Эрнст Кассирер философия классических форм том Мифологическое мышление


Введение Проблема возможности «философии мифологии»



жүктеу 4.41 Mb.
бет2/21
Дата29.08.2018
өлшемі4.41 Mb.
түріУказатель
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   21

Введение

Проблема возможности «философии мифологии»


1

Философский анализ содержания мифологического сознания и попытки теоретического осмысления и истолкования этого содержания восходят к первоистокам научной философии. Философия обращается к мифу и его образам раньше, чем к другим большим областям культуры. Это понятно и с исторической, и с систематической точки зрения: ведь лишь в полемике с мифологическим мышлением философии удается прийти к четкому пониманию своей собственной специфики и своей собственной задачи. Везде, где философия пытается обрести права как теоретическое миросозерцание и миропонимание, ей противостоит не столько сама непосредственная действительность явлений, сколько мифологическое восприятие и преображение этой действительности. Она обнаруживает «природу» не в том виде, который придает ей позднее — не без решающего участия самой философской рефлексии — развитая познавательная способность, все образы наличного бытия поначалу предстают перед ней словно окутанные атмосферой мифологического мышления и мифологической фантазии. Лишь благодаря последней они обретают свою форму и свой цвет, свое специфическое назначение. Задолго до того как мир явился сознанию в качестве совокупности эмпирических «вещей» и в качестве комплекса эмпирических «свойств», он был для него совокупностью мифологических сил и эффектов. И философский взгляд, как и своеобразный философский угол зрения, также не в состоянии непосредственно отделить понятие мира от его духовных первооснов и материнской почвы. Еще долгое время начальная философия сохраняет промежуточную, словно нерешительную позицию между мифологической и собственно философской трактовкой проблемы происхождения. В понятии, созданном ранней греческой философией для описания этой проблемы, понятии αρχή, эта двойственность выражается ярко и отчетливо. Оно обозначает границу между мифом и философией — однако такую границу, которая как таковая причастна обеим разделяемым с его помощью областям; оно представляет собой точку перехода и неразличения между мифологическим понятием начала и философским понятием «принципа». Чем дальше продвигается методологическое самоосознание философии и чем напряженнее оно пробива-



14

ется — начиная с элеатов — к «критике», κρίσι,ς, в пределах самого понятия бытия, тем отчетливее новый мир логоса, возникающий в это время и утверждающий себя как автономная структура, отделяется от мира мифологических сил и мифологических божественных персонажей. Однако если теперь оба мира больше не могут непосредственно сосуществовать, то по крайней мере предпринимается попытка утвердить один из них в качестве предварения другого и тем самым оправдать его. Такова основа «аллегорического» толкования мифов, входящего в основные факторы формирования античной науки. Если миф, противопоставленный новому понятию бытия и мира, к овладению которым приближается философское мышление, должен сохранить какое-либо существенное понятие, какую-либо, пусть даже только опосредованную «истину», то возможно это, как кажется, лишь благодаря тому, что в нем опознают намек на это самое понятие мира и его предвестие. Его образное содержание заключает и скрывает в себе рациональное познавательное содержание, и именно его рефлексия должна вылущить из скорлупы и раскрыть как подлинное ядро мифа. Поэтому данный метод толкования мифов постоянно применяется, начиная в особенности с пятого века, века греческого «Просвещения». Именно на этом методе обычно предпочитала оттачивать и проверять силу своего только что основанного «учения о мудрости» софистика. Миф понимается и «объясняется» путем переложения на понятийный язык популярной философии, путем его истолкования в качестве облачения будь то спекулятивной, будь то естественнонаучной, будь то этической истины. Не случайно именно тот греческий мыслитель, в чьих работах своеобразная творческая сила мифа еще остается непосредственно живой и действенной, резче всех противился этому взгляду, ведущему к полной нивелировке мифологического мира образов. Платон с ироническим чувством превосходства противостоит принятым в софистике и риторике опытам толкования мифов — они для него не более чем игра остроумия и столь же неуклюжая, сколь и натужная мудрость (αγροι,κος σοφία, «Федр» 229 D). Если Гёте как-то высказал похвалу о «простоте» взглядов Платона на природу, противопоставив их беспредельному многообразию, фрагментированности и запутанности современного естествознания, то ведь и отношение Платона к мифу обнаруживает ту же характерную черту. Ибо взор Платона и при рассмотрении мифологического мира никогда не останавливается на богатстве отдельных мотивов, но этот мир представляется ему замкнутым в себе целым, которое он соотносит с целым чистого познания, чтобы попеременно поверять одно другим. Философское «спасение» мифа, одновременно равнозначное его философскому упразднению, заключается теперь в том, что он понимается как одна из форм и ступеней самого знания — и притом как та, что с необходимостью соответствует определенной предметной области, являясь ее адекватным выражением. И для Платона миф таит в себе определенное понятийное содержание: ведь он является тем понятийным языком, в котором только и может выразиться мир становления. Не может быть никакого иного отображения,

15

кроме мифологического, для того, что не пребывает, а всегда «становится», для того, что застывает, подобно структурам логического и математического знания, в тождественной определенности, а в каждый следующий момент предстает иным. Как бы резко ни отделялась поэтому простая «вероятность» мифа от «истинности» строгой науки — тем не менее, благодаря этому разделению, помимо прочего, возникает методологическая связь между миром мифа и миром, обычно именуемым нами эмпирической «действительностью» явлений, действительностью «природы». Тем самым миф выходит за пределы любого чисто субстанциального значения; он мыслится при этом как определенная и необходимая на своем месте функция постижения мира. А тогда он может и в частном оказаться пригодным при построении Платоновой философии в качестве поистине творческого и плодотворного мотива. Правда, глубокое проникновение в суть, достигнутое при этом, не смогло надолго утвердиться в истории греческого мышления. Стоики, как и неоплатоники, снова возвращаются на старую дорогу спекулятивно-аллегорического толкования мифологии — а через них данное толкование стало наследием как Средневековья, так и Возрождения. Типическим представителем этого интеллектуального направления может считаться в данном случае именно тот мыслитель, который первым вернул учение Платона Возрождению: у Георгия Гемиста Плифона изложение учения об идеях настолько переплетается с его мифологически-аллегорическим богословием, что они сливаются в единое целое.



В противоположность тому объективирующему «гипостазированию», что претерпевают мифологические фигуры в неоплатоническом умозрении, в философии Нового времени и в этом моменте постепенно все более определенно обозначается поворот к «субъективному». Миф становится философской проблемой постольку, поскольку в нем выражается некоторая изначальная тенденция духа, некий самостоятельный образ структурирующей работы сознания. Где бы ни требовалась всеобъемлющая систематика духа, рассмотрение неотвратимо озирается на него. В этом смысле Джамбаттиста Вико стал как основателем новой философии языка, так и основателем принципиально новой философии мифологии. Подлинное всеобъемлющее понятие духа представляется ему в триединстве языка, искусства и мифа1. Однако полной систематической определенности и ясности эта мысль Вико достигает лишь в основах науки о духе, заложенных философией романтизма. Ведь и в этом случае романтическая поэзия и романтическая философия прокладывают друг другу путь: возможно, Шеллинг следовал именно духовному импульсу Гёльдерлина, когда в двадцатилетнем возрасте, составляя первый набросок системы объективного духа, выдвинул требование объединения «монотеизма разума» с «политеизмом воображения», требование «мифологии разума»2. Однако для осуществления этого требования философия абсолютного идеализма, как и во всех других случаях, не видит иного способа, кроме применения понятийных средств, созданных критическим учением Канта. Критический вопрос «происхождения», сформулированный

16

Кантом относительно теоретического, этического и эстетического суждения, был перенесен Шеллингом в область мифа и мифологического сознания. Как и у Канта, этот вопрос касается не психологии возникновения, а чистого качества и содержания. Отныне миф предстает, равно как и познание, нравственность и искусство, в качестве самостоятельного, замкнутого в себе «мира», который следует не поверять чужим, привнесенным извне мерилом ценности и реальности, а постигать в его имманентных структурных закономерностях. Любая попытка сделать этот мир «понятным», усматривая в нем лишь нечто опосредующее, лишь оболочку для чего-то другого, отвергается теперь победоносным, раз и навсегда решающим вопрос доказательством. Подобно Гердеру в философии языка, Шеллинг преодолевает в философии мифологии аллегорический принцип — подобно Гердеру он возвращается от мнимого объяснения с помощью аллегории к фундаментальной проблеме символического выражения. Аллегорическое толкование мира мифов он заменяет на «тавтегорическое» — т.е. толкование, принимающее мифологические фигуры в качестве автономных порождений духа, которые должны быть поняты из самих себя, поняты, исходя из специфического принципа порождения смысла и образа. Мимо этого принципа проходят в равной мере — как подробно показывается в лекциях Шеллинга, служащих введением в «философию мифологии», — как эвгемеристическое толкование, превращающее миф в историю, так и физикалистская интерпретация, представляющая его чем-то вроде первобытного объяснения природы. Они не передают своеобразия реальности, которую представляет миф для сознания, напротив, они отбрасывают и отрицают ее. Что же касается истинного умозрения, то его направление прямо-таки противоположно направлению подобного растворяющего анализа. Оно стремится не к разложению на составляющие, а к синтетическому пониманию; оно возвращается к предельному позитивному элементу духа и жизни. И миф следует понимать также как подобный совершенно позитивный элемент. Его философское постижение начинается с открытия, что и он никоим образом не обретается в совершенно «выдуманном», «вымышленном» мире, но что ему подобает свой собственный вид необходимости и тем самым, в соответствии с понятием предмета идеалистической философии, свой собственный вид реальности. Лишь там, где может быть засвидетельствована подобного рода необходимость, есть место разуму, а с ним и философии. То, что не выходит за рамки случайного и акциден-циального, не смогло бы составить для нее даже предмет постановки вопроса — ведь в чистой пустоте, в области, не несущей в самой себе сущностной истины, философии, то есть учению о сущности, не на что опереться. Правда, ничто не кажется на первый взгляд вещами столь несовместимыми, как истина и мифология — и потому ничто не кажется столь противоположным, как философия и мифология. «Однако в самом противоречии заключены определенное требование, определенный призыв и задача — именно в этом кажущемся неразумии надо открыть разум, в этой кажущейся бессмыслице — смысл, причем не так, как пытались

17

делать прежде, когда, рискнув считать что-то разумным или осмысленным, именно это провозглашали существенным, все же остальное объявляли случайным, относящимся к облачению или искажению сущности. Наше устремление, напротив, должно быть таким, чтобы и форма была понята как необходимая и постольку разумная»3.

В соответствии с общей концепцией философии Шеллинга этот фундаментальный замысел должен осуществляться в двух направлениях, в отношении субъекта и объекта, в аспекте самосознания и в аспекте абсолюта. Что касается самосознания и формы, с помощью которой в нем познается мифологическое, то при внимательном рассмотрении выясняется, что уже одной этой формы самой по себе достаточно, чтобы исключить какую бы то ни было теорию, выводящую миф из одного только «вымысла». Ведь подобная теория не соответствует уже чисто фактическому составу феномена, который с ее помощью должен быть объяснен. Ибо феномен, и подлежащий, собственно говоря, в данном случае постижению, — это не предметное содержание мифологических представлений как таковое, а значение, признаваемое за ним человеческим сознанием, и духовная власть, распространяемая им на сознание. Не предметное содержание мифологии, а интенсивность, с которой оно переживается, с которой в него — подобно лишь чему-либо объективно наличествующему и действительному — верят, вот что составляет проблему. Уже перед лицом этого изначального факта мифологического сознания терпит неудачу любая попытка усмотреть его конечные корни в вымысле, будь то вымысел поэтический или философский. Ибо если даже согласиться с тем, что на этом пути возможно постижение чисто теоретического, интеллектуального содержания мифа, то совершенно не объясненной оказывается при этом своеобразная динамика мифологического сознания, ни с чем не сравнимая сила, вновь и вновь демонстрируемая им в истории человеческого духа. В отношениях мифа и истории миф совершенно очевидным образом оказывается первичным, а история — вторичной и производной. Не история определяет для народа его мифологию, а, напротив, — мифология историю — или, вернее, она не определяет, а сама есть судьба народа, выпавший ему с самого начала жребий. Пантеоном индийцев, эллинов и др. и была уже задана вся их история. Поэтому в данной области выбора нет ни у отдельного народа, ни у человечества как целого, отсутствует liberum arbitrium indifferentiae3*, позволяющее принимать или отклонять определенные мифологические представления; напротив, здесь повсюду господствует строгая необходимость. Это сила, реальная в отношении сознания, т.е. уже более не находящаяся в его власти, господствующая над ним в мифе. Мифология в собственном смысле возникает благодаря тому, что независимо от всякого вымысла, более того, формально и по сути ему противоположно: благодаря необходимому (в отношении сознания) процессу, чьи истоки теряются в сфере сверхысторического, сознание, возможно, в отдельные мгновения может ему противиться, однако в целом не в состоянии остановить и тем более повернуть

18

вспять. Мы оказываемся в данном случае перенесенными назад, туда, где еще нет места вымыслу, будь то вымысел отдельного человека или самого народа, как нет и места для рукотворных одеяний или недоразумения. Кто понимает, чем является для народа его мифология, какой внутренней властью над ним она располагает и какую реальность она тем самым являет, тот с той же легкостью, с какой он мог бы допустить вымысел мифологии отдельным человеком, мог бы принять в качестве возможного, что и язык народа мог быть создан усилиями отдельных принадлежащих ему людей. Тем самым спекулятивный философский анализ, по Шеллингу, только и касается подлинной жизненной основы мифологии, которую он может всего лишь выявить, однако применительно к которой у него не может быть каких-либо дальнейших «объяснений». Своей подлинной заслугой Шеллинг считает то, что он решил заменить изобретателей, поэтов и индивидуумов вообще самим человеческим сознанием и доказал, что именно оно является вместилищем, subjectum agens мифологии. Конечно, мифология лишена реальности вне сознания; однако хотя она осуществляется лишь в его определениях, то есть в представлениях, однако это осуществление, сама эта последовательность представлений, не может быть вновь как таковая лишь представлена, она должна действительно иметь место, действительно происходить в сознании. Тем самым мифология не просто последовательное представление пантеона; но, напротив, последовательный политеизм, только в нем она существует и может получить объяснение лишь в том случае, если принять, что сознание человечества действительно побывало во всех мгновениях этого политеизма. «Боги, следующие друг за другом, один за другим реально овладевали сознанием человечества. Мифология — история богов, т.е. настоящая мифология, — могла зарождаться лишь в самой жизни, она должна была быть пережита и испытана»4.

Однако если тем самым доказано, что миф является своеобразной и изначальной формой жизни, то одновременно он освобожден и от какого бы то ни было представления о нем как всего лишь односторонней субъективности. Ибо «жизнь», согласно основным воззрениям Шеллинга, не является ни только субъективным, ни только объективным, а находится точно на водоразделе того и другого: это неразличение субъективного и объективного. Если приложить данное положение к мифу, то и в этом случае движению и развитию мифологических представлений в человеческом сознании (поскольку это движение наделяется внутренней истиной) должны соответствовать объективные события, необходимое развитие в самом абсолюте. Мифологический процесс представляет собой теогонический процесс: процесс, в котором происходит становление самого бога, в котором он, как истинный бог, шаг за шагом порождает себя самого. Каждая отдельная ступень этого порождения, поскольку она может быть осмыслена как необходимый этап, обладает собственной значимостью, однако его полный смысл и подлинная цель раскрываются лишь в целом, в неразрывной последовательности проходящего через все моменты движения мифа.

19

В этой последовательности каждая частная и чем-либо обусловленная отдельная фаза оказывается необходимой и поэтому оправданной. Мифологический процесс — это процесс восстанавливающей себя и тем самым осуществляющей себя истины. «...Не в отдельном, правда, моменте истина, иначе не было бы необходимости в поступательном движения к следующему моменту, не было бы нужды в процессе; однако в самом этом процессе порождается, а потому и есть в нем, — как порождающаяся — истина, конец самого процесса, истина, которую, как завершенную, содержит, следовательно, в себе процесс в целом»4".

При более близком рассмотрении ясно, что это развитие определяется для Шеллинга тем, что от единства бога — единства только существующего, но не являющегося как таковое предметом знания, — совершается дальнейший переход к множеству, и, отталкиваясь от него, как от противоположности, добывается наконец подлинное, не только существующее, но и познанное единство бога. Когда мы, углубляясь в прошлое, достигаем первых проявлений сознания человека, то надлежит признать, что их с необходимостью следует одновременно мыслить и как божественное сознание, как сознание бога: человеческое сознание в соответствии со своим собственным и специфическим смыслом является сознанием, для которого бог присутствует не вовне, а которое хотя не знанием или волей, не свободным актом произвола, но в силу своей природы включает связь с богом в себя самого. «Изначальный человек есть полагающее бога начало — не actu, но natura sua, и притом... прасознанию не остается ничего иного, как быть полагающим бога в его истине и абсолютной единости началом»5*. Однако если это монотеизм, то это все же лишь относительный монотеизм: бог, полагаемый при этом, является единым лишь в том абстрактном смысле, что в нем самом еще не существует никаких внутренних различий, не присутствует еще ничего, с чем он мог бы быть сравнен и чему он мог бы быть противопоставлен. Лишь в ходе продвижения к политеизму и достигается это «иное»: теперь религиозное сознание испытывает в себе самом разлад, обособление, внутреннее «отчуждение», и именно для их наглядно-предметного выражения необходимо множество богов. Однако в то же время, лишь это развитие открывает путь восхождения от относительно-единого к абсолютно-единому, по сути своей и являющегося в нем предметом почитания. Сознание сперва должно было пройти через разделение, через «кризис» политеизма, чтобы истинного бога как такового, т.е. неизменно единого и вечного, отделить от пра-бога, который становится для сознания относительно-единым и лишь временно вечным. Без второго бога, без ходатайства политеизма не было бы и достижения подлинного монотеизма. Человеку первобытной эпохи бог не был преподан каким-либо учением, какой-либо наукой — «отношение было реальным, а потому могло быть лишь отношением к Богу в его действительности, но не к Богу в его существе и, следовательно, не к Богу истинному; ибо действительный Бог это вовсе не сразу же истинный Бог... Бог праистории — это действительный, реальный Бог, притом

20

такой, что в нем и есть Бог истинный, однако последний неведом как таковой. Итак, человечество поклонялось тому, "чего не знало", тому, к чему отношение было не идеальное (независимое), но лишь реальное»6*. Установить это идеальное и свободное отношение, превратить существующее единство в познанное, — вот что оказывается смыслом и содержанием всего мифологического, являющегося собственно «те-огоническим» процесса. В этом снова проявляется реальное отношение человеческого сознания к богу, в то время как вся предшествующая философия знала только «религию разума», следовательно знала только рациональное отношение к богу, и рассматривала всякое религиозное развитие как развитие в идее, т.е. в представлении и мышлении. Тем самым лишь после Шеллинга круг объяснения замкнулся — субъективность и объективность обрели в круге мифа подобающие отношения. «Ведь человек в мифологическом процессе общается не с вещами — он сам движим в нем теми силами, которые поднимаются из глубины сознания. Теогонический процесс, в котором возникает мифология, — это субъективный процесс постольку, поскольку он совершается в сознании и проявляется в порождаемых представлениях, однако причины и предметы этих представлений — это теогонические силы, сами по себе, реально, это те самые силы, благодаря которым сознание исконно есть полагающее Бога сознание. Содержание процесса составляют не такие потенции, какие просто представлялись бы, но сами потенции, которые творят сознание, и, коль скоро сознание — это лишь край природы, творят природу, а потому суть действительные силы. Не с объектами природы имеет дело мифологический процесс, а с теми чистыми творческими потенциями, изначальное порождение которых — само же сознание. Вот где, стало быть, объяснение вполне прорывается к объективному, становится объективным»5.

Здесь и в самом деле достигается высшее понятие и высшая форма «объективности», какие вообще известны философской системе Шеллинга. Миф обретает свою «сущностную» истину, поскольку понят как необходимый момент в процессе саморазвертывания абсолюта. То обстоятельство, что он нигде не имеет дела с «вещами» в смысле наивно-реалистического взгляда на мир, являясь всего лишь действительностью, потенцией духа, представляемой в нем, никоим образом не может давать повода поставить под сомнение его объективность, сущностность и истину: ведь и природа не обладает иной и высшей истиной. Она также есть не что иное, как одна из ступеней развития и саморазвертывания духа — а задача философии природы как раз в том и состоит, чтобы понять ее и раскрыть в этом качестве. То, что мы называем природой — такова была уже формулировка «Системы трансцендентального идеализма», — представляет собой поэму, зашифрованную потайным чудесным письмом, однако если бы загадка была раскрыта, мы узнали бы в ней одиссею духа, который пытается найти себя, но как зачарованный сам от себя все время бежит. Эта тайнопись природы благодаря рассмотрению мифа и его необходимых фаз развития раскрывается с новой стороны. «Одиссея духа» достигает при

21

этом ступени, на которой мы видим ее конечную цель уже не в полупрозрачной дымке, как это имеет место в чувственном мире, а в образах, находящихся в близкой и непосредственной связи с духом, однако все еще не полностью им проникнутых. Миф — это одиссея чистого сознания бога, которое в своем развитии в равной мере обусловлено и представлено как сознанием природы и мира, так и сознанием Я. В нем раскрывается внутренний закон, вполне аналогичный закону, властвующему в природе, более того, его необходимость — более высокого порядка. Поскольку космос следует понимать и толковать исходя из духа и тем самым из субъективности, то и якобы всего лишь субъективное содержание мифа, в свою очередь, обладает непосредственным космическим значением. «Не в том дело, чтобы мифология возникала под влиянием природы, ибо этот процесс скорее выводит внутренее из-под ее влияния, но в том, что мифологический процесс, следуя тому же закону, проходит через все ступени, через какие изначально прошла природа... А тогда у мифологического процесса не просто религиозное, но и всеобщее значение, поскольку в нем повторяется всеобщий процесс; в соответствии с этим и истина, какой обладает мифология в этом процессе, — это универсальная, ничего не исключающая истина. Потому нельзя отрицать за мифологией, как это обычно бывает, исторической истины, что процесс, в котором она возникает, сам по себе есть истинная история, действительный ход событий. Столь же невозможно отрицать за нею и физическую истину, потому что природа — это необходимый момент, каким проходит как мифологический, так и всеобщий процесс»6.

Характерное преимущество и характерные пределы того объяснения, что было дано идеализмом Шеллинга, ясно проявляются в этом моменте. Понятие единства абсолюта — вот то единственное, что и человеческому сознанию дает истинную и абсолютную гарантию единства, поскольку оно выводит из общего конечного источника все проявляющееся в нем как особое достижение, как определенное направление духовной деятельности. Правда, это понятие единства вместе с тем заключает в себе опасность, что множество конкретных частных различий окажется поглощенным им и тогда утратится возможность распознавать их. Так, миф может стать для Шеллинга второй «природой», поскольку прежде сама природа превратилась для него в своего рода миф, поскольку ее чисто эмпирическое значение и истина растворились в ее духовном значении, в ее функции быть самооткровением абсолюта. Если же отказаться от этого первого шага, то тогда представляется невозможным и второй, а вместе с тем не остается и пути, способного привести к собственной сущности и истине, к своеобразной «объективности» мифа. Или все же есть средство, позволяющее зафиксировать как таковой вопрос, поднятый «Философией мифологии» Шеллинга, но одновременно перенести его с почвы философии абсолюта на почву критической философии? Может быть в ней таится не только метафизическая проблема, но и чисто «трансцендентальная» проблема, которая в этом случае поддается критически-

22

трансцендентальному решению? Правда, если принять понятие «трансцендентального» в чисто кантианском смысле, то даже сама постановка такого рода вопроса кажется парадоксальной. Ведь трансцендентальная постановка проблемы у Канта в явном виде связана с условиями возможности опыта и ограничивается этими условиями. Каким же может быть «опыт», с чьей помощью была бы подтверждена достоверность мира мифа и который бы дал мифу возможность удостоверить свою в некотором роде объективную истину, предметную релевантность? Если такого рода опытное подтверждение для мифа и может быть обнаружено, то скорее всего в его психологической истине и психологической необходимости. Необходимость, с которой он возникает в относительно единообразных формах на определенных ступенях развития духа, образует, судя по всему, вместе с тем и его единственное объективно-уловимое содержание. И в самом деле, после эпохи немецкого спекулятивного идеализма проблема мифа ставилась только в этом смысле и поиск ее решения велся только на этом пути. Проникновение в последние абсолютные основания мифа должно быть теперь замещено проникновением в естественные причины его возникновения: место метафизического метода занял метод этнопсихологии. Истинный путь к миру мифа и к его объяснению представился обнаруженным с того момента, как диалектическое понятие развития по Шеллингу и Гегелю раз и навсегда было заменено эмпирическим понятием развития. Уже не могло быть и речи о том, чтобы считать мир мифа совокупностью просто «представлений», — однако эти представления были постигнуты, когда удалось разъяснить их, исходя из универсальных правил образования представлений, элементарных законов ассоциации и воспроизведения. Теперь уже миф предстал «природной формой» духа в совершенно ином смысле, поскольку для ее понимания не требовалось никаких иных методов, кроме методов эмпирического естествознания и эмпирической психологии.

И все-таки мыслима еще одна, третья «формальная характеристика» мифологического, столь же мало направленная на то, чтобы объяснять мир мифа исходя из сущности абсолюта, сколь мало она ограничивается тем, чтобы просто растворить этот мир в игре сил эмпирической психологии. Если характеристика, следующая Шеллингу и методу психологии, едина в том, что subjectum agens мифологии следует искать только в человеческом сознании, то необходимо ли тогда рассматривать само сознание в соответствии с его эмпирико-психологи-ческим или метафизическим понятием — или же существует единая форма критического анализа сознания, находящаяся вне этих двух способов анализа? Современная критика познания, анализ законов и принципов знания все более определенно освобождались как от предпосылок метафизики, так и от предпосылок психологизма. Борьба, которая велась при этом между психологией и чистой логикой, представляется сегодня окончательно завершенной, и можно отважиться на предсказание, что эта борьба уже не возобновится в прежней форме. Однако то, что верно для логики, верно в не меньшей степени и для всех

23

самостоятельных областей и всех изначальных существенных функций духа. Во всех них определение их чистого содержания, определение того, что они обозначают и чем они являются, не зависит от вопроса об их эмпирическом происхождении и психологических условиях их возникновения. Подобно тому как можно и нужно чисто объективно ставить вопрос о «бытии» науки, о содержании и принципах ее истины, не задаваясь мыслями о том, в какой временной последовательности выступают в эмпирическом сознании отдельные истины, частные шаги познания, точно так же следует поступать и применительно ко всем формам духа. Вопрос об их «сущности» и в этом случае никогда не удастся заглушить, превратив его в эмпирико-генетический вопрос. Предпосылка подобного единства сущности означает для искусства и мифа, так же как и для познания, принятие универсальной закономерности сознания, определяющей любое структурирование частных проявлений. Подобно тому как мы в соответствии с основными положениями критического подхода, обладаем единством природы лишь благодаря тому, что «вкладываем» его в отдельные явления, что как единство мыслительной формы мы не столько извлекаем природу из частных феноменов, сколько с их помощью изображаем и производим ее — то же самое имеет место в случае единства культуры и каждого из ее изначальных направлений. Для культуры также недостаточно продемонстрировать ее фактически на примере отдельных явлений, напротив, мы должны истолковать ее, исходя из единства определенной «структурной формы» духа. Так что и в этом случае, как и в теории познания, метод критического анализа оказывается между метафизически-дедуктивным и психологически-индуктивным методом. Так же как последний метод, он должен повсеместно исходить из «данного», из эмпирически установленных и надежных фактов культурного сознания; однако он не может остановиться на них как простой данности. В своем движении метод отталкивается от действительности факта и возвращается к «условиям его возможности». В данных условиях он пытается выявить иерархию, высшие и низшие ступени структурных законов соответствующей области, связь и взаимозависимость отдельных структурирующих моментов. В этом смысле вопрос о «форме» мифологического сознания не означает ни поисков его последних метафизических оснований, ни поисков его психологических, исторических или социальных причин: скорее тем самым ставится вопрос о единстве духовного принципа, которым в конечном счете оказываются определенными все его частные порождения во всем их разнообразии и необозримом эмпирическом богатстве7.



Но тем самым и вопрос о «субъекте» мифа приобретает иной оборот. Метафизика и психология отвечают на него в прямо противоположных смыслах. В первом случае мы стоим на почве «теогонии», во втором — «антропологии». Мифологический процесс объясняется то через истолкование его как особого случая, как определенной и необходимой частной фазы «абсолютного процесса», то через выведение мифологического восприятия из общих факторов и правил формиро-

24

вания представлений. Но разве тем самым в сущности не возвращается именно та «аллегорическая» концепция мифа, что в принципе уже была преодолена «Философией мифологии» Шеллинга? Разве миф в обоих случаях не «понимается» только благодаря соотнесению с чем-то другим, нежели то, чем он сам непосредственно является и что означает, и сводится к этому другому? «Мифология, — говорится у Шеллинга, — познается в истине, а потому познается истинно лишь тогда, когда познается в процессе. Процесс же, который повторяется в ней, но лишь особенным образом, — это всеобщий, абсолютный процесс, поэтому абсолютное знание мифологии — то, которое представляет в ней абсолютный процесс. Однако представлять таковой — дело философии; поэтому подлинное знание мифологии — это философия мифологии» (S. 290—291)7*. Это тождество абсолюта этническая психология замещает убеждением в тождественности человеческой природы, постоянно и с необходимостью порождающей одни и те же «элементарные мысли» мифа. Однако если она исходит подобным образом из постоянства и единства человеческой природы и возвышает ее до предпосылки всяких попыток объяснения, то и она тем самым в конечном итоге впадает в petitio principii. Ибо вместо того, чтобы продемонстрировать с помощью анализа единство духа и зафиксировать его в качестве результата анализа, она обращается с ним как с существующей сама по себе и самоочевидной данностью. Однако в этом случае, как и в случае познания, достоверность систематического единства является не столько начальной, сколько конечной точкой, означает не столько исходный пункт, сколько цель анализа. В пределах метода критического анализа мы тем самым не можем делать заключения от существующего изначально или изначально принятого единства метафизического или психологического субстрата к единству функции, как не можем и обосновывать функцию отсылкой к субстрату, но должны исходить из функции как таковой в чистом виде. Если в ней обнаруживается, при всей изменчивости отдельных мотивов, относительно постоянная «внутренняя форма», то мы не делаем на этом основании обратное заключение о субстанциальном единстве духа, но это единство оказывается для нас именно тем самым установленным и обозначенным. Иными словами, единство предстает не основанием, а лишь иным выражением этой самой определенности формы. Она, как чисто имманентная определенность, должна быть постижима и в своем имманентном значении, при этом не требуется затрагивать вопроса об ее основаниях, будь то основания трансцендентные или эмпирические. Точно так же и в отношении мифологической функции можно задать вопрос о ее чистой сущностной определенности — ее τί 'εστί в сократическом смысле — и противопоставить эту ее чистую форму языковой, эстетической, логико-понятийной функции. Для Шеллинга мифология обладает философской истиной, потому что в ней выражается не только мысленное, но и реальное отношение человеческого сознания к богу, потому что здесь абсолют, сам бог переходит от ступени «в-себе-бытия» к ступени «вне-себя-бытия» и через него к завер-

25

шейному «у-себя-бытию». Для противоположного подхода, для «антропологической» точки зрения, представленной Фейербахом и его последователями, в качестве исходной точки принимается, напротив, эмпирически-реальное единство человеческой природы — в качестве изначального фундаментального каузального фактора мифологического процесса, фактора, объясняющего, как мифологический процесс развивается по существу однотипно в самых разнообразных условиях и при всей пестроте пространственно-временных координат. Вместо этого критическая феноменология мифологического сознания не будет исходить ни из божества как метафизического, ни из человечества как эмпирического первичного факта, она будет стремиться постичь субъект культурного процесса, «дух», лишь в его чистой актуальности, в многообразии способов его проявления и определить имманентную норму, которой следует каждый из них. «Человечество» в соответствии со своим идеальным понятием и своим конкретным историческим бытием конституируется лишь в единстве этих видов деятельности; лишь в этом единстве осуществляется поступательное разделение «субъекта» и «объекта», «Я» и «мира», в силу чего сознание выходит из своего смутного состояния, из пленения чистым наличным бытием и чувственным впечатлением и аффектом, формируясь в качестве сознания культуры.

Исходя из такой постановки проблемы, мы теперь и относительную «истину», признаваемую за мифом, больше не будем подвергать сомнению. Теперь ее обоснование не будет опираться на то, что миф является выражением трансцендентного процесса, и не будет основываться на том, что в эмпирическом становлении мифа проявляются определенные константные психические силы. «Объективность» мифа — с критической точки зрения то же самое относится к любому роду духовной объективности — определяется не вещественно, а функционально: она не заключается ни в метафизическом, ни в эмпири-ко-психологическом бытии, находящемся за ним, она заключается в том, что есть он сам и каково его действие в роде и форме объективации, им осуществляемой. Он «объективен» постольку, поскольку и он опознается как один из определяющих факторов, в силу которых сознание освобождается от пассивной скованности чувственным впечатлением и переходит к созданию своего собственного, структурированного в соответствии с духовным принципом «мира». Если сформулировать вопрос таким образом, то тем самым исчезают возражения против значения и истины мифологического мира, выводимые из его «ирреальности». Несомненно: мифологический мир есть и будет миром «одних представлений» — однако и мир познания по своему содержанию, по своей чистой материи является тем же самым. Ведь и научное понятие природы мы постигаем не потому, что нам удается схватить находящийся за нашими представлениями их абсолютный прообраз, трансцендентный предмет, а потому, что открываем в самих представлениях и с их помощью правило, с чьей помощью они могут быть определены в их порядке и последовательности. Представление приобретает для нас предметный характер, когда мы вычленяем его из

26

его случайности и формулируем на его основе универсальный, объективно-необходимый закон. Потому и в отношении мифа вопрос объективности может быть поставлен лишь в том смысле, что мы будем исследовать, позволяет ли миф выявить имманентное ему правило, присущую ему «необходимость». Правда, похоже, что и в этом случае речь может идти лишь об объективности более низкого уровня: ведь разве это правило не обречено на то, чтобы исчезнуть перед лицом подлинной, научной истины, понятия природы и предмета, добытого чистым познанием? С первыми проблесками зари научной деятельности мир мифических видений и волшебства словно исчезает, словно погружается в ничто. Однако даже это отношение предстает в ином свете, если вместо того, чтобы сравнивать содержание мифа с содержанием окончательной картины мира, полученной познанием, сопоставить процесс построения мифологического мира с логическим генезисом научного понятия природы. В этом случае обнаруживаются отдельные ступени и фазы, где различные шаги и сферы объективации отнюдь не разделены четкой границей. Более того, и мир нашего непосредственного опыта — тот мир, в котором мы все постоянно живем и обитаем, если не находимся в сфере сознательной, критически-научной рефлексии, — содержит множество черт, с позиций той же самой рефлексии не могущих быть обозначеными иначе, нежели как мифологические. В особенности это касается понятия причинности, универсального понятия «силы», которое должно пройти через сферу мифологического взгляда на действие, прежде чем оно растворяется в математически-логическом понятии функции. Таким образом, во всем, вплоть до структуры нашего мира восприятия, то есть вплоть до той области, которую мы с наивной точки зрения обычно считаем собственно «действительностью», обнаруживается продолжение первичных мифологических мотивов. Поэтому как бы мало эти мотивы ни соотносились непосредственно с предметами, они все же движутся в сторону «предметности» вообще, поскольку в них проявляется определенный, не случайный, а необходимый род духовного порождения формы. Таким образом, объективность мифа прежде всего заключается в том, в чем он, как кажется, более всего отстоит от реальности вещей, от «действительности» в понимании наивного реализма и догматизма, — она основана на том, что миф не есть отображение данного наличного бытия, но является особым типичным способом построения образа, в котором сознание выходит за пределы простого восприятия чувственных впечатлений и начинает противостоять ему.



Доказательство такого соотношения, конечно, не может быть дано сверху, чисто конструктивным ходом мысли, а предполагает анализ фактов мифологического сознания, эмпирического материала сравнительного изучения мифологии и сравнительной истории религии. Проблема возможной «философии мифологии» испытала необычайное расширение благодаря этому материалу, что был собран в особенности начиная со второй половины XIX в. Для Шеллинга, опиравшегося преимущественно на «Символику и мифологию древних наро-

27

дов» Крейцера, вся мифология по сути была равнозначна пантеону и историям из жизни богов. Понятие бога и познание бога образуют для него начало любого мифологического мышления — «notitia insita», с которой оно, собственно, начинается. Он яростно возражает тем, кто ведет начало религиозного развития человечества не от единства понятия бога, а от множества частных, поначалу скорее всего местных представлений, от так называемого фетишизма или от такого обожествления природы, когда обожествлению подвергаются даже не понятия или роды вещей, а отдельные природные объекты, например это дерево или эта река. «Нет! Не из столь жалкого состояния изошло человечество, ход истории величествен, и начало ее — иное: основным тоном в сознании человечества всегда оставался великий единый, не ведающий себе равных, какой действительно исполнял собою и небо и землю — все»8. Современная этнология — в теории Эндрю Ланга и В. Шмидта — также попыталась возродить этот основной тезис Шеллинга о первичном «прамонотеизме» и подкрепить его богатым эмпирическим материалом9. Однако чем дальше продвигались исследования, тем более ясной становилась невозможность чисто содержательно свести порождения мифологического сознания в некое единство и вывести их из него генетически, как из общего корня. Если анимизм, который после основополагающего труда Тэйлора долгое время доминировал во всей области изучения мифологии, указывал в качестве такого корня не на первичное представление бога, а на примитивные представления о душе, то сегодня и это объяснение, похоже, все больше и больше отступает и по крайней мере уже не может претендовать на абсолютную и универсальную значимость. Все более определенно проступали черты первичного мифологического воззрения, не знающего ни явно выраженного понятия бога, ни явно выраженного понятия души или личности, но исходящего из еще совершенно недифференцированного представления о магическом действии, о заключенной в вещах субстанции волшебной силы. Здесь проявляется своеобразная «многослойность» мифологического мышления — иерархические отношения между его структурными элементами, чисто феноменологически значимые также и для того, кто не отваживается на их основании ответить на вопрос о первых во временном отношении элементах мифа, о его эмпирических началах10. Однако тем самым мы, двигаясь в ином направлении анализа, возвращаемся к тому же требованию, которое и Шеллинг выдвинул в качестве основного постулата своей философии мифологии: к требованию не считать ни один из моментов в развитии мифологического мышления, каким бы неприметным или каким бы фантастическим и произвольным он ни казался, вообще незначительным, а найти для него в мифологическом мышлении как целом определенное место, где он обретет свой идеальный смысл. Это целое таит в себе собственную внутреннюю «истину», поскольку оно указывает один из путей, которым человечество пробилось к своему специфическому самосознанию и своему специфическому сознанию объекта.

28

2



Даже в рамках чисто эмпирического исследования и сравнения мифов уже в течение некоторого времени все более явственно проявляется стремление не только измерить объем мифологического мышления и мифологических представлений, но и описать их как однородную форму сознания с четко выраженными характерными чертами. В этом выражается та же философская тенденция, которая в других областях, как, например, в естествознании и языкознании, привела к перевороту в постановке проблемы, к возвращению от «позитивизма» к «идеализму». Подобно тому как в физике именно вопрос о «единстве физической картины мира» вывел на обновление и углубление теории, касающейся ее основных принципов, так же и в этнографии проблему «общей мифологии» в последние десятилетия все более определенно формулировали именно представители специальных исследований. Похоже и здесь из столкновений отдельных школ и направлений в конце концов не находится иного выхода, кроме как вернуться к единым установкам, к твердым и определенным ориентирам исследования. Однако до тех пор, пока полагали, будто эти установки можно просто извлечь из предметов мифологии, пока за исходную точку принимали классификацию мифологических объектов, все время оказывалось, что на этом пути избавиться от столкновения по основным вопросам невозможно. Хотя и удавалось создать открывающую общий обзор группировку основных мифологических мотивов, рассыпанных по всей Земле, чье родство обнаруживалось даже там, где всякая возможность непосредственных пространственно-временных контактов и прямого заимствования представлялась невозможной. Однако как только предпринимали попытки выявления иерархии внутри самих этих мотивов, как только пытались выделить одни из них как действительно первоначальные и противопоставить их другим, более поздним, спор мнений разгорался снова в открытой и самой острой форме. В качестве задачи этнографии было выдвинуто требование определить — в союзе с этнопсихологией — в изменчивости явлений общезначимое ядро и установить принципы, лежащие в основе любых мифологических образов11. Однако единство этих принципов, едва показалось, что они надежно установлены, тут же снова растворилось во множестве и разнообразии конкретных объектов. Наряду с мифологией природы существовала мифология души, — а в рамках первой, в свою очередь, обособились отдельные направления, которые решительно и настойчиво пытались доказать, что какой-либо отдельный объект природы является источником всего процесса образования мифологии. При этом исходили из того, что для каждого отдельного мифа — если он вообще подлежит научному «объяснению» — должна быть поставлена задача четкой привязки к какому-либо естественному явлению или событию, поскольку только таким путем можно ограничить произвол фантазии и направить исследование по строго «объективному» пути12. Однако произвол гипотетических построений,

29

возникший на этом якобы строго объективном пути, оказался в конце концов едва ли меньшим произвола фантазии. С более ранней формой мифологии бури и грозы стала соперничать астральная мифология, вскоре сама распавшаяся на различные формы мифологии солнца, мифологии луны и мифологии созвездий. По мере того как каждая из этих форм пыталась утвердиться в качестве единственного принципа объяснения, исключающего другие, становилось все яснее, что привязка к отдельным областям данных объектов никоим образом не может гарантировать искомую объективную однозначность самого объяснения.



Другой путь, другая возможность пробиться к изначальному единству мифообразования открывалась, как представлялось, если попытаться определить это единство не столько как естественное, сколько как духовное, то есть не как единство предметной области, а как единство культурного региона. Если бы удалось выявить подобный культурный регион в качестве общего источника основных мотивов великих мифологий, а также в качестве центра, из которого они постепенно распространились по всей необъятной поверхности Земли, то тем самым и внутренняя связь, как и систематическая последовательность этих мотивов, получили бы автоматическое объяснение. Пусть бы даже эта связь в производных и опосредованных формах была чрезвычайно затемнена — однако она сразу же проявилась бы вновь, как только бы удалось дойти до начальных исторических истоков и относительно простых условий возникновения. Если более ранние теории — например, теория Бенфея о происхождении сказочных сюжетов — искали при этом изначальную родину важнейших мифологических мотивов в Индии, то позднее, по мере того как содержание вавилонской культуры все больше и больше открывалось исследователям, убедительное доказательство исторических связей и исторического единства мифообразования стали связывать именно с ней. Возникло впечатление, что вместе с вопросом о прародине человеческой культуры может быть решен и вопрос об изначальной и единой структуре мифического. Миф никогда не смог бы развиться до уровня последовательного «мировоззрения» (такой вывод и в самом деле содержался в теории «панвавилонизма»), если бы он возник исключительно из примитивных магических представлений или сновидений, из верований в души умерших и прочих суеверий. Путь к такому мировоззрению лежал лишь там, где до того присутствовало определенное понятие, мысль о мире как упорядоченном целом — условие, которое было выполнено исключительно с появлением вавилонской астрономии и космогонии. Этот мыслительный и исторический ориентир впервые открывал, как представлялось, возможность постичь миф не как чистое порождение фантазии, а как замкнутую в себе и содержащую в себе свое собственное объяснение систему. Здесь нет необходимости подробнее разбирать эмпирические основания панвавилонизма13 — что же касается интереса, который эта теория представляет и в чисто методологическом смысле, то обращает на себя внимание то обстоя-

30

тельство, что при внимательном рассмотрении она оказывается отнюдь не только эмпирическим утверждением относительно действительных исторических истоков мифов, но и своего рода априорным утверждением о направлении и целях исследования мифов. Положение, гласящее, что все мифы являются астральными по своему происхождению и в конечном итоге должны представлять собой «календарные мифы», — это положение характеризуется сторонниками панва-вилонизма прямо-таки как основное методологическое требование, как «нить Ариадны», единственно способная указать путь через лабиринт мифологии. То и дело именно этот общий постулат должен был заполнять пробелы эмпирических источников и эмпирического доказательства — однако именно этим он все более ясно указывал на то, что принципиальный вопрос единства мифологического сознания не может найти окончательного решения на путях чисто эмпирического и историко-объективного анализа.



Поэтому все больше и больше укреплялось понимание того, что чисто фактическое единство основных мифологических образований, даже если бы удалось очистить его от всяких сомнений, будет оставаться только загадкой, пока не будет сведено к более глубокой структурной форме мифологической фантазии и мифологического мышления. Однако для обозначения этой структурной формы, поскольку исследователи не собирались оставлять поле чисто дескриптивного подхода, не оставалось в конечном итоге ничего другого, кроме выдвинутого Бастианом понятия «народных мыслей». Это понятие обладает, при принципиальном рассмотрении, одним решающим преимуществом перед всеми чисто объективно-направленными формами объяснения: теперь вопрос ставится не только относительно содержания и предмета мифологии, но и относительно функции самого мифического. Основная направленность этой функции, что принимается в качестве доказанного, остается постоянной, как бы различны ни были условия, в которых она исполняется, и как бы разнообразны ни были предметы, вовлекаемые в ее сферу. Тем самым искомое единство изначально как бы перемещается из области внешнего в область внутреннего, из действительности вещей в действительность духа. Однако и эта отнесенность к миру идеального остается достаточно определенно охарактеризованной, лишь пока понимается только психологически и определяется категориями психологии. Если о мифологии говорится как об общем духовном достоянии человечества, единство которого в конечном счете должно объясняться единством человеческой «души» и единообразия ее деятельности, то ведь и само единство души тут же вновь распадается на множество различных способностей и «дарований». Как только поднимается вопрос о том, какой из этих способностей достается решающая роль в построении мифологического мира, так сразу же возобновляются соперничество и столкновения различных объяснений. Возникает ли миф в конечном счете из игры субъективной фантазии, или же он в каждом случае восходит к «реальному представлению», составляющему его основу? Представляет ли он

31

собой примитивную форму познания и является в сущности созданием интеллекта, или же принадлежит в своих основных проявлениях сфере аффекта и воли? В зависимости от ответа на этот вопрос перед научным изучением и научной интерпретацией мифологии открываются совершенно разные дороги. Подобно тому как до того теории различались в зависимости от предметной области, трактуемой ими в качестве решающей для образования мифа, так теперь они различаются в зависимости от основных духовных сил, к которым они возводят миф. И в этом случае принципиальные возможности объяснения производят впечатление постоянного обновления и круговорота. В том числе и та форма чистой «интеллектуальной мифологии», что в течение долгого времени считалась преодоленной, — то есть теория, утверждающая, что ядро мифа следует искать в рассудочном объяснении явлений, — в последнее время снова возродилась к жизни. В противоположность выдвинутому Шеллингом постулату «тавтегорического» толкования мифологических образов теперь вновь произведена попытка оправдания аллегоризма в интерпретации мифологии14. Во всем этом проявляется то, насколько вопрос о единстве мифа напрямую связан с опасностью увлечься какой-либо частностью и удовольствоваться ею. В данном случае с принципиальной точки зрения совершенно безразлично, о какой частности идет речь — о частности естественной предметной области, определенного исторического культурного региона или, наконец, отдельной психологической способности. Ибо во всех этих случаях искомое единство ошибочно помещается в составляющие элементы, вместо того чтобы направить поиск на характерную форму, как раз и создающую из этих элементов новое духовное целое, мир символического «значения». Между тем так же как критическая теория познания рассматривает познание — при всем необозримом разнообразии предметов, на которые оно направлено, и при всем разнообразии психических сил, на которые оно опирается в своем актуальном функционировании — как идеальное целое, точно тот же способ рассмотрения касается и каждой из духовных составляющих «смысла». В конечном итоге она всегда должна быть установлена и закреплена не в генетически-каузальном, а в телеологическом смысле — как одно из направлений, выбираемых сознанием при построении духовной действительности. То, что возникает на подобном направлении и в конечном итоге предстает перед нами как законченная структура, обладает самодостаточным «бытием» и автономным смыслом, независимо от того, постигаем ли мы способ его возникновения, и от того, каким образом мы его себе мыслим. Так и миф, не ограничиваясь каким-либо отдельным кругом вещей или процессов, а охватывая и пронизывая всю совокупность бытия и используя в качестве своих органов самые разнообразные духовные потенциальные возможности, все же представляет единую «позицию», «точку зрения» сознания, и с этой точки зрения как «природа», так и «душа», как «внешнее», так и «внутреннее» бытие предстают в новом виде. Вот эту его «модальность» и необходимо постичь и понять в ее условиях15. Эмпи-

32

рическая наука — этнология, сравнительное изучение мифов и история религии — может в данном случае дать лишь постановку проблемы, так как чем шире становится круг ее анализа, тем яснее освещается «однообразие» мифообразования16. Однако и в этом случае следует все же искать за этой эмпирической регулярностью исконную закономерность духа, к которой она и восходит. Так же как в области познания простая «симфония восприятия», благодаря определенным законам форм мышления, преобразуется в систему знания, в данном случае возможно и необходимо задать вопрос о свойствах того единства формы, под воздействием которого бесконечно многообразный мир мифа не является простым конгломератом произвольных представлений и бессвязных фантазий, а соединяется в характерную духовную структуру. И в этом случае простое накопление наших фактических знаний остается бесплодным до тех пор, пока оно не ведет к углублению принципиального познания, выявляя вместо одной массы отдельных мотивов сквозную организацию этих мотивов, определенную иерархию формообразующих моментов.



И все же хотя такой подход непосредственно способствует включению мифа в общую систему «символических форм», однако в то же время он таит в себе, как кажется, определенную опасность. Ведь сравнение мифологической формы с прочими основными духовными формами угрожает нивелированием ее подлинной внутренней составляющей, если рассматривать ее в чисто содержательном плане и попытаться обосновать только содержательными соответствиями и отношениями. В самом деле, нет недостатка в попытках «объяснить» миф, сводя его к какой-либо иной форме духа, будь то познание, искусство или язык. Если Шеллинг определял связь между мифом и языком, принимая язык за «отзвук мифологии»17, то позднейшее направление сравнительного изучения мифов, напротив, стремилось к тому, чтобы доказать первичный характер языковых структур и вторичный — мифологических. Так, например, Макс Мюллер попытался соединить язык и миф, доказывая, что слово и его многозначность представляет собой первый шаг формирования мифологических понятий. В качестве соединительного звена между языком и мифом он рассматривал метафору, которая, коренясь в сущности и функции самого языка, в то же время задает и представлению направление, ведущее к мифологическим структурам. «Мифология неизбежна; она является неотъемлемой необходимостью языка, если мы видим в языке внешнюю форму мысли; она является... темной тенью, отбрасываемой языком на мысль и никогда не исчезающей, раз язык и мысль не совпадают полностью — и это совершенно невозможно. Мифология в высшем смысле слова — это власть, которой язык располагает над мыслью, причем в каждой возможной сфере его деятельности». Явление «паронимии», тот факт, что одно и то же слово используется для совершенно различных представлений, оказывается, таким образом, ключом к интерпретации мифологии. Исток и начало всякого мифологического смысла — языковая двусмысленность, сам миф становится не чем иным как своего

33

рода заболеванием духа, чья конечная причина заключается в «болезни языка». Поскольку греческое слово δάφνη, обозначающее лавр, восходит к санскритскому корню ahana, обозначающему утреннюю зарю, то миф о Дафнии, которая, убегая от Аполлона, превращается в лавровое дерево, в своем ядре является не чем иным как изображением бога солнца, преследующего свою невесту, утреннюю зарю, и от которого она в конце концов спасается в лоне своей матери-земли, — или, поскольку в греческом языке выражения для человека и камня (λαοί и λαας) звучат похоже, в греческой мифологии, в известном повествовании о Девкалионе и Пирре, люди происходят из камней18. Правда, в столь наивной форме языковое «объяснение» мифологических мотивов более не проявляется; тем не менее попытка представить язык в целом или в его частях подлинным средством мифообразования все еще, похоже, сохраняет привлекательность19. В самом деле, сравнительное изучение мифов, как и сравнительная история религий, то и дело приходят к тому, что тождество numina = nomina, как кажется, получает подтверждение из различных источников. С совершенно новой глубиной и плодотворностью мысль, лежащая в основе этого тождества, была развита Узенером. Анализ и критика «божественных имен» были продемонстрированы им как духовный инструмент, способный, при правильном употреблении, выявить возможность понимания формирования религиозных понятий. Тем самым открывается перспектива создания общей теории значения, в которой явления языка и мифа неразрывно связаны и взаимно коррелируют. Прогресс, достигнутый в филологии и истории религии в философском отношении благодаря этой теории Узенера, заключается и в этом случае в том, что вопрос адресуется не просто чистому содержанию отдельных мифов, а обращается к мифу и языку как целому, как внутренне закономерной духовной форме. Для Узенера мифология есть не что иное как учение (λόγος) о мифе, или «морфология религиозных представлений». Ее цель — ни много ни мало «доказать необходимость и закономерность мифологических представлений и тем самым объяснить не только мифологические порождения народных религий, но и формы представлений монотеистических религий». О том, насколько этот метод — читать сущность богов по их именам и истории их имен — способен преуспеть в решении поставленной задачи и насколько ярким может быть свет, который он бросает на структуру мифологического мира, достойным удивления образом свидетельствует книга Узенера «Имена богов». В ней не только филология и история языка в деталях освещают смысл и возникновение имен греческих богов, но и одновременно предпринимается попытка продемонстрировать определенный общий и типичный порядок следования самих мифологических и языковых представлений и, следовательно, взаимные соответствия их обоюдного развития20. А поскольку, в то же время, миф содержит в себе начала, первые попытки познания мира, и поскольку он, далее, является, по-видимому, наиболее ранним и общим порождением эстетической фантазии, — то в нем перед нами опять-таки дол-

34

жно предстать то непосредственное единство духа как такового, лишь осколками, отдельными проявлениями которого следует считать все особые формы. Однако и в этом случае наша общая задача требует искать не изначальное единство, в коем все противоположности словно растворяются и переходят друг в друга, а критически-трансцендентальное понятийное единство, нацеленное скорее на сохранение, на ясное определение и ограничение особых форм. Принцип этого разделения станет ясен, если соединить при этом проблему значения с проблемой обозначений — т.е. если подвергнуть рассмотрению то, каким образом в различных формах проявления духовного «предмет» соединяется с «образом», «содержание» — со «знаком», и как они в то же время друг от друга отделяются и обоюдно поддерживают самостоятельность друг друга.



Правда, первостихией согласия является то, что активная, творческая сила знака равно как в мифе, так и в языке, как в художественном творчестве, так и в формировании фундаментальных теоретических понятий проверяется миром и связностью мира. То, что Гумбольдт говорит о языке: что человек воздвигает его между собой и воздействующей на него изнутри и извне природой, что он окружает себя миром знаков, чтобы принять в себя мир предметов и работать над ним, — то же относится и к порождениям мифологической и эстетической фантазии. Они представляют собой не столько реакции на впечатления, воздействующие на дух извне, сколько подлинные духовные действия. Уже в первых, в определенном смысле наиболее «примитивных» выражениях мифа ясно проявляется, что мы имеем дело не с простым отражением бытия, а со своеобразным творческим преобразованием и изображением. И здесь можно проследить, как постепенно разрешается изначально существующее напряжение между «субъектом» и «объектом», между «внутренним» и «внешним», по мере того как между обоими мирами возникает, становясь все более многообразным и богатым, новое срединное — опосредующее — царство. Вещному миру, окружающему и подчиняющему его, дух противопоставляет свой собственный самостоятельный мир образов — властной силе «впечатления» все более ясно и сознательно противостоит деятельное стремление к «выражению». Правда, само это творчество еще все же не обладает характером свободного духовного деяния, оно еще носит характер необходимости, подобной природной, характер определенного психического «механизма». Именно поскольку на этой ступени еще отсутствует самостоятельное и сознающее себя, свободно живущее в своих порождениях Я, и мы находимся еще на пороге духовного процесса, направленного на то, чтобы разграничить «Я» и «мир», новый мир знаков сам с необходимостью представляется сознанию как вполне «объективная» действительность. Все истоки мифа, в особенности всякое магическое представление о мире, пронизаны этой верой в объективную сущность и объективную силу знака. Магия слова, магия изображения и магия письменного слова образуют основу магических действий и ма-

35

гического взгляда на мир. Если взглянуть при этом на общую структуру мифологического сознания, то можно обнаружить своеобразный парадокс. Ведь если, согласно общепринятому представлению, основной тенденцией мифа является тенденция к одушевлению, т.е. к κοΐίκρ^ΊΗΟ-наглядному осмыслению и представлению всех элементов бытия, то как же при этом получается, что это устремление оказывается с особой интенсивностью направленным как раз на наименее «действительное» и лишенное жизни: что царство теней, которое представляют собой слова, зрительные образы и знаки, овладевает такой субстанциальной властью над мифологическим сознанием? Как возникает эта вера в «абстрактное», этот культ символа, и это в мире, где, как кажется, общее понятие не значит ничего, а ощущение, непосредственный порыв, чувственное восприятие и созерцание — все? Ответ на это вопрос может быть найден только в том случае, если осознать, что сам вопрос — по крайней мере в этой форме — поставлен неверно, поскольку он переносит разделение, осуществляемое нами на ступени размышления, рефлексии и научного познания (и мы не можем его не осуществлять), на ту область духовной жизни, что предшествует этому разделению и индифферентна по отношению к нему. Мифологический мир не потому «конкретен», что он имеет дело с чувственно-предметными элементами содержания и исключает, отталкивает все чисто «абстрактные» моменты, все, являющееся исключительно смыслом и знаком, — он конкретен потому, что в нем оба момента, момент вещи и момент смысла, могут без различения переходить друг в друга, срастаются здесь в непосредственное единство, становятся «конкрецией». В отношении мира чувственно-пассивного впечатления миф также — как изначальный способ созидательной деятельности — с самого начала воздвигает определенный барьер: он тоже возникает, подобно искусству и познанию, в процессе разделения, размежевания с непосредственно «действительным», т.е. с просто данным. Однако если в этом смысле он представляет один из первых шагов за пределы «данного», то все же своим первым собственным произведением он тут же снова возвращается в форму данности. Духовно он возвышается над вещным миром, однако в образах и картинах, которыми он его замещает, он получает взамен лишь иную форму наличного бытия и привязанности к нему. То, что, как казалось, освобождало дух от пут вещей, становится его новыми путами, к тому же еще более прочными, потому что здесь он уже встречается не просто с физической, а с духовной силой. Однако такое принуждение все же несет в себе имманентное условие своего грядущего устранения, возможность процесса духовного освобождения, действительно осуществляемого в ходе движения со ступени магического и мифологического миросозерцания на ступень действительно религиозного миросозерцания. Этот переход — как будет детально продемонстрировано по мере продвижения исследования — также обусловлен тем, что дух устанавливает новые свободные отношения с миром «образов» и «знаков», что он, по-прежнему непосредственно обитая в них

36

и пользуясь ими, тем не менее по-новому видит их устройство и тем самым возвышается над ними.

Если же мы сравним миф с другими сферами символического выражения, то та же диалектика этого основного отношения, этого связывания и разрешения, испытываемого духом при вхождении в им же самим созданные миры образов, предстает перед нами в еще более широком масштабе и тем самым с еще большей ясностью. Для языка тоже изначально не существует четкой грани, отделяющей слово от его значения, вещественное содержание «представления» от содержания чистого знака, напротив, и то и другое находятся в состоянии непосредственного взаимопроникновения, взаимного перехода. «Номиналистский» подход, для которого слова — всего лишь конвенциональные знаки, только flatus vocis, представляет собой результат позднейшей рефлексии, но отнюдь не выражение «естественного» непосредственного языкового сознания. Для него «сущность» вещи в слове является не только опосредованно обозначенной, но и содержится, присутствует в нем некоторым образом. В языковом сознании «примитивных» народов и в языковом сознании ребенка эта ступень полной «конкреции» имени и вещи может быть продемонстрирована чрезвычайно выразительными примерами, достаточно напомнить в связи с этим о различных формах табуирования имен. Однако по мере духовного развития языка и здесь проявляется все более четкое и сознательное разграничение. Если мир языка, так же как и мир мифа (в который он поначалу словно бы включен и к которому он предстает непосредственно причастным), поначалу вполне придерживается позиции неразличения слова и сущности, «обозначающего» и «обозначаемого», — то все же с проявлением в языке его самостоятельной основной мыслительной формы, собственной силы логоса, здесь вырисовывается все более определенное разделение. В противоположность всему чисто физическому бытию и всем физическим воздействиям слово выступает как явление самостоятельное и своеобразное в своей чисто идеальной «сигнификативной» функции. А следующую ступень «разделения» мы можем уже наблюдать в искусстве. В нем тоже изначально отсутствует ясное разграничение «идеального» и «реального»; в нем также нет попытки увидеть «создание» как непосредственный результат творческого процесса, как чистое порождение «продуктивного воображения» и осознать его как такое порождение. Похоже, что истоки изобразительного искусства уходят скорее в ту сферу, где сама деятельность художника еще непосредственно укоренена в круге магических представлений и направлена на определенные магические цели, таким образом, в ней само изображение еще совсем не обладает самостоятельным, чисто «эстетическим» значением. Тем не менее уже с первым проявлением собственно художественного творчества в восхождении духовной формы выражения обозначается совершенно новое начало, новый «принцип». Ибо в нем мир образов, противопоставляемый духом миру просто вещей, впервые обретает имманентную значимость и истину. Этот мир образов не ориентирован на нечто

37

иное и не отсылает к чему-либо иному; напротив, он просто «присутствует» и существует в самом себе. Из сферы воздействия, к которой привязано мифологическое сознание, и из сферы значения, к которой привязан языковой знак, мы оказываемся перенесенными в такую область, где словно оказывается задействованным лишь чистое «бытие», лишь причастная ему собственная внутренняя сущность картины как таковая. Лишь начиная с этого момента мир картины образует замкнутый в себе космос, покоящийся за счет собственного центра тяжести. Только теперь дух оказывается в состоянии установить с ним подлинно свободные отношения. Эстетический мир становится, согласно масштабам вещного, «реалистического» подхода, миром «кажимости» — однако распрощавшись с привязанностью к непосредственной действительности, к миру наличного бытия и воздействия, где действует и магически-мифологическое мышление, эта самая кажимость совершает совершенно новый шаг к «истине». Тем самым в отношениях мифа, языка и искусства, как бы тесно ни были их проявления переплетены в конкретных исторических ситуациях, все же выражается определенное систематическое восхождение, идеальный прогресс, чья цель может быть обозначена как стремление духа не только присутствовать и жить в своих собственных порождениях, в созданных им самим символах, но и постичь, что они собой представляют. Таким образом, и в отношении этой проблемы оправдывается та идея, которую Гегель обозначил в качестве сквозной темы «Феноменологии духа»: цель развития заключается в том, чтобы духовное бытие понималось и выражалось не просто как субстанция, но «и равно как субъект». В этом плане проблемы, вырастающие из «философии мифологии», вновь непосредственно примыкают к проблемам, порождаемым философией и логикой чистого познания. Ибо и наука обособляется от прочих ступеней жизни духа не тем, что она, не пользуясь каким-либо посредничеством знаков и символов, предстает перед обнаженной истиной, перед истиной «вещей в себе», — а тем, что используемые наукой символы как таковые она знает и понимает иначе и глубже, чем это делают сами символы. Но и наука достигает этого не одним махом; напротив, и в данном случае повторяется — на новой ступени — типичное основное отношение духа к своим собственным творениям. И здесь свобода в отношениях с этими творениями не может быть достигнута и закреплена иначе как в неустанной критической работе. В области знания использование гипотез и «основоположений» предшествует постижению их своеобразной функции в качестве основоположений — и пока это постижение не произошло, знание также не может выражать и рассматривать свои собственные принципы иначе, нежели в вещной, а это значит — полумифологической форме.

Но мы оставляем эти общие рассуждения, которые должны были предварительно очертить место, занимаемое мифом в системе духовных форм, с тем чтобы более внимательно рассмотреть особенности мифологического понятия «реальности» и своеобразного мифологического осознания объективности.

38

Примечания



1 См.: T. 1. С. 78 и далее.

2 Подробнее об этом см. в моей статье: Hölderlin und der deutsche Idealismus // Idee und Gestalt. 2. Aufl. Berlin, 1924. S. 115 ff..

3 SchellingF.W. Einleitung in die Philosophie der Mythologie // Sämtliche Werke. 2. Abt. Bd. 1. S. 220-221; см. в особенности: Bd. 1. S. 194ff. [цит. по: Шеллинг Ф.В.Й. Сочинения. М., 1989. Т. 2. С. 377].

4 SchellingF.W. Philosophie der Mythologie. Bd. 1. S. 124—125; см. в особенности: Bd. 1. S. 56 ff, 192 ff. [цит. по: Шеллинг Ф.В.Й. Сочинения. М., 1989. Т. 2. С. 265].

5 SchellingF.W. Philosophie der Mythologie. Bd. 1. S. 207 ff; см. в особенности: S. 175 ff, 185 ff. [цит. по: Шеллинг Φ. В. И. Сочинения. М., 1989. Т. 2. С. 335].

6 SchellingF.W. Philosophie der Mythologie. 9. Vorlesung. S. 216 [цит. по: Шеллинг Ф.В.Й. Сочинения. M., 1989. T. 2. С. 343].

7 Одной из фундаментальных заслуг феноменологии Гуссерля является то, что она вернула остроту зрения при восприятии разнообразия духовных «структурных форм» и указала для их анализа новый путь, отличный по постановке вопроса и методологии от психологического. В особенности решающий характер имеет четкое разделение психических «актов» и «предметов», на которые направлена их интенция. В том пути, что пройден самим Гуссерлем от «Логических исследований» до «Идей чистой феноменологии», все более ясно проявляется тот факт, что задача феноменологии, как он ее понимает, не исчерпывается анализом познания, а должна включать изучение структур совершенно различных предметных областей в строгом соответствии с тем, что они «означают» и без учета «действительности» их предмета. Подобное исследование должно бы включить в свой круг и мифологический «мир», чтобы не вывести его своеобразное «наполнение» путем индукции, обобщения многообразия этнологического и этнопсихологического опыта, а постичь его в ходе чистого анализа «идей». Однако попытки такого рода, насколько мне известно, не предпринимались до сих пор ни со стороны самой феноменологии, ни со стороны конкретного исследования мифологии, в котором еще почти безраздельно господствует генетически-психологическая постановка вопроса.

8 SchellingF.W. Philosophie der Mythologie. 8. Vorlesung. Bd. 1. S. 178 [цит. по: Шеллинг Ф.В.Й. Сочинения. M., 1989. T. 2. С. 310].

9 Обобщенное изложение этого материала и критический анализ возражений, которые выдвигались против теории Э. Ланга, можно найти прежде всего у П.В. Шмидта: Schmidt P. W. Der Ursprung der Gottesidee. Münster, 1892. См. также: Schmidt P. W. Die Stellung der Pygmäenvölker in der Entwicklungsgeschichte des Menschen. Stuttgart, 1910.

10 О теории так называемого «преанимизма» см. наряду с сочинениями
Каталог: projects -> jointly -> school
school -> Социальное конструирование реальности
school -> «Эксперимент» на цикле стратегических игр по теме «Онтология». И общая программная установка это развернуть мыследеятельностную реконструкцию эксперимента как механизма онтологизации и объективации
school -> Категория процесса в деятельностном подходе
school -> Политическая теология
school -> Федор(?). …скорее всего из такой работы группа пришла к выводу, что из трех схем именно схема новых знаний является той, которая востребует методологического положения(?), а две других, соответственно, не востребуют
school -> …значит, сколько у меня еще, чтобы… Потому что я боюсь… а еще вопросы ведь


Достарыңызбен бөлісу:
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   21


©kzref.org 2019
әкімшілігінің қараңыз

    Басты бет