«Эксперимент» на цикле стратегических игр по теме «Онтология». И общая программная установка это развернуть мыследеятельностную реконструкцию эксперимента как механизма онтологизации и объективации



жүктеу 0.64 Mb.
бет1/4
Дата07.04.2019
өлшемі0.64 Mb.
  1   2   3   4

Александров 21.08

Александров. ...я буду говорить, это продолжение той линии работ, которые были начаты в цикле онтологических * . Можно следующий слайд?

Значит, это продолжение работ, которые были начаты по теме «Эксперимент» на цикле стратегических игр по теме «Онтология». И общая программная установка – это развернуть мыследеятельностную реконструкцию эксперимента как механизма онтологизации и объективации.

На предыдущих шагах мы анализировали эксперимент с точки зрения его значения для онтологической работы. А цель данного доклада – это реконструкция в первую очередь галилеевского эксперимента и такой небольшой проброс в зону того, как трансформировался эксперимент дальше к Ньютону и к современной физике. Реконструкция с точки зрения формирования знаний, но при этом сохраняя прежнюю онтологическую установку. При этом общая установка в этой работе состоит в том, что реконструкция эксперимента требует каждый раз реконструкции того контекста онтологических и объектных дискуссий, в который он вписан и который он, в общем, вбирает в себя в разворачивании соответствующей онтологической работы и формирования знаний.

У меня будет несколько разделов. Они немножко по-разному сделаны, потому что когда я начинал делать презентацию, я еще думал, что я буду работать вслепую, вглухую и, в общем, как получится, а под конец я уже понимал, что я буду выступать здесь, и поэтому можно в этом смысле ввести схему и работать со схемой.

У меня будет, соответственно, восстанавливаться сначала социокультурный контекст и интеллектуальная ситуация, в которой формируется, собственно, сам замысел и конструкция эксперимента Галилеем. Дальше будет разбор того, как, собственно говоря, устроен эксперимент Галилея и что там выполняет функцию знания. И небольшой абрис того, какова дальнейшая трансформация эксперимента в естественных науках.

Ну и, соответственно, в части по социокультурному контексту и интеллектуальной ситуации необходимо сразу зафиксировать, что эксперимент формировался, в общем, в круге трех, хотя и очень тесно взаимодействующих линий.

Первое – это теологические дискуссии того времени, то есть это XVI век и предшествующий XV век, связанные с Реформацией и Контрреформацией. То есть католическая церковь, поставленная в условия развернувшейся Реформации, в общем, переорганизуется и ведет целый ряд теологических дискуссий, которые достаточно сильно, как мы будем обсуждать, предопределяют сами конструктивные решения Галилея в области опытных наук.

Второе – это достижения естествоиспытательства и инженерии, но в кавычках, конечно, «инженерии» того времени, поскольку к тому времени мы имеем достаточно развитые и продвинутые формы такого пытания природы, то есть некоторого действия, через которое пытаются получить ответ о том, какова, собственно, некоторая скрытая сущность природы. И инженерные разработки, связанные с созданием большого количества машин. Ну, вот один из диалогов Галилея «Беседы и математические доказательства» происходит в арсенале, просто в последовательном разборе разных орудий и машин, которые там находятся.

И третье – это достижения и данные астрономических наблюдений, которые, в общем, в какой-то момент начали влиять на ту теологическую онтологию, картину мира, которая к этому времени сложилась.

В чем, собственно, были теологические дискуссии? Первая теологическая дискуссия, которую необходимо выделить, это была дискуссия о природе математических объектов, или в языке схоластики – математических сущностей. На полях я сразу отмечу, особенно для тех, кто участвовал в стратегической игре, что на последней игре представитель естественных наук, физики Владимир Шевченко выделил, – ну и, собственно, группа, – точно так же выделил вопрос о природе математических объектов как один из ключевых современных уже онтологических вопросов, стоящих перед научным сообществом.

Но в те времена суть проблемы состояла в том, что математика плохо вписывалась в аристотелевскую систему родовидовых категорий и аристотелевскую систему опытных наук, поскольку онтологически математическим объектам не соответствовало никакой реальной вещи, никакой сущности. В результате приходилось считать математические объекты такими квазисубстанциями. То есть по Аристотелю сущность – это вещь-субстанция, а математические сущности приходилось считать квазисубстанциями. И был вопрос, собственно говоря, а можем ли мы доверять чему-либо, какому-либо построению, которое было получено с помощью математических вычислений? И, в общем, науки, которые использовали математические вычисления, такие как астрономия в первую очередь, - к ним относились с сомнением, и считалось, что это некоторые смешанные науки, которые позволяют объяснять некоторую видимость, но не позволяют схватывать сущность.

Второй контекст социокультурной ситуации – это, собственно, теологические дискуссии, связанные с Контрреформацией. И здесь чрезвычайно важны решения Тридентского собора, который, собственно, и запускал Контрреформацию в католической церкви. Там произошло несколько существенных дискуссий, которые и решения по которым существенно предопределили как возможность формирования эксперимента и экспериментальных практик, так и, собственно, некоторые онтологические принципы, которые были в него заложены.

Первая дискуссия – это была дискуссия об источниках Откровения. И здесь был подтвержден чрезвычайно важный на фоне развернувшейся Реформации принцип католической церкви о том, что источником Откровения является не только Библия, но и Священное Предание и священная традиция со всем корпусом нарабатываемых в таком историческом процессе текстов, трактующих онтологию и трактующих объекты этого мира. Это был очень важный результат, поскольку фактически он открывал возможность дальнейшего движения. То есть можно сказать, что, скорее всего, в протестантизме или в какой-либо другой конфессии эксперимент появиться не мог. Потому что в тот момент, когда протестантизм требует возврата (ну, или Реформация) к основаниям Библии и первооснованиям христианства и не имеет нарастающего ядра вокруг себя дальнейших истолкований и трактовок, то, в общем, какое-то движение по такому разворачиванию и переустройству онтологической картины закрывается. В отличие от этого вот это решение фактически открывало возможность, для того чтобы по разным дискуссионным точкам разворачивать дальнейшие онтологические дискуссии и дальнейшую онтологическую работу.

Второе – это дискуссия о грехопадении, которая, как ни удивительно, имеет сюда прямое отношение, поскольку она впрямую выходила к вопросу и к решению вопроса о том, а, собственно говоря, постижим ли мир? Там состоялась дискуссия между последователями Фомы Аквинского и последователями Блаженного Августина. Блаженный Августин считал, что первородный грех повредил саму природу человека, и принятие такой точки зрения означало бы, что фактически мир непознаваем. И в этом смысле мы не можем даже рассчитывать, поскольку мы исходно ошибочны и дефектны, в том числе и в когнитивной своей функции. Но победившие на дискуссии последователи Фомы отстояли ту точку зрения, что грехопадение возложило лишь наследуемую вину, и в этом смысле провели всю ту трактовку природы, которая шла от Фомы Аквинского. То есть природа – это замысел божий, этот замысел божий постижим, и природа является той частью мира, которая постижима. И в этом смысле человеку дано познать эту часть мира.

И об образовании. Причем вопрос об образовании, в общем, остро ставил вопрос об образовании, прежде всего, священников, клира, и в котором очень остро ставился вопрос в том числе и о том, а как относиться к данным современных тому времени опытных наук?

Третий слой вопросов и дискуссий, которые существенны для эксперимента, это дискуссия об эпистемологическом статусе астрономических наблюдений и астрономических вычислений. Дело в том, что к этому времени мы имеем канонизированный «Альмагест», то есть основной труд Птолемея. И в тот момент, когда в системе Птолемея начинают производиться астрономические расчеты, выясняется, что мы вынуждены вводить такие специальные представления, как эпициклы, поскольку на видимом небе планеты иногда движутся назад, мы наблюдаем сложные петли, и, для того чтобы описать это движение, в общем, вводилось такое представление, как эпициклы планет. А это противоречило другому канонизированному учению – Аристотеля «О небе» и о том, что есть две сферы мира – земная (несовершенная) и небесная (совершенная), и все планеты движутся строго по окружностям, поскольку окружность, она же совершенна, и сферическая форма самая совершенная.

Здесь, собственно, происходило пересечение с дискуссией о сущности математических объектов, и, в общем, принималось решение относительно того, что, да, это дефекты просто математики. Вот когда мы производим вычисление, это лишь удобный прием, но не более чем удобный прием. Поскольку, на самом деле, можно найти и какое-то другое объяснение, а собственно к сущности мира это не имеет отношения. Но при этом нельзя не отметить, что фактически такое отношение уже вводило некоторое основание для развития дальнейшего такого модельного отношения, которое будет складываться дальше уже в опытных науках, а с другой стороны, открывало возможность вести дискуссии, в том числе дискуссии по различным альтернативам системам мира, собственно, что было позже изложено в папском эдикте, на который Галилей ссылается в своем предисловии к «Диалогам о двух главнейших системах мира».

И наконец, была дискуссия, условно (это, скорее, мое название), - о тварности мира, в которой, в общем, доминиканцы в споре с иезуитами пришли к выводу, и на который, как это ни удивительно, опирался Галилей, относительно того, что, в общем, все, что происходит в мире, первопричиной имеет непосредственно божественную волю, а то, что изучает наука, это некоторые вторичные причины. То есть бревно горит, прежде всего, потому что так бог распоряжается и задает вторичную причину, а именно: горючесть этого материала. И это один слой – связанный с теологическими дискуссиями.

Другой слой был связан с развитием, собственно, опытных наук и инженерии того времени. И первое, что там происходило, это оформление проблемы опыта. Потому что опыт в теологии, у Фомы Аквинского, это был, прежде всего, опыт, постигаемый через созерцание, и знание понималось как приведение в соответствие интеллекта и формы – исходной, некоторой предзаданной, имеющейся формы – и чувственного восприятия, акциденции вещи. В то же время это становилось основанием астрономических наблюдений, которые все так и строились, что мы должны иметь некоторую картину того, что, мы предполагаем, будет происходить, а дальше поместить наблюдателя, то есть себя, в такие условия, в которых бы вот эта сущность мира открылась. Поэтому они там рыли глубокие колодцы, залезали в них, смотрели, когда там в створе колодца пройдет звезда, ну и так далее. Сверяли это с часами, совпадает ли время прохождения планеты со сделанным вычислением, и так далее.

В то же время инженерия и естествоиспытательство вышли в опыт действия, и опыт начинал приниматься, собственно, как некоторое предписание. Но предписание, принципиально ограниченное таким индивидуальным искусством, телесностью, установкой. Телесностью, условиями, в которых это было проведено.

У меня в семье бабушка пекла потрясающий пирог с маком. А вот моя мама и ее сестра так печь не могли. Хотя вся рецептура была сообщена. Но вот рецептура есть, а получается иначе. И в чем здесь дело? В каких-то условиях, в какой-то персональной оснастке, совершенно невозможно понять. Поэтому в опыте в этом смысле невозможно отделить условия, некоторую телесность, ментальность человека от того результата, который получается. И в этом смысле любое такое предписание оказывается принципиально ограниченным. Конечно, с точки зрения деятельности, если так забрасывать вперед, в общем, это не имеет никакого значения: вот то, что сделано по рецептуре, то и есть пирог – ешь. Но, с другой стороны, хотел-то другой пирог. А что при этом происходит в инженерии, где, с одной стороны, нарастает большое количество различных вот этих предписаний, рецептур, а с другой стороны, нет никакой уверенности в том, что они верны? Они разные, и при каждом их воспроизводстве получаются отличающиеся друг от друга результаты. А там есть требования точности.

Отсюда, в общем, возникал целый комплекс проблем практик инженерии, естествоиспытательства, строящихся на опыте. Прежде всего, это проблема воспроизводства, связанная с большим разнообразием предписаний, непонятным статусом предписаний и приемов по отношению к правильности. Можно сказать – к истинности, можно сказать – к правильности. Невозможно было различить, что, собственно говоря, следует считать верным, а что случайным. Причем масштабы этого удивительны. Потому что, например, такая работа Галилея, как «Механика», начинается с того, что он разъясняет, какую пользу приносят машины в их употреблении, разбивая многочисленные предрассудки относительно того, что, например, машины позволяют маленькой силой двигать больший груз. А он там, играя с усилием, грузом, временем, показывает, что меньшая сила может подвинуть больший груз, но за гораздо большее время. Ну и так далее. То есть фактически разбирая многочисленные концептуальные такие конструкции того времени, на которых в том числе строилась техника, но которые в дальнейшем признавались им неверными.

Вторая проблема, которая была, - это проблема точности при переходе от некоторых результатов естествоиспытательства, собственно говоря, к применению их в технических решениях. Потому что инженерия того времени освоила очень тонкие техники уподобления в естествоиспытательстве тел, с которыми мы умели работать, математическим объектам. И вообще была очень сильная интуиция, что если мы что-то выразили в математике, то оно и транслируемо. Оно так и транслировалось, но транслировалось очень ограниченно, поскольку все равно не было, тем более в условиях развернувшейся дискуссии… неопределенностей дискуссии о статусе математических сущностей, не было никакой онтологической санкции на то, что если мы что-то оформили математически, что это сколь-нибудь верно. Кроме того, сами приемы оформления были крайне разнородны, разнообразны, и невозможно было сказать, собственно, а на какие нужно опираться. А при переходе к реализации мы же имели дело уже с менее уподобленными математическим, геометрическим линиям, точкам и так далее конструкциями, что, в общем, приводило к тому, что возникала большая неопределенность, ну и, собственно говоря, чисто практические вопросы в таких приложениях.

Нельзя сказать, что при этом это все не осознавалось и с этим не боролись. Потому что при этом было введено и освоено несколько принципов. Первое – это был принцип регулярности. То есть в этом смысле если есть некоторый опыт, то он должен быть повторяем. И в этом смысле пропускалось только то, что обладало такой регулярностью. И второе, что я сказал, - это математическое, и прежде всего геометрическое, оформление. Однако платой за такое оформление, в общем, было отсутствие уверенности в том, что то, что мы построили, тем не менее, может быть применено в других ситуациях, применено для различных решений и так дальше.

Следующее я практически, собственно, проговорил. Это очень важный момент, потому что на него Галилей будет очень сильно опираться. Вот эта интуиция того, что математически выраженное приближает нас к чему-то, что правильно, она привела к тому, что, в общем, инженерия, и в большей степени естествоиспытательство, в проведении вот этих опытов – пытания природы, то есть действия, которое проявляло некоторую сущность, уподобляли реальные тела математическим объектам, с тем чтобы установить некоторые геометрические соотношения, подобия, пропорции и так дальше.

И последняя линия, собственно, в которой возникает эксперимент и, собственно, постановка задачи, которую решает Галилей, - это астрономические наблюдения и системы, и я про это, в общем, тоже уже проговорил на предыдущих слайдах. А именно, это ситуация с канонизацией «Альмагеста» Птолемея и в то же время противоречие с аристотелевской работой «О небе». Там применялась целая концепция спасения явлений, которая состояла в том, что вот, да, мы проводим такие условные вычисления только для того, чтобы спасти видимость. То есть описать видимость, понимая, что к сущности явлений это не имеет отношения.

Ну, и такой общий вывод, который необходимо сделать, или комментарий, что при этом очень важно: что сами по себе вообще данные опытных наук, астрономии, естествоиспытательства, в общем, теологическую доктрину волновали мало. Подрыв произошел в тот момент, когда был поставлен – как, собственно, самими естествоиспытателями, так и в философии того времени – вопрос об эпистемологическом статусе всех этих опытных знаний и астрономических наблюдений. Ровно в этот момент стало выясняться, что эти конструкции плохо вписываются в существующую теологическую картину мира, вступая в конфликт с учениями Аристотеля. А, с другой стороны, те вопросы, которые задавали естествоиспытательство и инженерия, в теологической картине мира не получали разрешения, то есть они не могли в этом смысле получить онтологическое основание, онтологическое обоснование тем конструкциям опыта, на которые они опираются.

И второй вывод, который мне нужен для дальнейшего, это, собственно говоря, те основания, которые дальше будут взяты Галилеем в разработку им конструкции эксперимента, а именно: концепция природы как божественного замысла, постижимость природы и так далее.

Значит, какие задачи решает Галилео Галилей? Во-первых, Галилей принимает вот эту проблему – эпистемологического статуса опытных наук и инженерии. Причем принимает он ее как задачу в двух… ну, в обоих, можно сказать, аспектах. То есть как в части вписывания результатов опытных наук, то есть естествоиспытательства и астрономии, в теологическую картину мира, так и в части решения проблем воспроизводства в инженерии и естествоиспытательстве. И в этом смысле совершенно не случайно, что его основные работы, в которых заложена конструкция эксперимента – это «Диалоги о двух главнейших системах мира – птолемеевой и коперниковой» и «Беседы и математические доказательства», - посвящены в одном случае дискуссии о принципиальном устройстве мира, а в другом случае демонстрации того, что те же самые принципы применимы к объяснению работ различных машин и механизмов.

И второе. Галилей решает задачу легитимации опытного действия. Именно опытного действия. То есть вот в отличие от принятого в теологической онтологии созерцания – опытного действия как источника истины, и в то же время примирения вот этого созерцательного опыта и опыта действия.

Что делает Галилео Галилей? Он, опираясь фактически на те дискуссии, которые развернуты в его время, и в то же время переформатируя их, ну и опираясь на дискуссию как, собственно, ту форму мышления и коммуникации, которая свойственна и освоена его временем, направленную на выяснение и уяснение истины, пишет диалоги, или можно сказать, создает диалог, вводя в этот диалог совершенно новую позицию. Потому что понятно, что в тот момент, когда у нас есть возможность движения в дальнейшем простраивании и переорганизации онтологической картины, но при этом есть кардинально разные позиции, ему нужно найти какую-то ось, на которой можно было бы, если угодно, поверять те или иные онтологические полагания. То есть в этом смысле это рефлексивные диалоги – в том смысле, что их участники определяют предмет, повестку дня, фактически формируют поле своего взаимодействия. Но принципиальное достижение в том, что в этот диалог вводится кроме носителя, с одной стороны, - вот это у меня справа изображено, - перипатетической школы, то есть аристотелевской школы со всей тысячелетней историей схоластики, с другой стороны, это представитель… ну, можно сказать, это сам Галилей, то есть это фигурка, которая представляет те онтологические поиски и разработки, которые в решении этого эпистемологического и онтологического разрыва, собственно говоря, те решения, которые в разрешении этой проблемы предлагались и появлялись.

А третья фигурка – это… В этом смысле это не позиции сейчас у меня – это фигурки. Это такой специфический персонаж, который, если посмотреть, кто он, то в первую очередь он ученик. Но это очень специфический ученик, потому что это ученик, который поставлен в ситуацию, когда он в споре двух мэтров должен занять позицию. То есть он должен для себя принять решение, а что он принимает. А на каком основании он может это делать? А у него одно основание – это подтверждение опытом. И в этом смысле это фигурка или персонаж в диалоге, на которой оформляется, собственно говоря, опыт. Потому что и тот и другой будут апеллировать к опыту, и тот и другой будут предъявлять аргументы, но именно тот опыт, который будет принят, и та аргументация, которая будет, как обоснованная опытом, принята вот этой фигуркой, этим персонажем, она, собственно говоря, и претендует на истинность. Причем это ни в коем случае нельзя понимать следующим образом, что вот двое спорят, а третий судит, то есть принимает решение о том, что истинно. Конструкция совершенно другая: двое спорят, третий занимает позицию, и его позиция заставляет спорящих переорганизовывать свои, то есть менять свои аргументы, соглашаться, не соглашаться друг с другом, выходить в другие версии и так далее.

Дальше, чтобы просто вот спрямить изложение, я сразу введу схему и дальше буду ее пояснять. То есть фактически это такая рабочая схема эксперимента, в которой справа у меня двое дискутирующих, несущих разные онтологические полагания, а слева, собственно говоря, вот эта вот инстанция оформления опыта. При этом есть целый слой дискуссий, которые развернуты в диалогах Галилея. Верхний уровень – это теологические дискуссии. Собственно, в диалогах теологических дискуссий нет. Из теологических дискуссий своего времени Галилей берет те положения, на которые он опирается, и в которых, в общем, они как спорящие согласны. То, что эти дискуссии важны, можно видеть из ряда фрагментов, которые, знаете, как такие завязочки там появляются, как некоторые отсылки, как то, на чем, собственно говоря, спорящие согласны, на чем они стоят.

Следующий слой дискуссий, которые они ведут, это дискуссии о природе. В центре у меня изображено, собственно говоря, то, в чем принципиальное основание позиций одного и другого спорящего. Для перипатетической школы основания позиций лежат, собственно говоря, в аристотелевском понимании природы и соответствующих началах движения, физики, учения «О небе» и так далее. А для Галилея это вот это решение относительно того, что природа – это доступная познанию область мира. Второе – это онтологизация геометрии, и здесь Галилей делает ход, который, собственно говоря, начинает разрешать вот эту проблему сущности математических объектов, потому что он говорит следующее: ребята, да если природа – это божественный замысел, то бог же, божественный интеллект, он же в каком-то языке и в каких-то средствах формулировал свой замысел, и эти средства – это геометрия. И в этом смысле геометрические построения, если мы что-то… потому и нужно все оформлять в геометрических оформлениях, что это и есть прохождение к божественной истине. Путь прохождения к божественной истине.

И третье – это единство божественного замысла, которое дальше вырастает в тезис о материальном единстве мира. То есть когда мы говорим, что замысел божественный един, и в этом смысле нет никакой земли несовершенной, совершенного неба, – на самом деле, все подчинено одним законам. И если мы работаем в средствах геометрии, мы всегда будем приходить к некоторым правильным выводам.

Другой слой – это дискуссия о средствах и описаниях, ну и инструментах построения знаний. Здесь, с одной стороны, разворачивается аристотелевская логика, родовидовые различия и силлогизмы, а с другой стороны, Галилей делает следующий ход. Используя те достижения инженерии и естествоиспытательства, которые были в уподоблении реальных вещей математическим объектам, он, собственно говоря, берет это за основу и втягивает в онтологические разработки вот эти идеальные конструкции. То есть он создает заместителей реальных предметов. Идеальные заместители идеальных предметов, выраженные средствами геометрии. Ну, то есть точка с массой, идеально гладкая поверхность и идеально твердая, идеально упругая нить и так далее. И в этом смысле создает такой мир интеллигибельных тел, которые выступают, с одной стороны, заместителями тел реальных, а с другой стороны, по отношению к которым всегда известно и можно создать такие условия, при которых реальные тела могут быть уподоблены вот этим идеальным телам.

Что при этом происходит? При этом аристотелевская аргументация может теперь относиться как к реальным телам, так и к идеальным. Но как только она начинает относиться к идеальным телам, там появляется возможность совершенно другой игры, она оказывается в совершенно другом контексте, где начинают выползать различные противоречия, недоработки, нестыковки, с которыми, собственно говоря (дальше я скажу), начинает работать Галилей.

Дальше идет слой дискуссии о механическом движении, где они, собственно говоря, дискутируют по отношению к аристотелевским построениям относительно того, а насколько они описывают как бы вот окружающую сферу явлений.

Дальше, собственно, дискуссия о явлениях. Причем дискуссия о явлениях – это дискуссия по поводу конкретных, если угодно, событий.

И наконец, в самом нижнем слое находится собственно опытное действие. И в чем, собственно говоря, фишка, которую делает Галилей? Он утверждает следующее, что вообще-то, для того чтобы пройти к божественной истине, к божественному замыслу, мы должны природу или фрагмент исследуемой природы поместить в некоторые специально созданные условия.

Эти условия создаются целым рядом принципов, которые он вводит. Мы должны изолировать этот фрагмент от всех остальных фрагментов, а точнее, мы должны изолировать исследуемый процесс от всех остальных процессов и исследовать именно его, то есть если мы занимаемся изучением механического движения, значит, надо изолировать механическое движение и ни с чем больше не иметь дела. Это принцип пустоты, который у него берется из предположения о том, что если уж господь позволил нам знать свой замысел, значит, он фактически позволил нам в мысли воспроизвести акт творения. И эксперимент становится созданием условий, в которых человеку дано локально и мысленно воспроизвести акт творения. Отсюда у него берется пустота и требование того, чтобы все, что изучалось, происходило в пустоте. И техническое создание условий. То есть жестко заданные, в какие условия мы помещаем тела, для того чтобы что-то определить.

А перипатетическая школа продолжает двигаться в созерцании, но созерцание становится некоторым внутренним элементом той конструкции, которую вводит Галилей, когда начинает разворачивать опытное действие. И в этом смысле персонаж, который в «Диалогах» представляет перипатетическую школу, то есть Симпличио, он все время оказывается внутри действия Галилея. И игра дальше разворачивается на следующем.

То есть, по существу, что делает Галилей? Он делает опыт конструктивно задаваемым. То, что, в общем, и до него хорошо знали, и то, что описывал Фома Аквинский, что вообще-то, конечно же, опыт всегда нагружен некоторыми нашими представлениями, и чтобы получить опыт, это вот не просто чувственное восприятие, - мы всегда это восприятие пропускаем через некоторые мыслительные понятия и представления, которые наработаны, и только через это мы, собственно говоря, его и оформляем. Галилей начинает играть со следующим: если я ввожу некоторые новые идеальные конструкции, то я создаю такие условия – и должен найти такие условия – в которых эти идеальные конструкции создадут опыт. То есть, по существу, реализуются. И только тогда я могу утверждать, что эти идеальные конструкции истинны и соответствуют божественному замыслу.

Причем задача, которую он решает, следующая. В «Диалогах» почти нигде нет всякого бросания тела и так далее. То есть, собственно, совсем нет. Галилей исходит из того, что вообще-то весь тот опыт, который был накоплен инженерией, вот эти вот недо-знания, которые не помещены в трансляцию и тому подобное, должны быть осмыслены как онтологически необходимые. А точнее, вот тот опыт, который может быть переконструирован и переосмыслен как онтологически необходимый, то есть выведен в рассуждение, потому что когда я беру вот эти идеальные конструкции, понимая, в каких условиях я могу их реализовать и создать, и на них проигрываю мыслительно некоторый процесс движения, то выводы, которые я отсюда сделал, будут истинны. И опыт, который я фактически получу мыслительно, будет всегда совпадать с тем опытом, который я получу, если я эти условия реализую. И даже в реализацию выходить необязательно.

И в этом смысле он постоянно демонстрирует, там есть масса фрагментов, где вот они обсуждают. Ему говорят: надо бы поставить опыт. Он говорит: ну да, надо бы поставить опыт. Но, знаете, я вам сейчас и без опыта покажу, и вы сразу согласитесь, что вот ровно так и будет: что в пустоте тела будут падать с одинаковым ускорением, что тело, падающее вертикально вниз и скользящее по наклонной плоскости, в конце будет иметь одинаковую скорость, и так далее и так далее и так далее. И не надо стоять с часами и это все измерять – все это можно получить путем правильных геометрических построений.

И наконец, есть вот у меня слева, собственно говоря, колонка, которая связана вот с этой вот инстанцией оформления опыта и помещения его в трансляцию. Этот персонаж Сагредо, который может опираться только на опыт, он, первое, руководствуется некоторыми принципами. Один – это то, что все должно быть опытно, опираться на опыт. Второе – это то, что опыт должен быть операционально понятен, то есть понятно, как этот опыт получить. И третье – это практичность.

И дальше игра фактически разворачивается следующим образом. Вот смотрите: в тот момент, когда я принял онтологические гипотезы относительно того, что природа есть божественный замысел, и этот замысел написан в языке геометрии, - у Галилея это большая метафора, много где повторяющаяся, о том, что природа – это вторая книга (а первая – это Библия), написанная на языке геометрии, - в этот момент я получаю фактически онтологическую санкцию и уверенность в том, что, когда я прибегаю к геометрическим построениям, я попадаю в этот замысел. И я сами геометрические построения начинаю формировать, опираясь на эти принципы. А в тот момент, когда я в этих геометрических построениях с пониманием того, при каких условиях я этим геометрическим построениям могу уподобить реальные тела, провожу некоторые вычисления или расчеты и получаю результат, я понимаю, что я попал в истину.

И дискуссия строится следующим образом. Фактически идет систематический, последовательный пересмотр Аристотелева учения. Идет просто вот по конкретным пунктам. Дискуссия идет по всем слоям, и в каждом слое каждый раз дискуссия начинается с того, что они выясняют, с чем они согласны, с чем не согласны. Установив вот эту границу согласия/несогласия, они начинают сдвигаться по отношению к строго определенному вопросу. В тот момент, когда они начинают спорить по строго определенному вопросу, каждый аргумент из аристотелевской физики и метафизики помещается в другой контекст, связанный с оперированием вот с этими геометрическими идеальными заместителями реальных тел.

И в этот момент появляется возможность нескольких ходов. Иногда выясняется, что и Аристотель (и очень часто выясняется), и геометрические построения позволяют сделать одни и те же выводы. Но аристотелевская логика позволяет сделать эти выводы за 10-15 страниц, а геометрические построения и расчет – за один абзац. И естественно, что инстанция, которая ответственна в этом смысле за принятие опыта, принятие аргументации, она всегда примет это, потому что рамка практичности, которую она несет, она просто ей подскажет. Это же, грубо говоря. А дальше же это нужно использовать в решении конкретных задач. А еще ведь эти рассуждения перипатетические – это же рафинирование еще и рассуждения, это вот вся эта аналитика, сложнейшая силлогистика Аристотеля, которой надо долго и много учиться. Геометрии, конечно, тоже долго и много надо учиться, но она наглядна, понятна, ее, в общем, образованные люди знают. И в этом смысле сразу же начинает… То есть они как бы согласились, а эффективнее структура расчета, предлагаемая Галилеем.

Или другой вариант. Выясняется, что то, что описывает Аристотель, оказывается некоторым частным случаем, и когда мы начинаем это рассматривать на этих идеальных поверхностях, телах и так далее, когда выясняется, что, да, иногда происходит так, но только в очень определенных условиях, а в более широком контексте так не происходит.

В третьем случае начинает выясняться, что когда мы начинаем пересматривать аристотелевские положения и некоторые явления с использованием идеализации, идеальных тем, то из аристотелевского учения начинают выползать нестыковки и противоречия, которые были, в общем, незаметны до тех пор, пока они были изложены вот в таком внутреннем контексте силлогистики. И эти противоречия оказываются настолько сложными, что, в общем, перипатетическая школа не в состоянии с ними справиться, и они просто уходят.

И в этом смысле запускается машина такого постепенного, пошагового пересмотра аристотелевской картины мира. И, рассматривая одно явление за другим, начинает постепенно переформировываться вся конструкция и одновременно задаваться совершенно другие принципы, основанные на другом понимании, нежели аристотелевское понимание природы, на другом языке и на других принципах.

И еще одно замечание. При этом у Галилея нет ни моделей, ни того, что мы бы назвали идеальным объектом. Потому что вы видите(?), что у него есть объект, и объектом является фактически само явление, по отношению к которому формируется опыт. То есть вот если мы изучаем, как бросают тела в пустоте, то вот это и есть объект. И дискутируем про это. И знание фактически начинает выполнять функцию прямой проекции онтологии в практическое действие. Потому что, смотрите, что происходит. Мы ввели новую знаковую форму вот в этих идеализациях. То есть вот эти вот геометрические построения. И эти геометрические построения, с одной стороны, удерживают ту операциональную составляющую, которая применяется в естествоиспытательстве и инженерии, они сразу построены по онтологическим принципам, и в этом смысле они онтологически санкционированы, то есть имеют отношение к божественной воле, а значит, истинны. И третье – мы через них, мы за ними понимаем, как протекает при определенных заданных условиях реальный процесс. В результате мы получаем, с одной стороны, некоторое описание, а с другой стороны, знание того, как мы это описание получили. И как оно вписано в онтологию, в этом смысле – в новую онтологию природы.

И поэтому знание, которое формируется в эксперименте, это всегда рефлексивное, двойное знание. То есть это всегда знание и знание о знании. Потому что я знаю, как устроен некоторый физический процесс, и я знаю, как я построил это знание, на каких онтологических принципах, и какое место оно занимает в онтологии. Что, собственно, и приводит к тому, что весь корпус того опыта, который был накоплен инженерией, и вот таких протознаний, то есть знаний-предписаний, по отношению к которым у нас нет онтологической уверенности, начинает просеиваться через это сито, и остаются те, по отношению к которым удалось построить такие конструкции, которые можно реализовать, а можно промыслить, как оно будет происходить, и весь этот опыт получить и без всяких в этом смысле действий по реализации.

И это, собственно говоря, и создает то решение вот этого эпистемологического разрыва, с которым работал Галилей, поскольку у него получается в этом смысле выстроенная картина – от верхнего уровня соответствующих теологических решений и полаганий к полаганию природы и того, что такое природа, и как она устроена, и на каких принципах ее нужно мыслить. И дальше соответствующие конструкции знания, которые мы знаем как построенные, и объекты, которые мы знаем как вписанные в… Ну, объекты – я имею в виду объекты, вот которые стоят за изучаемыми явлениями.

Единственное, что появляется у Галилея, и то, что дальше служит таким намеком на дальнейшее разворачивание, вернее, то, что произошло дальше в науке, - у него появляется некоторая типология движения. Ну, в противовес, отличающаяся от аристотелевской. То есть у него появляется равномерное прямолинейное движение, ускоренное движение, вращательное движение, движение по окружности – то, что уже дальше, у Ньютона, вырастет в соответствующие идеальные объекты. Но у Галилея знание – это прямая проекция онтологии в практическое действие.

Ну и, собственно, это я сейчас проговорил выводы по данному разделу. Значит, еще раз. Эксперимент создавался как механизм развертывания онтологии природы и порождения онтологически фундированных знаний. Механизмом порождения было построение нового опыта, который конструктивно задавался за счет задания и рассуждения в идеализациях, имеющих в основе своей геометрические построения. Знание в эксперименте – это проекция онтологии в практическую деятельность, и в этом смысле всегда рефлексивно, всегда знание о знании.

Теперь что происходит дальше? Это уже дальше такие большие прыжки. Фактически Галилей в этом смысле, то, что он делал, - это достройка и перестройка теологической онтологии с учетом тех достижений опытных наук, которые к его времени сложились. Дальше происходит несколько сдвигов.

Первый сдвиг, который понятен, - это сдвиг английских эмпиристов и Ньютона. Ньютон в отличие от Галилея предполагает, что не бог первопричина всего происходящего. Это ему не нужно. Он приписывает богу инженерную позицию. И онтологическая дискуссия времен Ньютона уже центрируется не на вопросе о природе, а на вопросе о законосообразности природы и законосообразности всех накопленных к его времени эмпирических знаний. Поэтому Ньютон кладет в основу утверждение о том, что природа законосообразна, то есть в ней есть законы. Это выводит его к необходимости построения соответствующих идеальных объектов, которым, собственно говоря, приписываются законы. Знания усложняются, то есть они становятся не двухслойными, а трехслойными, поскольку теперь мы от онтологии должны перейти к объекту, а от объекта, собственно, к конкретному явлению. Появляются все эти – математический маятник и так далее. А бог как бы выносится за скобки. Ну, то есть вот он сотворил мир, заложил законы, и дальше мир живет по этим законам. Сам по себе. То есть бог не вмешивается.

И окончательное устранение бога из онтологии материального мира происходит где-то к XIX веку, когда фактически на его место кладется закон сохранения энергии. Потому что в тот момент, когда… У Галилея энергии нет вообще. У Ньютона энергия и сохранение энергии – это следствие его уравнений. А когда в XIX веке, когда уже открыта теплота, электричество, магнетизм, механическое движение, Джоуль и ряд других исследователей ставят эксперименты, обнаруживающие, что связь между механическим движением, выделяемой за счет трения при этом движении теплотой и электрическим током, который идет в замыкаемой или размыкаемой при этом цепи, которая соединена с грузом, который поднимает катушку, катушка в магните, и поэтому замкнули цепь – там еще ток, и выясняется, что ток, выделяемая теплота, скорость движения груза связаны устойчивыми соотношениями, и что-то сохраняется, и что-то только переходит из одной формы в другую, - вот ровно в этот момент вводится закон сохранения энергии, и полностью уже исчезает необходимость предположений о некоторой божественной санкции, то есть наличии божественного замысла. И эксперимент в этом смысле и наука утрачивают связи с исходной теологической онтологией, а, в общем, становятся основанием онтологии материального мира, уже начинающей претендовать (не буду в детали вдаваться) и на некоторую предельность(?).

При этом, естественно, как только мы отказываемся от божественного замысла, сделанного в одном языке, у нас сохраняется энергия, у нас появляются множественные языки описания, мы в этот момент вынуждены вводить модели, то есть соответствующие знаковые конструкции, которые изображают, с одной стороны, материал, в котором проявляется объект, с другой стороны, сам объект, и, в общем, замещают объект тогда, когда мы не можем с ним непосредственно оперировать. Происходит следующее усложнение всей, собственно говоря, конструкции.

И наконец, на следующем шаге – это уже современная конструкция науки, это когда уже доказывается теорема Нётер, и выясняется, что все законы сохранения связаны с тем или иным принципом симметрии. И, в общем, в основу такого понимания материального мира кладутся принципы симметрии, когда мы видим, что, в общем, основной принцип мышления и организации мышления и постижения мира – это точно установить, с какими симметриями мы имеем дело, как и чем они нарушаются, и это позволяет, в общем, дальше проходить к соответствующим математическим построениям и моделям, идеальным объектам. Всё.



Каталог: projects -> jointly -> school
school -> Эрнст Кассирер философия классических форм том Мифологическое мышление
school -> Социальное конструирование реальности
school -> Категория процесса в деятельностном подходе
school -> Политическая теология
school -> Федор(?). …скорее всего из такой работы группа пришла к выводу, что из трех схем именно схема новых знаний является той, которая востребует методологического положения(?), а две других, соответственно, не востребуют
school -> …значит, сколько у меня еще, чтобы… Потому что я боюсь… а еще вопросы ведь


Достарыңызбен бөлісу:
  1   2   3   4


©kzref.org 2019
әкімшілігінің қараңыз

    Басты бет