Эрнст Кассирер философия классических форм том Мифологическое мышление


Часть IV Диалектика мифологическогосознания



жүктеу 4.41 Mb.
бет19/21
Дата29.08.2018
өлшемі4.41 Mb.
түріУказатель
1   ...   13   14   15   16   17   18   19   20   21

Часть IV

Диалектика мифологическогосознания


Предшествующее рассмотрение было попыткой, согласно общей задаче «Философии символических форм», представить миф как единую энергию духа: как замкнутую форму восприятия, утверждающуюся во всем многообразии объективного материала представлений. Исходя из этого, мы попытались выявить основные категории мифологического мышления: не то чтобы речь шла о застывших, раз и навсегда определенных схемах духа, но мы попытались опознать в них определенные изначальные направления формообразующей деятельности. Это должно было позволить увидеть за необозримым изобилием мифологических фигур единую творящую силу и закон, по которому эта сила действует. Однако миф не был бы подлинно духовной формой, если бы это его единство было всего лишь непротиворечивой простотой устройства. Развертывание его основной формы и ее проявление во все новых мотивах и персонажах происходит в мифе не так, как это имеет место в простом природном процессе, — по образу и подобию спокойного роста изначально имеющегося и заранее сформированного зародыша, нуждающегося лишь в определенных внешних условиях, чтобы начать развитие и превратиться в четко обозначенное явление. Отдельные ступени его развития не просто следуют одна за другой, а противостоят друг другу, часто в резком противоречии. Продвижение заключается не в том, что определенные основные черты, некоторые духовные особенности более ранних ступеней только развиваются и дополняются, а в том, что они отрицаются, более того — просто уничтожаются. И эта диалектика может быть продемонстрирована не только на преобразовании содержания мифологического сознания, но она господствует и в его «внутренней форме». И функция мифологического творчества как таковая также подчинена ей и внутренне преобразована ею. Эта функция не может проявиться иначе, нежели через последовательное порождение все новых образов — как объективных выражений внутреннего и внешнего универсума, каким он предстает перед взором мифа. Однако, двигаясь по этому пути, она достигает поворотной точки, точки возврата — того пункта, где закон, которому она подчиняется, становится для нее проблемой. Разумеется, на первый взгляд это может показаться странным: ведь «наивное» мифологическое сознание счи-

245


тают обычно не способным на подобную дифференциацию. И в самом деле, речь здесь не идет о сознательной теоретической рефлексии, с чьей помощью миф мог бы сам себя осмыслить и обратиться против своих собственных основ и предпосылок. Решающий момент заключается больше в том, что он и в этом обратном движении все еще продолжает оставаться в своих пределах. Он не просто выходит за пределы своей сферы, он не переходит к совершенно другому «принципу» — но, полностью заполняя свою сферу, он в конце концов оказывается перед необходимостью разорвать ее. Это завершение, в то же самое время являющееся преодолением, следует из позиции, которую миф занимает по отношению к своему собственному миру образов. Он не может выразиться и раскрыться иначе, нежели через этот мир — однако чем дальше он продвигается, тем больше само это проявление становится для него чем-то внешним, не полностью адекватным его собственной воле к выражению. Здесь заключено основание конфликта, постепенно проявляющегося все резче и раскалывающего мифологическое сознание изнутри, тем не менее именно в этом расколе и раскрываются в то же время его первоосновы и его глубина.

Позитивистская философия истории и культуры, основанная прежде всего Контом, принимает последовательное развитие духа, в котором человечество постепенно возводится от «примитивных» фаз сознания к теоретическому познанию, а тем самым и к совершенному духовному овладению действительностью. От воображаемых явлений, фантастических представлений и поверий, наполняющих и отличающих ранние фазы, путь все более определенно ведет к научному постижению действительности как действительности чистых «фактов». Здесь всякая субъективная примесь духа должна быть отброшена — здесь человек стоит перед самой действительностью, которая теперь являет себя тем, что она есть, в то время как до того он видел ее лишь через обманчивую призму собственных чувств и желаний, а также собственных образов и представлений. Согласно Конту, это развитие проходит три основные стадии: «теологическую», «метафизическую» и «позитивную». В первой субъективные желания и представления человека преобразуются им в демонов и божества, во второй — в абстрактные понятия, пока, наконец, в последней фазе не осуществляется ясное разделение «внутреннего» и «внешнего» и самоограничение данными фактами внутреннего и внешнего опыта. Таким образом, в этой теории мифологически-религиозное сознание постепенно вытесняется и преодолевается чуждой ему и внешней по отношению к нему силой. При достижении более высокой ступени более низкая становится, согласно позитивистской схеме, бесполезной, так что ее содержание обречено на отмирание. Известно, однако, что сам Конт не осуществил это следствие и что его философия завершилась не только системой позитивного знания, но и позитивистской религией, более того — позитивистским культом. Запоздалое признание, полученное таким образом религией и культом, представляет собой черту, характерную и значимую не только для духовного развития самого



246

Конта — в нем опосредованно выражено признание фактического недостатка позитивистской конструкции истории. Схема трех ступеней, закон «trois états» Конта не дает возможности чисто имманентной оценки достижений мифологически-религиозного сознания. Цель, к которой оно стремится, в этом случае оказывается за пределами его самого, в принципиально ином. Тем самым, однако, за пределами рассмотрения оказываются собственно отличительные свойства и чисто внутренняя подвижность мифологически-религиозного духа. Они по-настоящему проявляются только тогда, когда можно показать, что мифологическое и религиозное заключают в самих себе собственный «источник движения» — что они, от первых начал и до своих высших достижений, определяются собственными движущими силами и питаются из своих источников. Даже там, где они выходят далеко за пределы этих первоначал, они не полностью отрываются от родной почвы. Их позиции не переходят резко и неожиданно в отрицание — скорее можно показать, что уже в пределах их самих всякий предпринимаемый ими шаг является в некотором роде амбивалентным. Постоянному возведению мифологического мира образов соответствует постоянное стремление выйти за его пределы — однако таким образом, что и утверждение, и отрицание принадлежат в равной степени самой форме мифологически-религиозного сознания и сливаются в нем в единый неделимый акт. Процесс уничтожения оказывается, при более глубоком анализе, процессом самоутверждения, который, в свою очередь, может осуществляться лишь благодаря процессу уничтожения: только оба вместе в постоянном взаимодействии они раскрывают истинную сущность и истинное содержание мифологически-религиозной формы.

Мы выделили в развитии форм языка три стадии, обозначив их как стадии мимического, аналогического и символического выражения. Первая из них характеризуется тем, что в ней между языковым «знаком» и содержанием созерцания, с ним соотносимым, еще не существует подлинного напряжения, оба скорее переходят друг в друга и стремятся покрыть друг друга. Знак, будучи мимическим знаком, пытается непосредственно передать содержание в своей форме, так сказать, вобрать его в себя, абсорбировать. Лишь постепенно возникает дистанция, нарастающее различие: именно благодаря ей оказывается достижимым характерный феномен речи, разделение звука и значения1. Лишь после осуществления этого разделения конституируется сфера языкового «смысла» как таковая. В своих первоистоках слово еще принадлежит чистой сфере наличного бытия: вместо значения в нем воспринимается скорее собственное субстанциальное бытие и собственная субстанциальная сила. Оно не указывает на некоторое вещное содержание, а становится на его место; оно становится своего рода «пра-вещью», первоосновой, силой, вторгающейся в содержательные процессы и их каузальные связи2. Для того, чтобы уловить символическую функцию и тем самым чистую идеальность слова, требуется отрешение от этого первого взгляда на язык. Сказанное о язы-

247


ковом знаке в равной мере относится и к знаку письма. Письменный знак также не сразу воспринимается как таковой, а рассматривается как часть предметного мира, в некотором роде как квинтэссенция всех заключенных в нем сил. Всякая письменность начинается как мимический знак, как пиктограмма, при этом картинка поначалу еще не несет в себе характера означивания или сообщения. Она просто выступает вместо самого предмета, она замещает его и представляет его. Письмо в своем первом проявлении и первичных формах также принадлежит магической сфере. Оно служит магическому овладению или магической защите: знак, которым припечатывается предмет, втягивает его в сферу собственного воздействия и ограждает его от постороннего влияния. Эта цель достигается тем более успешно, чем больше письмо походит на то, что оно должно представлять, — то есть чем больше оно носит характер чисто предметного письма. Поэтому задолго до того как письменный знак начинает восприниматься как выражение предмета, он вызывает трепет как субстанциальное средоточие сил, от него исходящих, как своего рода демонический двойник предмета3. Лишь когда этот магический аффект начинает ослабевать, взгляд обращается от реального к идеальному, от предметного к функциональному. Из непосредственного рисуночного письма развивается слоговое и затем фонетическое письмо, в котором изначальная идеограмма, пиктографический знак становится чисто смысловым знаком, символом.

То же самое соотношение мы обнаруживаем в мире мифологических образов. Мифологический образ при своем первом появлении также совсем не осознается как образ, как духовное выражение. Он скорее настолько прочно вплавлен в созерцание вещественного мира, «объективной» действительности и объективных событий, что представляется его составной частью. Поэтому и здесь изначально отсутствует какое-либо разделение реального и идеального, области «наличного бытия» и «значения». Переход из одной области в другую осуществляется постоянно, не только в представлении или веровании, но и в поступках человека4. У истоков мифологических действий и в этом случае оказывается мимическое действие, которое никак не обладает лишь «эстетическим», театральным смыслом. Танцор, появляющийся в маске бога или демона, не просто подражает богу или демону, а принимает их натуру, превращается в них и сливается с ними. Это никак не чисто изобразительное действие, пустое представление, здесь нет просто мыслимого, представляемого или «мнимого», которое не было бы одновременно и действительным и действенным. Однако по мере постепенного развития мифологического миросозерцания и здесь намечается разделение, и именно это разделение служит подлинным началом специфически-ре/шгмозного сознания. Содержание религиозного сознания, чем глубже мы пытаемся проследить его истоки, тем меньше поддается отделению от мифологического сознания. Оба настолько переплетены и сочленены, что ни в чем не представляется возможным разделить их и противопоставить друг другу. Если попы-

248

таться выделить из религиозного содержания веры мифологические элементы, то останется религия не в ее действительном, объективно-историческом проявлении, а лишь ее призрачный силуэт, пустая абстракция. Тем не менее, несмотря на это неразрывное переплетение содержания мифа и религии, форма у них не одна и та же. И своеобразие религизной формы проявляется в изменении отношения сознания к мифологическому миру образов. Оно не может обойтись без этого мира, не может непосредственно отринуть его от себя, однако теперь он постепенно, через посредство религиозной постановки вопросов, приобретает новый смысл. Новая идеальность, новое духовное «измерение», открываемое благодаря религии, не только придает мифологическому измененное «значение», но и впервые вводит противопоставление «значения» и «наличного бытия» в область мифа. Религия осуществляет сечение, чуждое мифу как таковому: пользуясь чувственными образами и знаками, она одновременно сознает, что именно они собой представляют, — средства выражения, которые при манифестации определенного смысла с необходимостью остаются позади него, которые «указывают» на этот смысл, никогда его полностью не охватывая и не исчерпывая.



Каждая религия в своем развитии достигает точки, где она должна перенести этот «кризис», где она должна оторваться от своего мифологического основания, своей мифологической почвы. Однако способ этого отрыва у разных религий оказывается различным — и в этом-то и проявляется их историческое и духовное своеобразие. И при этом постоянно оказывается, что религия, устанавливая новые отношения с мифологическим миром образов, тем самым одновременно вступает в новые отношения с «действительностью» как целым, с совокупностью эмпирического наличного бытия. Она не может осуществлять свойственную ей критику этого мира, не включая в него одновременно действительное наличное бытие. Ибо поскольку здесь еще не существует отрешенного «объективно» действительного в смысле аналитического теоретического познания, но представление о действительном словно вплавлено в мир мифологических представлений, чувств и верований, то и всякая иная позиция, которую сознание принимает по отношению к этому мифологическому миру, оказывает обратное воздействие на общее представление о наличном бытии вообще. Поэтому идеальность религиозного не только низводит целостность мифологических структурирующих принципов и сил на уровень бытия более низкого порядка, но и обращает эту форму отрицания также и против самих элементов чувственно-естественного наличного бытия.

Чтобы пояснить эту связь, мы обратимся к нескольким ярким примерам, к отдельным типичным позициям, занимаемым религиозной мыслью в ее борьбе против своих собственных мифологических оснований и первоистоков. Поистине классическим примером того великого перелома и отречения, которые при этом происходят, навсегда останется та форма религиозного сознания, что доминирует в пророческих книгах Ветхого Завета. Весь нравственно-религиозный пафос



249

пророков фокусируется в этой одной точке. Он опирается на силу и уверенность религиозной воли, живущей в пророках, — воли, воздымающей их над созерцанием данности, простого наличного бытия. Это наличное бытие обречено на гибель, когда возникнет новый мир, мир мессианического будущего. Пророческий мир, зримый лишь в религиозной идее, не может быть уловлен никаким изображением, всегда ориентированным на чувственную наличность и неотделимым от нее. Поэтому запрет почитания зримого образа, запрет создания отображения или подобия того, что находится вверху на небе или внизу на земле, того, что в воде или под землей, приобретает в сознании пророков совершенно новый смысл и совершенно новую силу: он становится подлинной основой самого этого сознания. Получается так, словно теперь одним махом образовался разрыв, не известный «наивному» мифологическому сознанию. Мир представлений политеизма, основное «языческое» воззрение, против которого борются пророки, свободно от обвинения в почитании простого «отображения» божественного постольку, поскольку для него вообще не существует различия между «прообразом» и «отображением» как такового. Этот мир представлений еще обладает в образах божественного, им самим порождаемым, непосредственно самим божественным — именно потому, что он никогда не воспринимает их как всего лишь знаки, но как конкретно-чувственные откровения. Поэтому критика этого воззрения пророками основана, если подходит к этому чисто формально, на petitio principii: она приписывает ему взгляд, которого у него самого нет, но который только и порождается новым отношением, новой точкой зрения, откуда оно теперь и рассматривается. С яростным рвением ополчается Исайя против нелепицы, когда человек почитает как нечто божественное свое собственное создание, нечто, произведенное, как он знает, его собственными слабыми силами. «Кто сделал бога и вылил идола, не приносящего никакой пользы?.. Кузнец делает из железа топор, и работает на угольях, молотами обделывает его... Плотник, выбрав дерево, протягивает по нему линию, остроконечным орудием делает на нем очертание... Часть дерева сожигает в огне... А из остатков того же делает бога, идола своего, поклоняется ему, повергается перед ним, и молится ему, и говорит: "спаси меня; ибо ты бог мой". Не знают и не разумеют они: Он закрыл глаза их, чтобы не видели, и сердца их, чтобы не разумели. И не возьмет он этого к своему сердцу, и нет у него столько знания и смысла, чтобы сказать: "половину его я сжег в огне... а из остатка его сделаю ли я мерзость? Буду ли поклоняться куску дерева?"» (Ис. 44, 10—19). Как видно, мифологическому сознанию здесь вменяется новое, чуждое ему напряжение, противоречие, которого оно как такового не знает и не понимает, и делается это затем, чтобы подорвать его изнутри и уничтожить. Однако истинно позитивный момент заключается не в самом этом подрыве, а в духовном моменте, служащем ему исходной точкой: он заключается в возвращении в «сердце» религиозного, в силу чего теперь образный мир мифа предстает чисто внешним и чисто вещным. Поскольку согласно

250


основам пророческого мирвоззрения между богом и человеком не может быть иного отношения кроме духовно-нравственного отношения «Я» и «Ты», — поэтому отныне всё, не принадлежащее этому фундаментальному отношению, оказывается лишенным религиозной ценности. В тот момент, когда религиозная функция, открыв чисто внутренний мир, отвращается от мира внешнего, от мира природного наличного бытия, это самое наличное бытие теряет свою, так сказать, душу, оказывается низведенным до уровня мертвой «вещи». А тем самым всякий образ, изображение, заимствованное из этой сферы, становится уже не выражением, как прежде, а прямой противоположностью духовного и божественного. Чувственный образ и вся сфера мира чувственных явлений оказываются лишенными подлинного «смысла»: ибо только этим путем возможно углубление, осуществляемое в мышлении и вере пророков чистой религиозной субъективностью, которая уже не поддается отображению ни в чем вещном.

Иной путь перехода из сферы бытия в сферу подлинного религиозного смысла, от образного к безобразному выбрала религия иранского парсизма. Уже Геродот отмечает в своем описании персидской веры в качестве ее существенного момента, что у персов не принято сооружать статуи, храмы и алтари и что персы рассматривали как глупость такие действия других народов, поскольку не считали, как греки, будто боги внешне подобны любям5. Здесь действительно обнаруживается та же основная этико-религиозная тенденция, что и у пророков, ибо как и бог пророков, так и Ахура Мазда, персидский бог-творец, не характеризуется иными предикатами, кроме предикатов чистого бытия и нравственного добра. Однако на этом основании в Иране возникло иное отношение как к природе, так и ко всему конкретно-предметному бытию. Почитание, оказываемое религией Заратуштры отдельным природным стихиям и силам, известно. Ее забота об огне и воде, тот трепет, с каким они оберегаются от осквернения, и строгость, с какой такое осквернение карается подобно тяжелейшим нравственным проступкам, доказывают, что узы, связывающие религию с природой, все еще остались не разорванными. Однако и здесь обнаруживается иное отношение, поскольку вместо чисто догматического и ритуального действия внимание обращается к религиозным мотивам, лежащим в его основании. В персидской религии природные стихии почитаются не ради них самих, а в силу того места, которое они занимают в великом этико-религиозном споре, в борьбе доброго и злого духа за мировое господство — отсюда и подлинная значимость стихий. В этой борьбе у всякого природного наличного бытия есть своя позиция и своя определенная задача. Подобно тому как человек должен определиться, приняв сторону одной из противоборствующих сил, так и отдельные природные силы занимают место на той или этой стороне — они служат либо делу сохранения миропорядка, либо его разрушению и уничтожению. Именно эта их функция, а не чисто физический облик и физическая сила, наделяет их соответствующей религиозной санкцией. Так что природа в данном случае не должна быть вы-



251

ведена за пределы божественного, поскольку в ней самой — при том что она никогда не может пониматься как непосредственное отображение божественного бытия — все же присутствует прямая соотнесенность с божественной волей и ее конечной целью. Она либо враждебно противостоит этой воле — и тогда опускается до уровня чистого демонизма, — либо выступает как союзник этой воли. Природа сама по себе не является ни доброй, ни злой, ни «божественной», ни «демонической» — это религиозное сознание делает ее такой, поскольку оно рассматривает ее содержательные элементы не просто как элементы и факторы бытия, а как факторы культуры, включая их тем самым в круг, очерченный этически-религиозным взглядом на мир. Они входят в «небесные воинства», которыми Ормузд командует в борьбе против Ахримана, и в этом качестве оказываются сами достойными почитания. В эту область достойного почитания (область «язатов») входят огонь и вода, как условия всякой культуры, всякого человеческого порядка и благонравия. Это превращение их чисто природного содержания в определенное теологическое содержание особенно ясно выражается в том, что развитая теологическая система персидской религии тщательно стремится снять индифферентность по отношению к добру и злу, свойственную, как представляется, всему чисто природному, — например, утверждая, что вредное или смертельное воздействие, исходящее от огня и воды, присущи не им самим, а являются в высшей степени опосредованными6. Это опять-таки ясно показывает, что чисто мифологические элементы, изначально лежащие в основе иранской религии, как и любой другой, не просто вытесняются, а последовательно преобразуются в своем значении. Отсюда следует примечательное взаимопроникновение, своеобразная корреляция и координация природных и духовных сил, вещно-конкретного бытия и абстрактной динамики. В некоторых местах Авесты огонь и «благая мысль» (Boxy Мана) непосредственно соседствуют как добрые силы. Когда злой дух напал на творение доброго духа, — говорится в Авесте, — Boxy Мана и огонь выступили навстречу ему, чтобы защитить творение, и одолели его, так что он уже не мог препятствовать течению рек и росту растений7. Это взаимопроникновение и взаимный переход абстрактного и образного составляют существенную и специфическую черту персидского вероучения. Высшее божество хотя и мыслится здесь в духе монотеизма — поскольку оно в конце концов одолеет и уничтожит своего противника — однако оно, в то же время, является лишь вершиной иерархической пирамиды, включающей в себя как природные, так и чисто духовные силы. В первую очередь ему подчиняются шесть «бессмертных святых» (амеша спента), чьи имена («благая мысль», «лучшая истина» и т.д.) несут на себе ясный отпечаток абстрактной нравственности; за ними следуют язаты, ангелы религии маздеизма, в которых персонифицируются, с одной стороны, нравственные силы, такие как правдивость, добропорядочность или послушание, а, с другой стороны, — природные стихии, такие как огонь и вода. Таким образом, здесь сама природа, через посредство среднего

252


понятия человеческой культуры, через понимание культурного порядка как религиозного миропорядка, приобретает двойственный и религиозно-расщепленный смысл. Ибо она хотя и сохраняется в пределах определенного круга, однако, чтобы сохраниться в нем, одновременно должна быть уничтожена, т.е. лишена своей чисто вещно-материальной определенности и, в силу соотнесенности с противопоставлением добра и зла, помещена в совершенно иную плоскость рассмотрения.

Язык религии обладает для обозначения этих тонких и порой неуловимых переходов религиозного сознания реальности своеобразным средством, недоступным понятийному языку логики и чистого теоретического познания. Для этого познания между «действительностью» и «кажимостью», между «бытием» и «не-бытием» нет никакого опосредующего звена. Здесь действует альтернатива Парменида, выбор: 'εστίν ή ουκ 'έστ\.ν. Однако в пределах религиозной сферы, по крайней мере в той точке, где она начинает обособляться от сферы чисто мифологического, эта альтернатива не является неизбежной и безусловной. Когда религия отрицает некоторые мифологические фигуры, до того владевшие сознанием, и отторгает их от себя, это отрицание все же не означает, что они просто превращаются в ничто. Мифологические порождения никоим образом не теряют всего своего содержания и всей своей силы и после их преодоления. Напротив, они продолжают существовать — как низшие демонические существа, которые в сравнении с божественным представляются ничтожными, и все же и после того как они в этом смысле оказываются распознанными как «кажимость», все еще вызывают страх как субстанциальная, в некотором смысле существенная кажимость. Развитие религиозного языка характерным образом документирует этот процесс развития религиозного сознания. Так, например, в языке Авесты древнее имя арийского бога света и неба претерпело существенное изменение значения: deivos или devas превратился в daeva — этим именем называются злые духи, демоны из свиты Ахримана. На этом примере видно, как в силу того, что религиозная мысль поднимается над элементарным уровнем мифологического обожествления природы, все, что принадлежит этому уровню, снабжается, так сказать, иным знаком: плюс меняется на минус8. Но, несмотря на это, получив иной знак, мифологическое порождение все же продолжает существовать. Демонический мир, мир Ахримана — это мир обмана, кажимости и нереального. Подобно тому как Ормазда поддерживают в его борьбе Аша, истина и справедливость, Ахриман является властелином царства лжи, более того, в некоторых местах он отождествляется с ней. И это значит не только то, что он использует ложь и притворство как оружие, но и то, что он и сам объективно оказывается заключенным в круге кажимости и неправды. Он слеп — и эта слепота, это не-знание и направляют его на бой с Ормаздом, несущем ему погибель (и Ормазд это знает). Таким образом, он в конечном итоге и погибнет от своей неправды, однако эта гибель произойдет не сразу, а лишь в «конце времен», тогда как в



253

период, на который приходится человеческая история и развитие человеческой культуры, во «время борьбы», он противостоит своей властью Ормазду. Правда, религиозное сознание пророков Израиля и здесь идет на один шаг дальше: оно пытается доказать, что мир низших демонических сил — абсолютное ничто, ничто, которому не соответствует никакая, пусть даже опосредованная «реальность», ни в представлении, ни в верованиях, ни в аффекте страха. «Ибо уставы народов, — говорится у Иеремии о богах язычников, — пустота... Не бойтесь их, ибо они не могут причинить зла, но и добра делать не в силах... Это — совершенная пустота, дело заблуждения; во время посещения их они исчезнут» (Иер. 10, 3—15). Новая божественная жизнь, провозглашаемая при этом, не может проявить себя иначе, чем объявив все противоположное просто ирреальным, наваждением. Однако и в этом случае столь радикально жесткое разграничение — удел лишь подлинных религиозных гениев, великих одиночек, в то время как общее религиозное развитие идет иным путем. Здесь образы мифологической фантазии то и дело всплывают, даже после того как утратили подлинную жизнь, превратившись в чистый мир видений и теней. Как в мифологических повериях о душе мертвец еще существует и действует в виде тени, так и мифологический мир образов еще долго подтверждает свою силу, хотя именем религиозной истины им отказано в бытии и сущности9. И здесь, так же как и в развитии всех «символических форм», свет и тень связаны друг с другом. Свет проявляется лишь на фоне тени, которую он отбрасывает: чисто «интеллигибельное» находит свою противоположность в чувственном, однако эта противоположность в то же время образует его необходимый коррелят.

Третьим великим примером того, как в ходе развития религиозной мысли и религиозной спекуляции мифологический мир постепенно сходит на нет, и как этот процесс перебрасывается с мифологических фигур на структуры элши/шческм-чувственного наличного бытия, является учение Упанишад. Оно также достигает своей конечной и высшей цели на пути отрицания, которое становится для него в некотором роде основной религиозной категорией. Единственное имя, единственное обозначение, в конечном итоге остающееся для асболюта, — само отрицание. Сущее — это Атман, именуемый: нет-нет, и выше этого отрицания, выше «этого нет» не существует более ничего10. И последним шагом на этом пути является перенос того же процесса отрицания с объекта на субъект, осуществленный буддизмом. В пророчески-монотеистической религии взаимоотношения Я и бога проявляются тем чище и энергичнее, чем яснее религиозная мысль и религиозный аффект отстраняется от всего чисто вещного. У освобождения от образа и от предметности образа нет иной цели, нежели ясное и четкое обозначение этого взаимоотношения. Поэтому в нем отрицание находит свою прочную границу: оно оставляет нетронутым средоточие ре-лигизного отношения, личность и ее самосознание. Чем дальше продвигается исчезновение предметности, чем меньше она представляется достаточным и адекватным выражением божественного, тем яснее

254


проявляется новая форма творчества — творчество воли и поступка. Однако буддизм и здесь преодолевает эту последнюю преграду: для него форма «Я» оказывается столь же случайной и внешней, как и какая-нибудь чисто вещная форма. Ибо его религиозная «истина» стремится не только превзойти мир вещей, но и мир желания и действия. В деятельности и желании для него заключено именно то, что постоянно удерживает человека в круговороте становления, приковывает его к «колесу рождений». Действие (карма) — это то, что определяет путь человека в непрестанной череде рождений и что поэтому становится для него неиссякающим источником страданий. Поэтому истинное освобождение находится не только по ту сторону вещей, но и прежде всего по ту сторону деяния и вожделения. Для того, кто достиг освобождения, изчезает не только противопоставление Я и мира, но и противопоставление Я и Ты — для него и личность представляет уже больше не ядро, а только оболочку, последний остаток сферы конечного и образного. У нее нет постоянства, собственной «субстанциальности» — она живет и существует лишь в своей непосредственной актуальности, а это значит в появлении и исчезновении, в возникновении и исчезновении разнообразных, все новых элементов наличного бытия. И Я, даже как духовное Я, тем самым также принадлежит миру эфемерных и преходящих порождений, миру сансары, чья конечная причина заключается в незнании11. «Подобно обезьяне, блуждающей в лесу, которая хватает один сук и бросает его, чтобы схватить следующий, так же постоянно, день и ночь возникает и исчезает то, что называется духом, или мышлением, или познанием». Таким образом, личность, самость не более чем имя, даваемое нами комплексу преходящих элементов содержания наличного бытия: это так же, как слово «повозка» обозначает лишь совокупность ярма и кузова, оглобель и колес, но не некое параллельно этому существующее нечто. «Сущности здесь нет». В этом выводе опять-таки особенно ярко и ясно выражается одно всеобщее направление религиозного мышления. Для этого мышления характерно, что всякое бытие, как вещей, так и Я, как внутреннего, так и внешнего мира, обладает весом и значением лишь постольку, поскольку соотносится с религиозным процессом и его средоточием. Это последнее и есть в сущности единственно реальное: в то время как все прочее либо вообще ничтожно, либо обладает, будучи моментом в этом процессе, лишь производным бытием, бытием второго разряда. В зависимости от того, какой конкретный вид принимает представление о религиозном процессе в отдельных исторически засвидетельствованных религиях, в зависимости от того, как расставлены в них религиозные ценностные акценты, они выделяют различные элементы и их, выражаясь языком Платона, «отмечают печатью бытия». Религия действия с необходимостью действует при этом иначе, чем религия страдания; религия культуры — иначе, чем чистая религия природы. «Сущими» для религиозного созерцания и умонастроения оказываются в конечном счете лишь те элементы содержания, которые получают свет от своего собственного центра, в то

255


время как все прочее, что индифферентно по отношению к центральной религиозной альтернативе, то, что άδίάφορον, растворяется во тьме ничто. Для буддизма в эту область ничто уходят и Я, индивидуум и индивидуальная «душа», поскольку они не вписываются в его вариант основной религиозной проблемы. Ибо хотя по своему существенному содержанию и цели буддизм и является чистой религией избавления, однако избавление, которое он ищет, — это не избавление индивидуального Я, но избавление от индивидуального Я. То, что мы называем душой, что мы называем личностью, само не является здесь реальностью, а представляет собой лишь последнюю, наименее поддающуюся разоблачению и преодолению иллюзию, в которую нас ловит эмпирическое, привязанное к «образу и имени» представление. Кто полностью преодолел эту область образов и имен, для того потеряло силу и наваждение самостоятельной индивидуальности. А вместе с субстанциальной душой должен исчезнуть и ее религиозный коррелят, и отображение — субстанциальное божество. Будда не отрицал божеств народной религии, однако они для него всего лишь отдельные существа, как и все единичное подверженные закону исчезновения. Поскольку они сами заключены в круговорот становления и тем самым страдания, они не могут оказать помощь, принести избавления от страданий. Так буддизм становится воплощением типа «атеистической религии»: не в том смысле, что он отрицает наличное бытие богов, а в гораздо более глубоком и радикальном смысле, в том смысле, что это наличное бытие иррелевантно и лишено значения в отношении его центральной, основной проблемы. Однако попытка на этом основании вообще лишить его звания религии и вместо этого объявить его лишь практическим нравственным учением означает произвольное сужение понятия религии. Ибо не содержание учения, а лишь его форма может решить вопрос о подведении учения под это понятие: утверждение не определенного бытия, а определенного «порядка», специфического смысла — вот что характеризует некоторое учение как религию. Любой элемент бытия — и как раз буддизм является одним из наиболее значимых примеров этого — может быть подвергнут отрицанию, лишь бы была при этом сохранена общая функция религиозного «смыслообра-зования». Здесь акт религиозного «синтеза» устремляется в направлении, в котором в конечном счете регистрируется и подвергается определенному истолкованию лишь само событие, в то время как любой предполагаемый субстрат этого события все больше и больше растворяется, пока не погружается полностью в ничто.

Христианство в своем общем развитии также ведет эту борьбу — борьбу за подобающее и свойственное ему определение религиозной «реальности». Отделение от мифологического мира образов проходит в этом случае столь мучительно, поскольку определенные мифологические представления настолько глубоко въелись в его собственное учение, в состав его догматики, что не могут быть из него удалены без угрозы для самого состава. На это историческое обстоятельство ссылался Шеллинг, чтобы сделать из него вывод, что «естественная рели-



256

гая» является необходимой предпосылкой всякой «религии откровения». «Ведь откровение не творит для себя тот материал, в котором действует, оно находит его, материал, независим от него. Формальное значение откровения состоит в том, чтобы преодолеть чисто естественную, несвободную религию, но именно поэтому откровение заключает в себе эту последнюю: так начало снимающее заключает в себе снимаемое... Если допустимо видеть в язычестве искажение откровенных истин, то никак уж нельзя запретить видеть в христианстве поправленное, поставленное на место язычество... Ведь родство того и другого, мифологии и откровения, сказалось уже в общности их внешних судеб: как мифологию, так и откровение пытались — совершенно одинаково различая в них форму и содержание, сущность и оболочку, приспособленную ко времени, — подвергнуть рационализации, т.е. сводить к смыслу разумному или казавшемуся разумным большинству. Однако если исторгнуть языческое, то у христианства будет отнята вся его реальность»12·81*. Сказанное здесь Шеллингом получило подтверждение в последующих исследованиях по истории религии в таком объеме, какой он сам вряд ли мог предполагать. Сегодня на основании этих исследований можно утверждать, что едва ли существует какая-либо черта христианского мира верований и представлений, едва ли какой-либо символ или сравнение, не поддающиеся сопоставлению с какой-либо соответствующей мифологически-языческой параллелью13. Вся история догматики, ее развитие от первых шагов до Лютера и Цвингли демонстрируют нам постоянную борьбу между историческим изначальным смыслом «символов», согласно которому они еще полностью предстают как «таинства» и «мистерии», и их производным, чисто «духовным» смыслом. И здесь «идеальное» лишь постепенно, напряженным трудом высвобождается из сферы вещного, реально-действительного. В особенности крещение и евхаристия поначалу понимались и оценивались еще полностью в том реальном смысле, согласно непосредственному воздействию, им свойственному. «Символическое, — замечает Гарнак относительно раннего христианства, — следует представлять себе применительно к тому времени не как противоположность объективному, реальному, а как таинственное, идущее от бога (μυστέριον), которому противостоит естественное, профанически-ясное»14. В подобном понимании отражается различие, восходящее к самым ранним корням мифологического мышления15. И именно в этой ограниченности христианства заключается значительная часть его исторической силы. Оно, возможно, потерпело бы поражение в соперничестве с восточными религиями за мировое господство, характерном для конца античности, если бы не эта мифологическая «заземленность», сохранявшаяся, несмотря на все попытки преобразований. Эта связь может быть продемонстрирована и доказана вплоть до малейших деталей на различных элементах литургии16. Так что и в этом случае новая религиозная тенденция, отличающая христианство, новое смыслообразование, выражающееся в требовании μετάνοια, не может выразиться и утвердиться непосредственно, новая форма, напротив, не имеет иной возможности прояв-

257


ления и обретения зрелости, кроме как в мифологическом материале, игрющем при этом роль своего рода историко-психологической «данности». Развитие «догматики» постоянно определяется обоими этими рядами условий: ибо всякая догма — не что иное, как оправа, которой обрамляется чистый религиозный смысл, когда его пытаются высказать как представление и бытие.

И в этом случае именно мистика предпринимает попытку добраться до чистого смысла религии как таковой, независимо от какой-либо примеси «инакости» эмпирически-чувственного наличного бытия и чувственного мира образов и представлений. В ней проявляется чистая динамика религиозного чувства, стремящаяся отринуть и расторгнуть косную и внешнюю данность. Отношения человека с богом находят адекватное выражение не в образном языке эмпирического или мифологического созерцания и не в орбите «фактического» наличного бытия и эмпирически-реальных событий. Лишь если Я полностью выходит из этой сферы, если оно возвращается в свою сущность и в свои основания, соприкасаясь в них с простой сущностью бога, без посредства образа — лишь тогда ему открывается чистая истина и проникновенность этих отношений. Соответственно, мистика сбрасывает с себя как мифологические, так и исторические элементы содержания веры. Она стремится к преодолению догматики, поскольку и в догматике, даже если она предстает в чисто интеллектуальной формулировке, момент образности продолжает оставаться доминирующим. Ибо всякая догматика действует путем выделения и ограничения: она пытается претворить в определенность представления и его жестко структурированных «произведений» то, что может быть схвачено и осмыслено лишь в динамике религиозной жизни. Тем самым образ и догмат, «конкретное» и «абстрактное» выражение религиозного, оказываются, с точки зрения мистики, на одной линии. Вочеловечение бога уже больше не следует рассматривать как факт, будь то мифологический, будь то исторический: оно понимается как процесс, постоянно осуществляемый заново в человеческом сознании. При этом происходит не последующее объединение двух существующих самостоятельно противоположных «натур», а из единства религиозной связи, которая является для мистики единственно известной и исконной данностью, выступает двойственность элементов этой связи. «Отец рождает своего сына, — говорится у Майстера Экхарта, — беспрестанно, и я скажу даже больше: он рождает не только меня, своего сына, он рождает меня для себя и себя для меня»17. Эта фундаментальная идея полярности, стремящейся раствориться в чистой корреляции, но, тем не менее, вынужденной сохраниться как полярность, определяет характер и путь христианской мистики. Этот путь ознаменован методом опять-таки «негативного богословия», который последовательно проходит по всем «категориям» созерцания и мышления. Чтобы постичь божественное, следует прежде отринуть все условия конечного и эмпирического бытия, «где», «когда» и «что». К богу — согласно Эк-харту и Сузо — не приложима характеристика «где»: он «линия окруж-



258

ности, чья середина везде, а окрестности — нигде», в нем точно так же стерты все различия и противопоставления времени: прошлого, настоящего и будущего; его вечность — это присутствие сейчас, ничего не знающего о времени. Так что ему остается лишь «безымянное ничто», форма бесформенности. Христианская мистика также постоянно подвергается опасности, что это ничто, эта бесформенность поглотят как бытие, так и Я. Однако здесь остается последний предел, который она, в отличие от буддийской спекуляции, не преодолевает. Ибо в христианстве, где проблема индивидуального Я, проблема отдельной души находится в центре внимания, освобождение от Я может быть помыс-лено лишь как в то же самое время освобождение для Я. Поэтому даже там, где кажется, что Экхарт и Таулер приближаются к буддийской нирване, где они растворяют Я в боге, они стремятся сохранить за самим этим растворением, так сказать, его индивидуальную форму: остается точка, «искорка», знаменующая для Я это самое отречение от себя самого.

Здесь опять-таки с особой четкостью выявляется диалектика, пронизывающая все развитие мифологически-религиозного сознания. В качестве одной из основных черт мифологического образа мысли мы обнаружили его склонность переводить связь, устанавливаемую между двумя элементами, в отношение тождества. Желаемый синтез постоянно приводит к совпадению, к «конкреции» двух связываемых членов отношения18. И эта форма требования единства постоянно ощущается в религиозном чувстве и религиозной мысли, в том числе и там, где они перерастают свою мифологическую обусловленность. Лишь когда различие между богом и человеком исчезло, когда бог стал человеком, а человек — богом, цель избавления представляется достигнутой. В качестве подлинной и высшей цели уже в гностицизме считается непосредственное обожествление, апофеоз: τούτο εστί то αγαθόν τέλος τοις γνώσιν έσχηκόσι, θεωθηνοα (Poimandres. I, 22)19. Здесь мы находимся на границе, отделяющей мифологически-религиозный подход от философско-религиозного в строгом смысле. Философия религии мыслит единство бога и человека не столько как субстанциальное, сколько как подлинно синтетическое единство: единство различного. Поэтому для нее отделение остается необходимым моментом, условием осуществления самого единства. С классической четкостью это было высказано Платоном. В речи Диотимы в «Пире» связь между человеком и богом устанавливает Эрос, задача которого как великого посредника, состоит в том, чтобы передавать, толковать богам идущее от людей и людям — идущее от богов. Находясь между ними, он заполняет существующий между ними разрыв, так что через него происходит единение вселенной. «Не соприкасаясь с людьми, боги общаются и беседуют с ними только через посредство гениев — и наяву и во сне»20·82*. В этом отрицании «соприкосновения» бога и человека Платон как диалектик осуществляет резкое разделение, недоступное ни мифу, ни мистике. Место апофеоза, тождества человека и бога занимает теперь требование όμοίωσι,ς τω θεώ83*: требование, которое не

259


может быть выполнено иначе, нежели в деятельности человека, в постоянном продвижении в направлении блага, при том что само благо остается «по ту сторону бытия» (έπέκεινα της ουσίας). Здесь обозначена — при том что Платон не отвергает мифологический образ как таковой и, как кажется, очень тесно соприкасается содержательно с определенными фундаментальными мифологическими представлениями — новая форма мысли, принципиально переступающая границы мифа. Синопсис, общий взгляд, уже не ведет к συμπιώσις: он становится единством идеального воззрения, которое создается именно взаимосвязью, нерасторжимой корреляцией синтеза и анализа.

В противоположность этому религиозное сознание остается отмеченным тем, что в нем конфликт между чисто смысловым содержанием и образным выражением этого содержания никогда не затухает, а вновь разгорается в каждой фазе его развития. Идет постоянный поиск примирения этих полюсов, однако полного примирения не удается достигнуть никогда. В стремлении выйти за пределы мифологического мира образов и в неразрывном сочленении, неустранимой привязанности к этому самому миру заключается коренной момент самого религиозного процесса. Даже высшая духовная сублимация, доступная религии, не уничтожает этого противоречия: она лишь служит тому, чтобы все более ясно обнаруживать его и понимать его в его имманентной необходимости. Здесь опять само собой приходит на ум сравнение пути религии и пути языка. И это сравнение представляет собой не просто субъективную рефлексию, пытающуюся установить искусственную перемычку между далекими и чуждыми по своему содержанию духовными областями, поскольку мы ухватываем, благодаря этому сравнению, связь, к которой религиозную спекуляцию постоянно подводило ее собственное развитие и которую она пыталась каждый раз по-новому обозначить и определить своими понятийными и мыслительными средствами. То, что обыденному, «профанному» взгляду на мир представляется непосредственно данной действительностью «вещей», религиозное воззрение превращает в мир «знаков». Специфически-религиозный угол зрения прямо-таки определяется этим превращением. Все физическое и материальное, всякое наличное бытие и всякое событие становится притчей: телесно-образным выражением духовного. Наивный синкретизм «образа» и «вещи», имманентность обоих, существующие в мифологическом мышлении21, начинают отступать: на их месте все более четко и ясно формируется та форма «трансцендентности», с чьей помощью — в онтологическом ракурсе — выражается новое разделение, которое религиозное сознание отныне испытало в себе самом. Уже ни одна вещь и ни одно событие не означает просто самого себя, а стали указанием на нечто «иное», «потустороннее». В этом строгом разделении бытия, являющегося «прообразом» и «отраженным образом», религиозное сознание впервые достигает свойственной ему и своеобразной идеальности — и одновременно оно соприкасается с фундаментальной мыслью, которую философское мышление последовательно разрабатывает, двигаясь



260

совершенно иными путями и действуя при наличии иных предпосылок. В своей исторической действенности обе формы идеального могут теперь непосредственно вступить во взаимодействие. Когда Платон утверждает, что идея блага находится «по ту сторону бытия», и когда он сравнивает ее с солнцем, на которое человеческий глаз не может взглянуть прямо, а которое он может рассматривать лишь в его отражении, в отблеске на воде, то он создает тем самым типичное и устойчивое средство выражения и для языка религиозных форм. В истории христианства развитие этого средства выражения, его совершенствование и религиозное углубление может быть прослежено от Нового Завета до догматических и мистических спекуляций Средневековья и далее, вплоть до философии религии восемнадцатого и девятнадцатого веков. От апостола Павла до Экхарта и Таулера, а от них до Гамана и Якоби ведет непрерывная цепь религиозной мысли. И то и дело проблема религии смыкается при этом — в силу решающего опосредующего понятия знака — с проблемой языка. «Говоря начистоту, — пишет Гаман Лафатеру, — все мое христианство — это вкус к знаку, а также к элементарным стихиям воды, хлеба, вина. Здесь изобилие для голода и жажды — изобилие, которое не просто как закон отбрасывает тень будущих благ, a αυτήν την εικόνα των πραγμάτων, поскольку они могут быть представлены, сделаны зримыми и наглядными через отражение в загадке; ибо TéXemv находится в потустороннем мире»22. Подобно тому как для мистического взгляда Экхарта все твари суть не что иное, как «слова, произнесенные богом»23, здесь также все творение, все как естественные, так и духовно-исторические события становятся постоянной речью творца к твари через тварь. «Ибо один день говорит это другому, и одна ночь возвещает другой. Их призыв пересекает все края вплоть до края света, и в каждом наречии слышится их голос»24. Благодаря Якоби, который пытался в своем мышлении объединить основные элементы метафизически-символического мирсозерцания Гамана с элементами кантианства, мы знаем, как раскрывающаяся здесь объективная связь преобразуется в субъективную, в психологически-трансцендентальную. Язык и религия соотнесены и самым интимным образом сочленены друг с другом потому, что произрастают из одного и того же духовного корня: они представляют собой не что иное, как различные способности человеческой души постигать сверхчувственное чувственным образом, чувственное — сверхчувственным. Весь «разум» человека как пассивное «восприятие» зависит от помощи чувственного. Так что между человеческим духом и сущностью вещей всегда и с необходимостью в качестве опосредующего звена включен мир образов и знаков. «Всегда есть что-нибудь между нами и истинной сущностью: чувство, образ и слово. Мы повсюду видим лишь скрытое, но как скрытое мы видим и ощущаем одно и то же. Увиденному, уловленному чувством мы придаем в качестве знака слово, живое слово. В этом достоинство слова. Само оно не есть откровение; однако оно несет откровение, оно закрепляет его и помогает распространению закрепленного... Без этого дара непосред-

261


ственного откровения и истолкования употребление речи никогда не нашло бы места среди людей. С этим даром весь род человеческий разом изобрел язык в самом начале... Каждое племя создало себе собственный язык; ни одно племя не понимает другого, однако все говорят — все говорят, потому что все, пусть и не в равной мере, но в сходной, вместе с разумом восприняли дар понимать, познавать внутреннее по внешнему, сокровенное по откровению, невидимое по видимому»25.

Если, таким образом, как философия религии, так и философия языка указывают на точку, где обе они пересекаются и где как язык, так и религия объединяются в одном едином посреднике — духовном «смысле», то для философии символических форм это порождает новую проблему. Для нее, конечно, речь не может идти о том, чтобы растворить специфическое отличие языка и религии в некоем изначальном единстве — независимо от того, понимается ли оно субъективно или объективно, определяется ли оно как единство божественного происхождения вещей или как единство «разума», как единство человеческого духа. Ибо ее вопрос направлен не на общность происхождения, а на общность структуры. Она не ищет скрытое общее основание языка и религии, а должна задаться вопросом, нельзя ли обнаружить между ними, при том что это вполне самостоятельные и своебразные образования, единство функции. Если подобное единство имеется, то искать его следует не где-нибудь, а как раз в основной направленности самого символического выражения, во внутреннем правиле, согласно которому оно развивается. При анализе языка мы попытались проследить, как слово и звук, прежде чем была постигнута их чисто символическая функция, проходят ряд промежуточных ступеней, где они еще словно колеблются между миром «вещей» и миром «значений». Звук полагает, что может «означить» предметное содержание, на которое он нацелен, лишь уподобившись ему каким-либо образом, вступая с ним в отношения непосредственного «сходства» или опосредованного «соответствия». Знак должен каким-либо образом сливаться с вещным миром, должен стать с ним одного рода, чтобы служить его выражением. Религиозное выражение в том виде, в каком оно проявляется изначально, также характеризуется своей непосредственной близостью к чувственному наличному бытию. Оно также не смогло бы проникнуть в бытие и задержаться в нем, если бы не цеплялось подобным образом за чувственно-вещное. Правда, не существует никакого, пусть даже самого «примитивного», выражения религиозного духа, где бы, как и в языковом звуке, уже не наметилась тенденция к разделению, будущему «кризису», который будет в нем осуществляться. Ибо даже в самых элементарных порождениях религиозного всегда осуществляется разграничение мира «священного» и мира «профанного». Однако это разграничение двух миров не исключает постоянного перехода между ними, сквозного взаимодействия, как и сплошного обоюдного уподобления. Более того, сила священного как раз в том и проявляется, что оно с неограниченной, непосредственно-чувственной мощью овладевает любым отдельным физическим налич-



262

ным бытием и всяким частным физическим событием — всегда готовое к тому, чтобы ворваться в него и использовать его как инструмент для собственных целей. Так что здесь все, даже самые частные, случайные, чувственно-единичные вещи в то же время обладают магически-религиозным «значением», более того, именно эта единичность и случайность становится отличительным признаком, благодаря которому вещь или процесс оказываются изъятыми из сферы обычного и перенесенными в сферу священного. Техника магии и жертвоприношения пытается прочертить через это хитросплетение «случайностей» определенные четкие линии, пытается внести в него определенное членение и своего рода «систематический» порядок. Так, например, авгур при наблюдении за полетом птиц делит небо на населенные определенными божествами и подвластные им участки, которые заранее известны ему как священные участки и имеют свои имена. Однако все-таки и за пределами подобных жестких схем, демонстрирующих первый опыт «обобщения», каждое совершенно изолированное и единичное явление в любой момент может быть наделено функцией приметы. Все что угодно из того, что существует и происходит, принадлежит в то же время магически-религиозному комплексу, комплексу значений и предзнаменований. Так что все чувственное бытие именно в чувственной непосредственности одновременно является «знаком» и «чудесным знамением»: ведь на этой ступени созерцания и то и другое еще с необходимостью связано вместе и представляет собой лишь разные выражения одной и той же ситуации. Единичное становится знаком и чудом, как только оно воспринимается не просто в своем пространственно-временном существовании, а как значимое выражение, как проявление демонических или божественных сил. Таким образом, знак в этом случае, как фундаментальная религиозная форма, вступает в отношение со всем и все превращает в себя — однако одновременно по этой же причине сам он входит в целое чувственно-конкретного бытия и сливается с ним в теснейшем единстве.

Однако подобно тому как язык в своем духовном развитии определен тем, что цепляется за чувственное и в то же время стремится вырваться за его пределы, выходя из узких рамок «мимического», — так и в сфере религиозного проявляется то же характерное противоречие. И здесь переход не происходит непосредственно — между двумя полюсами имеется некая срединная позиция духа. Чувственное и духовное уже никоим образом не совпадают в ней, однако все же постоянно указывают друг на друга. Они находятся друг с другом в состянии «аналогии», благодаря которому они оказываются как соотнесенными друг с другом, так и отделенными друг от друга. В религиозном мышлении это отношение всегда появляется там, где резкая черта разделяет мир чувственного и сверхчувственного, духовного и телесного, — где, однако, оба мира обретают свое конкретное религиозное оформление именно благодаря тому, что отражаются друг в друге. Поэтому «аналогия» постоянно наделена типичными чертами «аллегории»: ведь всякое религиозное «понимание» действительности проистекает не из

263


нее самой, а обусловлено тем и стремится к тому, чтобы она была соотнесена с некоторым «другим» и познана в этом «другом» соответственно своему смыслу. Прежде всего средневековое мышление предоставляет возможность рассмотреть этот поступательный духовный процесс аллегоризации. Все действительное теряет в нем свое непосредственное значение бытия в той мере, в какой оно подчиняется специфически-религиозному «смыслообразованию». Его физический состав оказывается всего лишь оболочкой и маской, за которой скрывается его спиритуальный смысл. Этот смысл и сделует толковать — четырьмя видами толкования, различающимися в средневековых источниках и именующихся историческим, аллегорическим, тропологичес-ким и аналогическим толкованием. Если в первом определенное событие рассматривается в его чисто эмпирической фактичности, то лишь три следующие вскрывают его подлинное содержание, его эти-ко-метафизическое значение. Еще Данте сохранил в неизменном виде это представление Средневековья, на которое опирается не только его теология, но и не в меньшей степени его поэтика26. В этой новой форме аллегорезы осуществился новый «угол зрения», новое соотношение далекого и близкого. Теперь религиозный дух может погружаться в действительность, в единичное и фактическое, не будучи захваченным ими, ибо то, что он видит в действительном, никогда не является этим действительным в его непосредственности, а представляет собой трансцендентальный смысл, находящий в нем свое опосредованное отображение. Теперь напряжение между миром, которому принадлежит знак, и тем, что этим знаком выражется, достигло нового размаха и интенсивности, а тем самым возросла и осознанность знака. На первой ступени рассмотрения знаки и обозначаемое ими находятся в некотором роде на одной плоскости: одна чувственная «вещь», одно эмпирическое событие указывает на другое и служит его приметой и предзнаменованием. Здесь же, напротив, уже не существует подобного прямого отношения, есть лишь отношение, опосредованное рефлексией. Форма «тропологического» мышления преобразует все наличное бытие в некий троп, в метафору — однако истолкование этой метафоры нуждается в своеобразном искусстве религиозной «герменевтики», которую средневековое мышление пытается упорядочить посредством твердых правил.

Чтобы установить эти правила и довести их до реализации, требуется все же одна точка, где мир духовного трансцендентного «смысла» и мир эмпирической действительности соприкасаются, несмотря на их внутреннее различие и внутреннюю противоположность, — более того, где происходит их непосредственное взаимопроникновение. Всякое аллегорически-тропологическое толкование завязано на фундаментальной проблеме спасения, а тем самым — на исторической действительности спасителя, образующей твердую центральную точку опоры. Всякое временное становление, всякое естественное событие и всякий человеческий поступок озаряются лишь этим источником: они образуют осмысленный космос, становясь необходимым зве-



264

ном в религиозном «плане спасения», его целенаправленными элементами. И от этого единого духовного центра постепенно расширяется круг толкования. Высший, «аналогический» смысл некоторого пассажа в тексте или определенного события оказывается найденным, как только удается обнаружить в них указание на сверхъестественное или на его непосредственное историческое проявление, на церковь27. Как видно, любое даже самое продвинутое «духовное» истолкование, всякая спиритуализация естественного бытия оказываются в этом случае обусловленными предпосылкой и обратным мотивом, согласно которому сам логос сошел в мир чувственного, что он «воплотился» в нем во временной уникальности. Однако уже средневековая мистика противопоставляет этой форме аллегории иной, новый смысл основных символов христианского учения. Она растворяет временную уникальность в вечности; она удаляет из религиозного процесса все его чисто историческое содержание. Процесс спасения смещается обратно в глубины Я, в пучину души, где он осуществляется без какого-либо постороннего посредничества, в непосредственной корреляции Я с богом и бога с Я28. И здесь обнаруживается, насколько смысл всех основных религиозных понятий зависит от своеобразия и направления символики, живущей в них, — ибо новая ориентация этой символики, происходящая в мистике, придает теперь каждому отдельному понятию новое содержание и как бы новое звучание, новый оттенок. Все чувственное есть и будет знаком и притчей — однако в этом знаке уже нет ничего от «чуда», если видеть характерную особенность чуда в его особенности, в единичном частном откровении сверхчувственного. Отныне подлинное откровение не происходит ни в чем единичном, оно осуществляется в целом: в мире как целом, так же как и в человеческой душе как целом29.

Мы оказываемся тем самым перед представлением, полное развитие и оформление которого выходит за пределы религиозного мышления. Только в истории философского идеализма Нового времени это понимание символа, обозначившееся в мистицизме, получило рельефное интеллектуальное выражение. Лейбниц прямо подхватывает слова Экхарта, утверждающего, что всякое индивидуальное бытие — «след бога». «В нашем индвидуальном существе, — говорится в его сочинении "О подлинной мистической теологии", — заключена бесконечность, след, подобие всезнания и всемогущества бога». Исходя из этого и строится его «гармоническая» картина мира, покаящаяся не на какой-либо форме каузального воздействия, не на взаимодействии отдельных существ, а на их изначальном взаимном «соответствии». Каждая монада сама по себе представляет собой нечто вполне самостоятельное и законченное — однако именно в этом своеобразии и законченности она является живым «зеркалом универсума», который она отражает, соответственно своей особой точке зрения. Таким образом, здесь возникает своего рода символика, не исключающая мысли о сквозной и непреложной закономерности всякого бытия и события, более того, в сущности основанная на этой мысли. Знак окончатель-

265


но отбросил всякую частность и случайность, он стал чистым выражением всеобщего порядка. В системе универсальной гармонии больше нет «чудес»: однако сама гармония вполне знаменует постоянное и универсальное чудо, вбирая в себя и «абсорбируя» тем самым все частные случаи чуда31. Духовное уже не вторгается в чувственное, чтобы оставить в нем отдельное отображение или аналог, в котором оно являет себя, — теперь совокупность чувственного является подлинным полем откровения духовного. «Toute la nature, — пишет Лейбниц Бос-сюэ, — est pleine de miracles, mais de miracles de raison»32·84*. Таким образом, здесь достигается новый и своеобразный синтез «символического» и «рационального». Смысл мира открывается нам только в том случае, если мы возвышаемся до такой точки зрения, с которой мы можем рассматривать все бытие и все события одновременно как рациональные и символические — как и сама логика Лейбница через посредство идеи «универсального алфавита» теснейшим образом связана с его представлением о символическом и пропитана этим представлением. Свое продолжение, систематическое развитие и обоснование это представление получило в философии религии Нового времени, благодаря Шлейермахеру. Его «Речи о религии» подходят к проблеме именно в том виде, какой был придан ей Лейбницем. И именно в силу этой идеальной, принадлежащей области истории идей связи, проработанная Шлейермахером религия «универсума» перерастает форму простого натуралистского «пантеизма». Понимать все частное как составляющую целого, все ограниченное как отображение бесконечного — вот что такое, согласно Шлейермахеру, религия. Однако пространство и масса еще не составляют мира и тем самым не являются материей религии — искать в них бесконечность — это ребячество. «Что в самом деле трогает религиозное чувство во внешнем мире, это не его массы, а его законы». И именно эти законы заключают в себе также подлинный, действительно религиозный смысл чуда. «Что же такое чудо! — скажите мне, в каком языке... оно значит нечто иное, нежели знак, знамение? И, стало быть, все эти выражения высказывают не что иное, как непосредственную связь явления с бесконечным, с универсумом; но разве это исключает такую же непосредственную связь с конечным и природой? Чудо — это лишь религиозное наименование для случая, события; всякое событие, даже самое естественное, становится чудом, если оно только подходит для того, чтобы религиозный взгляд на него стал господствующим»33. Здесь мы оказываемся на противоположном полюсе того представления, согласно которому символическое — это объективно реальное, непосредственно произведенное богом, мистерия34. Ведь религиозная значимость события зависит теперь не от его содержания, а только от его формы: не его свойства и непосредственное происхождение придают ему характер символа, а тот духовный аспект, в каком его рассматривают, его «соотнесенность» с универсумом, которую он обретает в религиозном чувстве и религиозной мысли. В маятниковом колебании, в осцилляции между этими полюсами и заключается то движение религиозного духа, где только и

266


конституируется его собственная форма, не столько как покоящаяся структура, сколько как своеобразный способ структурирования. Здесь проявляется как корреляция «смысла» и «образа», так и конфликт между ними, глубоко укорененные в сущности символического, смыс-ло-образного выражения вообще. С одной стороны, уже низшее, наиболее примитивное мифологическое структурирование оказывается носителем смысла: ведь оно уже находится под знаком того изначального разделения, что вычленяет мир «священного» из мира «профан-ного» и разграничивает их. С другой стороны, даже высшая религиозная «истина» остается привязанной к чувственному наличному бытию — как бытию образов, так и бытию вещей. Ей постоянно приходится вновь и вновь погружаться в это наличное бытие — которое она, в соответствии со своей конечной «интеллигибельной» целью, стремится исторгнуть и отторгнуть, — поскольку только в нем она обретает свою форму выражения и тем самым конкретную действительность и действенность. Подобно тому как Платон говорит о понятиях, о мире теоретического познания, что разложение единого на множественное и схождение множественного в одно не имеет здесь ни начала, ни конца, но что оно всегда было, есть и будет «бессмертной и никогда не стареющей встречей» нашего мышления и речи, — так и взаимопроникновение и взаимооталкивание «смысла» и «образа» входит в число существенных условий религиозного. Если бы когда-нибудь место этого слияния и расхождения заняло чистое и полное равновесие, то тем самым было бы снято и внутреннее напряжение религии, на котором держится ее значение как «символической формы». Тем самым требование этого равновесия указывает на иную сферу. Лишь когда мы обратимся от мифологического мира образов и мира религиозного смысла к сфере искусства и художественного выражения, то столкновение, определяющее развитие религиозного сознания, окажется если и не снятым, то хотя бы в некотором смысле смягченным и умиротворенным. Ибо основную направленность эстетического характеризует именно то, что в нем образ, изображение остается признанным как таковое и чтобы выполнить свою функцию не должно отрекаться от себя и своего содержания. Миф всегда видит в образе одновременно часть субстанциальной действительности, самого вещного мира, наделенную теми же или более высокими силами, что и мир. Религиозное воззрение стремится от этого первого магического представления ко все более чистому одухотворению. И все-таки и оно обречено вновь и вновь оказываться в той точке, где вопрос о его смысловом и истинном содержании переходит в вопрос о действительности его предметов, где перед ним жестко и непреклонно возникает проблема «существования». Лишь эстетическое сознание действительно оставляет этот вопрос позади себя. Благодаря тому, что оно с самого начала предается чистому «наблюдению», разрабатывает форму созерцания в противовес всем формам воздействия, образы, которые порождаются этой деятельностью сознания, обретают чисто имманентную значимость. Они признают себя «кажимостью» в сопоставлении

267


с эмпирически-реальной действительностью вещей, однако эта «кажимость» обладает своей собственной истиной, потому что она обладает своей собственной закономерностью. В то же время в обращении к этой закономерности возникает новая свобода сознания: образ не оказывает теперь обратного влияния на духовное как нечто самостоятельно-вещное, а становится для него чистым выражением его собственной творческой силы.

Каталог: projects -> jointly -> school
school -> Социальное конструирование реальности
school -> «Эксперимент» на цикле стратегических игр по теме «Онтология». И общая программная установка это развернуть мыследеятельностную реконструкцию эксперимента как механизма онтологизации и объективации
school -> Категория процесса в деятельностном подходе
school -> Политическая теология
school -> Федор(?). …скорее всего из такой работы группа пришла к выводу, что из трех схем именно схема новых знаний является той, которая востребует методологического положения(?), а две других, соответственно, не востребуют
school -> …значит, сколько у меня еще, чтобы… Потому что я боюсь… а еще вопросы ведь


Достарыңызбен бөлісу:
1   ...   13   14   15   16   17   18   19   20   21


©kzref.org 2019
әкімшілігінің қараңыз

    Басты бет