «Дворянском гнезде», мать Аркадия Долгорукого в «Подростке» Ф.М.Достоевского) в качестве мужа-хозяина мы имеем человека чудаковатого, с придурью, с сумасшедшинкой, в сущности, тирана в наивысшем выражении: что хочу, то ворочу, и никто мне не указ.

Жертва мезальянса – всегда личность с комплексом незаконнорожденного, чуждая своей среде (Фатимка в «Деревне» Григоровича, Ася, Лаврецкий, Аркаша Долгорукий).

Размышляя о крестьянской теме в русской литературе, невольно замечаешь, что о крепостнической действительности писали, в основном, авторы, сами принадлежащие к сословию помещиков (Пушкин, Тургенев, Григорович, Герцен, Толстой). А вот о пореформенной России – не только выходцы из дворян, но и разночинцы.

Одним из ярких представителей этой группы был Николай Семенович Лесков (1831-1895), который в своей повести «Житие одной бабы» развивает некрасовскую тему «тяжкой доли» русской крепостной женщины. Героиня повести Настя, в отличие от Матрены Тимофеевны, несчастна именно в личной жизни: ее неволей выдают замуж за нелюбимого, уродливого, умственно неполноценного, но богатого мужика. Лесков показывает, как покорная вначале женщина все силы своей души направляет на то, чтобы освободиться от семейного гнета и остается непримиримой до самой смерти.

Писатели же с дворянским прошлым, рожденные в 40-х годах, рвут со своим окружением и уходят трудиться на литературную ниву, иногда в прямом смысле слова, как это сделал Василий Алексеевич Слепцов (1836-1878).

Его род вел исчисление с XIV века. Молодой человек порвал не только с семьей, блестящими перспективами в учебе, но и с религией. В 1860 г. он стал первым писателем в русской литературе, который пешком пошел по Руси. Возможно, поэтому М.Горький так любил и ценил его творчество.

Слепцов отправился в путешествие по знаменитой Владимирке на строительство так называемой «чугунки», т.е. железной дороги Москва - Нижний Новгород, и дошел почти до Владимира. По пути он заглядывал в кабаки, ночлежные дома, постоялые дворы, усадьбы, деревни, фабричные поселки. Слепцов записывал впечатления от встреч с разоренными крестьянами, которых гнал на строительство беспощадный Царь-Голод (вспомним некрасовскую «Железную дорогу»), с фабрикантами, купцами, рабочими. Всё это нашло отражение в цикле очерков «Владимирка. Клязьма» (1861)

«Вороньем» и «корпорацией паразитов» назвал писатель купцов-подрядчиков и торгашей-мироедов, стремящихся обжулить простого человека при расчете.

Слепцов рисует картины быта и французских рабочих, которые участвовали в строительстве. Все они отлично устроены, добротно одеты, знают свои права и умеют за них постоять, лишены и намека на раболепие перед начальством. Тогда как русские рабочие пребывает в нищете, грязи, болезнях, жутко питаются и кланяются каждому чинуше.

В своей повести «Трудное время» (1865) Слепцов точно указал на неразрешимый антагонизм между помещиком и крестьянином. Желающий «облагодетельствовать» своих крестьян молодой помещик-либерал три года уговаривает их взять землю бесплатно. А привыкшие ничего хорошего не ждать от помещика крестьяне боятся очередного подвоха.

Здесь же Слепцов рисует сцены диких экзекуций над недоимщиками. Дарование личной свободы оставило крестьян лицами, подлежащими порке. Правда, теперь уже не по произволу помещика, а по решению суда. Ну а кто был судьями – объяснять не надо. «Пороли даже больше, чем до реформы», - писал Глеб Успенский.

В 1864 году увидела свет повесть молодого писателя-разночинца Федора Михайловича Решетникова (1841-1871) «Подлиповцы».

Решетников был уроженцем Перми, сыном почтового чиновника, рано остался сиротой. Он хорошо знал быт родного края, где в глухих и диких углах обитали так называемые «государственные крестьяне». Двадцать первых лет жизни писатель провел на Каме. Весной мимо Перми оп Каме плыли тысячи барок, и шли с ними десятки тысяч бурлаков. Писатель задался целью «написать бурлацкую жизнь, чтобы сколько-нибудь помочь этим бедным труженикам».

Как и Слепцов, он скромно маскирует свое произведение под вывеской этнографического очерка. На самом деле это мощная художественная проза, рисующая порыв народа от беспросветности бытия к лучшей доле.

Картины подлиповской дикости просто фантастичны, словно люди живут на другой планете или в другом измерении. Может, это не хоббиты какие-нибудь, но в любом случае не люди. Главные герои, 40-летний Пила и 20-летний Сысойка уныло и грязно сожительствуют с некрасивой Апроськой, причем Апроська приходится Пиле дочерью и рожает детей от того и другого. Беспросветная нужда, жуткая пища и болезни деформируют человеческую психику, лишают героев человеческого образа.

И всё же искра сознания побуждает их искать выход, и повесть оканчивается мажорным аккордом: судьба сыновей Пилы выходит на новый уровень бытия.

Повесть вызвала скандал в народнических кругах. Вера Засулич обвинила писателя в клевете на народ. Решетников ответил: «Им шоколадных мужиков подавай».

М.Е. Салтыков-Щедрин откликнулся на спор так: «Нет драмы в жизни русского мужика, так, казалось, говорили русские беллетристы. Нет драмы, а есть только курьезные случаи…А между тем драма есть, и господину Решетникову, бесспорно, первому принадлежит открытие этого факта».

И.С.Тургенев, вначале возмущенный неэстетичностью решетниковских героев, через год писал А.Фету: «Можно читать Льва Толстого, когда он не философствует – да Решетникова. Вы читали что-нибудь сего последнего? Правда дальше идти не может. Черт знает что такое! Без шуток – очень замечательный талант!»

Время шло. Россия менялась на глазах. Помещики, получившие через банки громадные суммы выкупных платежей, растранжирили их в считанные годы. Поместья и угодья понемногу переходили в руки новых хозяев: бывших управляющих, оборотистых купцов, богатых чиновников и зажиточных крестьян из бывших крепостных (вспомним Лопахина из чеховского «Вишневого сада»). Крестьяне изнывали под бременем долгов банкам, государству, земству. Смешно сказать, порой они доходили до 106% доходов с хозяйства. Разве не абсурд?

После гибели в 1881 г. Александра I от бомбы народовольцев новый царь и правительство спешно свернули реформы, а освобождение крестьян объявили ошибкой. Валом повалила мемуарная ностальгическая литература, идеализирующая прежние крепостнические порядки.

В какой-то степени грешил этим и Глеб Иванович Успенский. В цикле очерков «Власть земли» он обронил мысль, что раньше русскому мужику было проще и лучше, поскольку жизнь его всегда зависела от земли. А теперь его хорошей земли лишили, подсунув какую-то дрянь. Успенский и нравственный уровень мужика ставил в зависимость от «власти земли», от зеленого ростка, от способности всё замыкать на достижении урожая. Уберите эту связь, говорил Успенский, и мужик превратится в люмпена, пустого и ненужного человека, а хозяйка его – в дуру и дубину. В его рассуждениях было много верного, но с ходом развития общества они находили мало точек соприкосновения.

Ностальгической литературе противопоставили свои произведения М.Е. Салтыков-Щедрин (1826-1889) и Сергей Николаевич Терпигорев (1841-1895).

Роман М.Е.Салтыкова-Щедрина «Пошехонская старина» (1887-1889) ныне почти неизвестен читателю. А ведь 60 лет назад эпизодом из него открывался учебник родной речи для начальной школы: это сцена наказания 12-летней дворовой девочки, которую в жару привязали к столбу над кучей навоза. Пораженный такой жестокостью мальчик хочет развязать ее, но она просит только стереть пот и слезы с лица, боясь еще большего наказания, и тут же в стороне спокойно «гуторят» два мужика, видимо привычные к подобным сценам. Роман М.Е.Салтыкова-Щедрина – первый антиностальгический роман о детстве в русской литературе.

«Всё было проклято в этой среде, - вспоминает автор о крепостной реальности. – Всё ходило во мраке безнадежности и отчаяния, которое окутывал ее. Одни были развращены до мозга костей, другие придавлены до потери человеческого образа. Только бессознательность и помогала жить в этом чаду».

В душной атмосфере родовой усадьбы перед нами проходят портреты дворовых крепостных людей. Вот крепостной философ Аннушка, создавшая свою религиозно-философскую систему для оправдания жуткой реальности: «Христос сказал: рабы господам повинуйтесь, за это сподобитесь венцов небесных». О том, каких венцов сподобятся в будущей жизни господа, - замечает Салтыков-Щедрин, - она, конечно, умалчивала.

Вот бессчастная Матренка, 18-летняя забеременевшая сенная девушка, которую насильно хотят выдать за презирающего ее парня, замерзает в пургу на крыльце, не видя другого выхода.

Вот бесстрашный балагур Ванька Каин, отданный в солдаты за то, что свободно разговаривал с хозяйкой поместья. И, наконец, непримиримая Марфуша-новоторка, свободная мещанка, вышедшая за крепостного художника, которая предпочитает смерть рабству. Все они проживают свою судьбу, пополняя копилку впечатлений автора книги, воспитывая в нем сочувствие к униженным и отвращение к произволу.

Михаила Евграфовича поддержал писатель С.Н.Терпигорев. Вообще-то Терпигорев был журналистом и писателем себя не считал. Нашим бы молодым такую скромность, потому что они ему в подметки не годятся по блеску изложения, сил языка и превосходному чувству юмора.

В цикле рассказов «Потревоженные тени» писатель вспоминал о своем детстве.

Ушли из памяти многочисленные рассказы о жестокости крепостников, и некоторым представителям русского общества стало казаться, что не было необходимости в отмене крепостного права. «Потревоженные тени» возвращали к этим проблемам. По мнению Н.С.Лескова, цикл Терпигорева содержал целый ряд «правдивых указаний на истинные ужасы неотдаленного прошлого, снова теперь находящего себе заступников и хвалителей».

В книге Терпигорева показано, как крепостной уклад русской жизни деформирует личности как господ, так и слуг. Если у одних воля была гипертрофирована, то у других полностью парализована. «Странная была скука, – восклицает автор-рассказчик в очерке «Первая охота». – От скуки удивительные складывались характеры и удивительные выходили люди». Сюжеты очерков, вошедшие в циклы, подтверждают этот вывод. Каждый из них представляет собой рассказ о каком-либо изощренно придуманном наказании, превращенном помещиком в собственную забаву…Никаких границ не знали помещики в своих эротических развлечениях, нравственно и физически калеча дворовых девушек и женщин, предназначенных для барских гаремов.

Во главу цикла «Потревоженные тени» писатель всегда ставил рассказ «В раю». В нем он рисовал крепостническую «идиллию» - ту благодать, в которой, если ему повезло с его владельцами, мог оказаться крепостной человек. В Знаменском, имении Дукмасовых – не просто богато, здесь порядок, ухоженность, благообразие. И не только в усадьбе, но и на селе. Даже дворня имеет здесь свои дома и огороды.

- Да, - говорили все, - у Дукмасовых такое житье людям, какого уж, кажется, нигде нет. Как в раю живут…

Но оказывается, что хорошее отношение к людям сродни здесь заботливому отношению к скоту, к инвентарю, к орудию труда. Ослепшую дворовую девку Дашку барыня жалеет не как человека, а как изъездившегося коня: «первая вышивальщица была». Два года двенадцать девок вышивали свадебный пеньюар для ее дочери. Три из них ослепли. Добрая знаменская барыня устроила для своих «слепеньких» нечто вроде богадельни. Молодость отнята, жизнь выпита ради барской прихоти. Невеста Поленька с женихом даже не обратили на подарок внимания. «В раю» разлит дух жестокой неволи.

Тему «Лев Толстой и крестьянство» очень трудно раскрыть в двух словах.

Дело в том, что Л.Н.Толстой – единственный из писателей, создавший свою философскую систему. Краеугольный камень ее – теория нравственного самосовершенствования. В ее разработке писатель дошел до того, что стал отрицать государство, религию и – самое интересное, культуру вообще. В соответствии глядел на мир и выбирал из него впечатления, подтверждающие свою философию. Поэтому мужики у него все христолюбивые, простые, добрые и далее по тексту.

Возьмем пример. По данным статистики, с 1800 по 1825 год в Российской империи произошло 1500 крестьянских возмущений (это где-то больше сорока в год).

Какое произведение Л.Толстого отражает этот период истории? Правильно, «Война и мир». И – никаких бунтовщиков, кроме богучаровских крестьян, захотевших остаться «под французом». Все довольны жизнью. Крепостные дядюшки во главе с Анисьюшкой умиленно смотрят на танец Наташи, играют на балалайке. Дворня Ильи Андреевича Ростова с удовольствием участвует в травле волка. В эпилоге крестьяне Болконских всей душой полюбили Николая Ростова – «настоящего барина». Бунтующих крестьян вы не найдете у Толстого нигде.

Впрочем, это не мешало писателю вступаться за бунтовщиков в революцию 1905 года, когда он писал Николаю II ругательные письма, выступал в печати со статьями типа «Не могу молчать» и т.д. Замечательный был человек!

И художник всё-таки всегда в нем побеждал. Как ни старался он примирить сословия, а прочтите повесть «Казаки». Вот вам идеал крестьянского самоуправляемого мира – свободные терские казаки. С каким плохо скрываемым презрением относятся они к барину Оленину. «Руки у тебя какие, белые и мягкие, как каймак» - говорит Марьяна с усмешкой. Увидев, как Оленин закуривает, Лукашка бросает ему: «Бросить надоть – грех». Какое достоинство в каждом движении, поступке, что у парней, что у девок. Они живут в полной уверенности, что знают, для чего жить. «Казаки» – единственное в литературе произведение, в котором простолюдинка указывает аристократу на дверь и сразу забывает его.

Я могу только перечислить произведения Л.Н.Толстого, в которых мы находим героев-крестьян, дворовых людей, начиная с 1852 по 1899 гг. – почти полвека.

«Детство» (1852)

«Утро помещика» (1856)

«Севастопольские рассказы» (1856)

«Три смерти» (1859)

«Казаки» (1863)

«Война и мир» (1863-1869)

«Анна Каренина» (1873-1877)

«Власть тьмы» (1887)

«Плоды просвещения» (1891)

«Хозяин и работник» (1895)

«Воскресение» (1899)


Завершим разговор двумя рассказами А.П.Чехова, наделавшими немало шума в литературной среде конца XIX века. Чехов редко обращался к крестьянской теме, но уж если брал перо, то создавал такое, из чего цензура изымала 27 строк. Это произошло с «повестью из мужицкой жизни», как называл ее Чехов – «Мужики» (1897). Значение повести было огромно, мнения самые разные. М.В.Лавров писал: «Вокруг этой повести сразу поднялся шум! Тема была современна и глубока. Вспомнили сусальных мужиков – Златовратского, умственных Глеба Успенского, поставили рядом с ним обнищавших диких мужиков Чехова – и правда, ужасная правда, оказалась на стороне Чехова».

Реакционеры хотели за повесть забаллотировать Чехова в Союз писателей. Л.Толстой назвал ее «грехом перед народом» и обвинил Чехова в том, что он народа не знает.

Исаак Левитан назвал повесть «дивной вещью» и писал Марии Чеховой: «Я от нее в восторге».

Артист А.И.Сумбатов-Южин писал Чехову: «Величайшее произведение! И везде несравненный трагизм правды, точно ты не писатель, а сама природа».

М.Горький считал, что мужики сыграли «гигантскую политическую роль» в жизни России.

Через два года, в 1899 г. Чехов публикует повесть «В овраге», которая правдиво и сурово рассказывает о русской деревне, о ее капитализации. Вот эту повесть Л.Толстой оценил очень высоко.

Для М.Горького повесть явилась откровением, он увидел в ней что-то бодрое и обнадеживающее, пробивающееся сквозь кромешный ужас жизни. Он читал повесть мужикам на Полтавщине и писал Чехову: «Если бы вы видели, как это хорошо вышло! Заплакали хохлы, и я заплакал с ними». В своей статье о повести Горький пишет: «Каждый новый рассказ Чехова всё усиливает одну глубоко ценную и нужную для нас ноту – ноту бодрости и любви к жизни. В новом рассказе, трагическом, мрачном до ужаса, эта нота звучит сильнее, чем раньше».

В своей пьесе «Вишневый сад» (1904) устами студента Пети Трофимова говорит сам А.П.Чехов:

– Подумайте, Аня: ваш дед, прадед и все ваши предки были крепостники, владевшие живыми душами, и неужели с каждой вишни в саду, с каждого листка, с каждого ствола не глядят на вас человеческие существа, неужели вы не слышите голосов…Владеть живыми душами – ведь это переродило всех вас, живших раньше и теперь живущих, так что ваша мать, вы и дядя уже не замечаете, что вы живете в долг на чужой счет, на счет тех людей, которых вы не пускаете дальше передней.

Мы отстали, по крайней мере лет на двести, у нас нет еще ровно ничего, нет определенного отношения к прошлому, мы только философствуем, жалуемся на тоску или пьем водку. Ведь так ясно, чтобы начать жить в настоящем, надо сначала искупить наше прошлое, покончить с ним, а искупить его можно только страданием, только необычайным, непрерывным трудом.


Я далека от мысли, что мое сообщение способно переломит ситуацию или хотя бы изменить ход чьих-то мыслей. Но лично мне противна явно проглядывающая тенденция лакировать нашу историю в угоду казенному патриотизму. Я не считаю это продуктивным занятием.

Л.Толстой говорил, что главный герой его книг – правда.

И.С.Тургенев о повести Ф.Решетникова «Подлиповцы» писал: «Правда дальше идти не может».

А если обратиться к шукшинскому высказыванию: «нравственность есть правда», то нынешние восхваления темных пятен нашей истории следует назвать безнравственным.


Приложение 1




Достарыңызбен бөлісу:
  1   2


©kzref.org 2017
әкімшілігінің қараңыз

    Басты бет