Эрнст Кассирер философия классических форм том Мифологическое мышление



жүктеу 4.41 Mb.
бет5/21
Дата29.08.2018
өлшемі4.41 Mb.
түріУказатель
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   21

58

ней «физики» принято считать то, что в мифе всякое соприкосновение в пространстве и времени непосредственно воспринимается как отношение причины и следствия. Для мифологического мышления наряду с принципом «post hoc, ergo propter hoc» особенно характерен принцип «juxta hoc ergo propter hoc»10*. Так, для этого мышления привычно представление, будто животные, появляющиеся в определенное время года, приносят его, являются его причиной: для мифологического воззрения именно ласточка и делает лето17. «Сети фантастически произвольных связей, — так характеризует, например, Оль-денберг фундаментальные представления, лежащие в основе жертвенных и магических ритуалов ведийской религии, — охватывают все сущности, чьи действия должны объяснять структуру жертвы, ее воздействие на ход мировых событий и на Я. Они воздействуют друг на друга соприкосновением, содержащимся в них числе, чем-нибудь их сопровождающим... Они боятся друг друга, переходят друг в друга, переплетаются друг с другом, спариваются друг с другом... Одно переходит в другое, становится другим, является формой другого, является другим... Можно подумать, что если здесь два представления как-то раз оказались в некоторой близости, то их уже никогда не удастся развести»18. Если это верно, то получается удивительный результат: Юм, анализируя, как он полагал, каузальные суждения науки, скорее вскрыл на самом деле корень всякого мифологического объяснения мира. Мифологические представления и в самом деле — пользуясь термином, заимствованным из типологической классификации языков, — были обозначены как «полисинтетические», и это обозначение было объяснено таким образом, что для этого мышления еще не произошло разделение общего представления на отдельные элементы, а существует только одно-единственное целостное созерцание без какой-либо «диссоциации» на составляющие моменты, в особенности же на объективные моменты восприятия и субъективные моменты эмоционального отношения19. Пройс объяснил это своеобразие мифологически-комплексного способа представления, противостоящего аналитическому представлению понятийного мышления, показав, например, что в космологических и религиозных воззрениях индейцев кора не отдельное светило, не луна или солнце играют роль верховного существа, а скорее вся совокупность небесных светил воспринимается как нерасчлененное целое и является предметом религиозного поклонения. Так, в частности, представление о ночном и дневном небе появляется раньше представлений об отдельных небесных телах: «поскольку целое воспринималось как единое существо, а религиозные представления, связанные со светилами, часто смешивали их со всем небосводом, то есть не могли освободиться от общего восприятия»20. В контексте предшествующих рассуждений нам теперь становится ясно, что эта часто подчеркиваемая и описываемая черта мифологического мышления21 является для него не внешней или случайной, а необходимо следующей из структуры этого мышления. В данном случае

59

мы имеем дело словно с оборотной стороной важного результата критики познания, заключающегося в том, что основополагающая логическая функция понятия причинности не исчерпывается тем, чтобы всего лишь «соединить» — с помощью ли «способности воображения», с помощью ли рассудка — элементы, уже данные в восприятии, но что оно сначала должно вообще установить эти элементы как таковые, определить их. До тех пор, пока это определение не осуществлено, отсутствуют и все те разграничительные и демаркационные линии, которые для нашего развитого опытного сознания, уже полностью пронизанного причинными «выводами», отделяют друг от друга различные объекты и категории объектов.

В то время как мыслительная форма эмпирической каузальности направлена на то, чтобы установить однозначное отношение между определенными «причинами» и определенными «воздействиями», для мифологического мышления и там, где оно ставит вопрос о происхождении как таковом, сами «причины» еще являются предметом совершенно свободного выбора. Здесь еще все может стать всем, потому что все может соприкасаться со всем в пространстве и времени. Поэтому там, где эмпирически-каузальное мышление говорит об «изменении» и пытается понять его, исходя из некоторого общего правила, мифологическое мышление знает разве что простую метаморфозу (в духе Овидия, а не в духе Гёте). Когда научное мышление обращается к факту «изменения», то его интерес направлен главным образом вовсе не на переход одной единичной чувственно-данной вещи в другую — этот переход представляется ему лишь постольку «возможным» и допустимым, поскольку в нем выражается некий всеобщий закон, поскольку в его основе лежат определенные функциональные отношения и определения, которые рассматриваются как универсально действующие, независимо от пространственных и временных координат — здесь и сейчас — и от сложившейся конфигурации вещей в этих координатах. Мифологическая «метаморфоза», напротив, представляет собой сообщение об индивидуальном событии — о переходе одной индивидуальной и конкретной формы вещности и бытия в другую форму. Мир вылавливается из морской пучины или изготавливается из черепашьего панциря; земля формуется из тела большого животного или из плавающего на воде цветка лотоса; солнце возникает из камня, люди — из скал или деревьев. Во всех этих столь разнообразных мифологических «объяснениях» все же выражено, сколь бы хаотичными и лишенными закономерности они ни представлялись по своему чистому содержанию, одно и то же направление восприятия мира. В то время как понятийное каузальное суждение разлагает событие на постоянные элементы и пытается «понять» его, исходя из сложности и взаимопроникновения этих элементов, мифологическому взгляду, погруженному в общее представление как таковое, достаточно картины простого совершения самого события. В нем, правда, могут повторяться определенные типичные черты, однако при этом не может быть и речи о некотором правиле, а вместе с ним и об опре-

60

деленных ограничительных формальных условиях процесса возникновения.



Разумеется, противопоставление закона и отсутствия закономерности, «необходимости» и «случайности» также нуждается в более четком критическом анализе и более строгом определении, прежде чем оно может быть приложено к соотношению мифологического и научного мышления. Левкипп и Демокрит, похоже, высказали прямо-таки принцип научного объяснения мира и свое бесповоротное отречение от мифа, когда выдвинули положение, согласно которому ничто в мире не возникает «просто так», но все происходит на некотором основании и в силу необходимости (ουδέν χρήμα μάτην γίνεται,, άλλα πάντα εκ λόγου те καΐ υπ' ανάγκης)11*. И все же на первый взгляд может показаться, что именно этот принцип причинности в не меньшей степени присущ структуре мифологического мира, более того, что он существует в этой структуре даже в особо обостренном виде. По крайней мере в качестве своеобразной существенной особенности мифологического мышления указывалось то, что оно вообще не в состоянии помыслить в каком-то роде «случайное» событие. Часто бывает так, что там, где мы, находясь на позициях научного объяснения мира, говорим о «случайности», мифологическое сознание неумолимо требует «причины» и устанавливает ее в каждом отдельном случае. Так например, для мышления первобытных народов стихийное бедствие, разразившееся над страной, увечье, полученное человеком, равно как и болезнь и смерть никогда не бывают «случайными» событиями, но всегда могут быть возведены к магическим воздействиям как их истинной причине. В особенности это касается смерти, никогда не наступающей «сама по себе», а неизменно производимой извне колдовским воздействием22. Таким образом, мифологическое сознание, похоже, столь мало допускает не обусловленной закономерностью произвольности, что скорее возникает искушение говорить о противоположной тенденции, о своего рода гипертрофии каузального «инстинкта» и потребности в каузальном объяснении. И в самом деле, до сих пор положение, согласно которому в мире ничто не происходит случайно, но все обусловлено сознательным намерением, характеризовалось прямо-таки как основоположение мифологического мировоззрения23. Но и здесь различие и противоположность этих духовных миров основаны не на понятии причинности как таковой, а на специфической форме каузального объяснения. Дело выглядит так, как если бы чистое познание и мифологическое сознание прилагали рычаг «объяснения» к совершенно различным точкам. Первое удовлетворено, когда ему удается постичь индивидуальное событие в пространстве и времени как частный случай общего закона, в то время как относительно самой индивидуализации, относительно здесь и сейчас как таковых оно не задает дальнейших вопросов. Второе, напротив, ставит вопрос «почему» именно относительно частного, единичного и уникального. Оно «объясняет» индивидуальное событие, устанавливая и принимая в качестве основания индивидуальные акты воли. Наши понятия ка-

61

узальных законов все же оставляют в этом частном некую зону неопределенности, как бы активно они ни были направлены на постижение и определение частного и как бы ни были они с этой целью дифференцированы, как бы ни дополняли и ни детерминировали друг друга. Ибо именно как понятия они не в состоянии исчерпать наглядно-конкретное наличное бытие и событие, множество соответствующих «нюансов» общего случая. Поэтому все частное хотя и подлежит здесь общему без исключения, однако не может быть полностью выведено из него. Уже «частные законы природы» представляют собой в отношении всеобщего принципа, принципа причинности как такового, новое и своеобразное явление. Они подчиняются этому принципу, они подпадают под него, однако в своей конкретной формулировке они не устанавливаются и не могут определяться только им. Здесь для теоретического мышления и теоретического естествознания возникает проблема «случайного» — поскольку «случайным» для них обоих называется не то, что выпадает из формы всеобщей закономерности, а то, что основано на не выводимой далее модификации этой формы. Если теоретическое мышление попытается и это «случайное» с точки зрения всеобщего закона каузальности каким-либо образом уловить и определить, то ему придется — как это было подробно изложено в «Критике телеологической способности суждения» — перейти в сферу иной категории. Место принципа каузальности теперь заступает телеологический принцип: ведь «закономерность случайного» — это то, что мы называем целесообразностью24. Однако миф идет в данном случае прямо противоположным путем. Он начинает с представления целенаправленного воздействия — ибо все «силы» природы для него не что иное, как проявление демонической или божественной воли. Этот принцип является для него источником света, последовательно освещающим бытие в целом, — а вне него для мифа нет и возможности понимания мира. Для научного мышления «понимание» какого-либо процесса означает не что иное, как его сведение к определенным общим условиям, как его включение в тот универсальный комплекс условий, который мы именуем «природой». Некоторый феномен, например смерть отдельного человека, оказывается понятым, если удается указать для него место в пределах этого комплекса — если он познается как «необходимый» исходя из физиологических условий жизни. Но именно эта необходимость всеобщего «хода природы» осталась бы для мифа — даже если бы он смог подняться до мысли об этом — чистой случайностью, поскольку она оставляет необъясненным как раз то, что приковывает его интерес и на что единственно направлен его взгляд: здесь и сейчас единичного случая, смерть именно этого человека в это время. Эта индивидуальная часть события представляется «понятной» лишь тогда, когда нам удается свести ее к не менее индивидуальному, к личному акту воли, который как свободный акт не поддается дальнейшему объяснению или не нуждается в нем. Если тенденция общего понятия направлена на то, чтобы помыслить и всю

62

свободу действия как детерминированную, поскольку она определена однозначным каузальным порядком, то миф, напротив, растворяет определенность событий в свободе действия: оба «объясняют» процесс, если им удалось истолковать его с этой их специфической точки зрения.

С такой интерпретацией понятия каузальности связана следующая черта мифологического миросозерцания, черта, постоянно подчеркиваемая как особенно характерная: речь идет о своеобразном отношении, которое оно предполагает между целым конкретного объекта и его отдельными частями. Для нашего эмпирического взгляда целое «состоит» из его частей; по логике познания природы, по логике научно-аналитического понятия каузальности целое «следует» из них; но для мифологического взгляда в сущности не приемлемо ни то, ни другое, здесь еще господствует подлинная нерасчлененность, мысленная и реальная «индифферентность» целого и частей. Целое не «обладает» частями и не распадается на них — часть в данном случае есть непосредственно целое и действует как таковое. И это отношение, этот принцип pars pro toto также указывался в качестве фундаментального принципа «примитивной логики». В данном случае речь также ни в коем случае не идет о простом замещении, но о реальном определении; не о символически-мыслимой, а о вещно-действительной связи. Часть представляет собой, с точки зрения мифа, все ту же вещь, что и целое, поскольку является реальным носителем действия — поскольку все, что она испытывает или совершает, что происходит с ней активно или пассивно, является одновременно активными или пассивными событиями целого. Сознание части как таковой, как «чистой» части, еще не является принадлежностью непосредственного, «наивного» созерцания действительности, а лишь только той дифференцирующей и членящей функции опосредующего мышления, которая восходит от предметов как конкретных вещных единиц к образующим их условиям. Если проследить продвижение научного мышления, то можно увидеть, как в нем формирование понятия причинности и формирование категории целого и частей идут рука об руку, принадлежа одному и тому же направлению анализа. Вопрос о «начале» бытия отделяется в истоках греческого умозрения от вопроса о происхождении, свойственного мифологическим космогониям, благодаря тому, что оно одновременно пронизано и вопросом об «элементах» бытия, αρχή в ее новом философском смысле, в смысле «принципа» означает с этого момента и то, и другое: она есть одновременно и начало, и элемент. Мир не только возник, как в мифе, из первобытных вод, но вода является его «составляющей», его неотъемлемым вещественным основанием. И если поначалу это основание искали в отдельном материальном компоненте, в конкретном пра-веществе, то вскоре понятие самой элементарной стихии смещается в той степени, в какой место физического взгляда на мир заступает математический взгляд, а вместе с ним и фундаментальная форма математического анализа. Теперь уже не земля и воздух, вода и огонь образуют «элементы» вещей, — но

63

и не «любовь» и «вражда», словно полумифические основные силы, соединяют и снова разъединяют их; отныне простейшие пространственные фигуры и движения, вместе с универсальными и необходимыми законами, в соответствии с которыми они упорядочены, выстраивают бытие как математико-физический космос. Возникновение античной атомистики позволяет ясно проследить, каким образом именно новое понятие «основания», новое понятие «причинности» требует нового понятия элементарности и порождает его при этом, требует нового отношения между «целым» и его «частями». Идея атома является лишь отдельным моментом построения и развертывания того нового воззрения на бытие, которое выражается в понятии природной закономерности, «этиологии» у Демокрита25. Дальнейшее развитие, проделанное понятием атома в истории науки, также полностью подтверждает эту связь. Атомы считаются последними, далее неделимыми частицами бытия до тех пор, пока анализ становления уверен, что нашел в них последнюю точку опоры. Однако в тот момент, когда каузальное расщепление становления на его отдельные факторы двинулось дальше и вышло за пределы этих крайних точек опоры, изменилось и представление об атоме. Целостная картина «распадается» на дальнейшие более простые элементы, теперь принимаемые в качестве подлинных носителей происходящего, в качестве исходной точки формулирования определенных каузальных отношений. Тем самым становится ясно, что деления и подразделения, которыми научное познание занято в работе с бытием, всегда являются всего лишь выражением и как бы понятийной оболочкой закономерных отношений, с помощью которых наука пытается охватить и однозначно определить мир становления. Целое является здесь не столько суммой его частей, сколько складывается из их взаимоотношений, представляя собой единство динамических связей, причем каждая составляющая «принимает в нем участие», а целое, в свою очередь, помогает его осуществлять.



И в этом случае миф проявляет оборотную сторону этого отношения и позволяет тем самым осуществить дополнительную проверку правильности высказанного положения. Раз миф не знает мыслительной формы каузального анализа, то для него не может существовать и четкой границы, только с появлением этой формы и пролегающей между целым и его частями. Даже там, где эмпирически-чувственное воззрение, как кажется, представляет нам вещи, так сказать, сами по себе в раздельном виде, миф заменяет это чувственное разъединение и соположение свойственной ему формой «включенности одного в другое». Целое и его части переплетены друг с другом, соединены в своей, так сказать, судьбе — и остаются соединенными, даже если чисто эмпирически оказываются разъединенными. То, что после этого разъединения случается с частью, является тем самым судьбой и для целого. Кто овладевает малейшей телесной частью человека, более того — его именем, его тенью, его отражением (для мифологических представлений также являющихся вполне реальными «частя-

64

ми» человека), тот овладел и им самим, получил над ним магическую власть. Вся «феноменология магии» с формальной точки зрения сводится к этой одной принципиальной предпосылке, в которой «комплексный» подход мифа с особой ясностью отличается от своеобразия «абстрактного» или, вернее сказать, абстрагирующего и анализирующего понятия.

Воздействие этой формы мышления может быть прослежено как в направлении времени, так и в направлении пространства: она преобразует, приводя в соответствие с собой, как представление о последовательности, так и представление об одновременности. В обоих случаях мифологическое мышление обладает тенденцией по возможности сдерживать то аналитическое раздробление бытия на самостоятельные частичные моменты и частичные условия, с которого начинается научное понимание природы и которое остается его типичной чертой в дальнейшем. В соответствии с основными представлениями «симпатической магии» существует сквозная связь, подлинное каузальное сочленение всего, что в результате пространственной близости или некоторой — пусть совершенно внешней — соотнесенности признается «относящимся к одному и тому же». Чрезвычайно опасно бросить остатки пищи, кости съеденных животных, поскольку все, что случится с этими вещами под влиянием враждебных колдовских чар, случится и со съеденной пищей, а также с тем, кто ее съел. Отрезанные волосы, ногти и экскременты следует закопать или сжечь, чтобы они не попали в руки вражеского колдуна. У некоторых индейских племен слюну врага, если удается ее раздобыть, помещают в картофелину, последнюю же подвешивают в дымоходе: по мере того как картофелина сохнет под действием дыма, сякнут и силы врага26. Как видно, на «симпатическую» связь, предполагаемую между телом и его отдельными частями, никак не влияет физическое и пространственное разъединение. В силу этой связи оказывается невозможным разделение организма на части и четкое выделение того, чем эти части являются сами по себе и чем — для организма в целом. Если понятийно-каузальное представление в своем описании и анализе жизненных процессов раскладывает все происходящее в организме на отдельные характерные типы деятельности и функции, то мифологическое воззрение не может выйти на подобное разделение на элементарные процессы, а потому и на подлинную «артикуляцию» самого организма. Любая часть тела, какой бы «неорганичной» она ни была — вроде ногтя мизинца на ноге — в соответствии со своим магическим значением для целого равнозначна всякой другой. Вместо органической структуры, всегда предполагающей органическую дифференциацию, господствует простая эквивалентность. И здесь мы имеем дело с представлением о простом сосуществовании вещных фрагментов, без какой-либо иерархии функций, каждая из которых отличается от других. И подобно тому как физические части организма не выделены четко по своему значению, так же и временные параметры события, отдельные временные моменты не могут быть опознаны по своему ка-

65

узальному значению. Если воин поражен стрелой, то он может, согласно магическим поверьям, залечить рану и ослабить боль, подвесив стрелу в прохладном месте и смазав ее мазью. Какой бы странной ни показалась нам эта «каузальность», она все же сразу же становится понятной, если учесть, что стрела и рана, как «причина» и «следствие», в данном случае все еще представляют собой совершенно простые, нерасчлененные вещные единицы. С позиций научного взгляда на мир просто «вещь» никогда не бывает причиной другой: ведь то действие, что она оказывает на другую, она оказывает лишь в совершенно определенных детерминирующих обстоятельствах и прежде всего в четко ограниченный временной момент. Причинная связь является в данном случае не столько связью между вещами, сколько связью между изменениями, претерпеваемыми некоторыми объектами в определенные временные отрезки. Благодаря этому следованию временному протеканию события и его разделению на различные, четко отграниченные «фазы», причинные связи по мере прогресса научного познания приобретают все более сложную и опосредованную структуру. Здесь уже «эта» стрела не может мыслиться в качестве причины «той» раны — все выглядит следующим образом: эта стрела в определенный момент (t^ в который она проникает в тело, вызывает в нем определенное изменение, а за ним в дальнейшем (в последующие моменты ty t3 и т.д.) следует ряд других изменений, изменений в телесном организме, которые в целом и должны рассматриваться в качестве необходимых частных условий появления раны. Поскольку миф и магия нигде не осуществляют выделения этих частных условий, обладающих лишь относительной значимостью в целостной связи действий, для мифа и магии в сущности не существует определенных границ, позволяющих развести временные моменты, как не существует для них и подобных границ для частей пространственного целого. Связь симпатической магии перескакивает как через пространственные, так и через временные барьеры: подобно тому как разделение пространственного единства, физическое отделение одной части тела от всего тела не разрывает действенной связи между ними, так и границы между «до» и «после», «раньше» и «позже» сливаются. Вернее было бы сказать, что магическая связь не устанавливается между разделенными в пространстве и времени элементами — это скорее опосредованное рефлексивное выражение ситуации, — а изначально препятствует подобному разделению на элементы как таковому: в том числе и там, где эмпирическому взгляду разделение представляется непосредственно данным, оно тут же устраняется магическим взглядом, напряжение между пространственными и временными различиями словно растворяется в простом тождестве магической «причины»27.



Еще одно следствие этого предела, положенного мифологическому представлению о мире, проявляется в повсеместно свойственном ему вещно-субстанциалъном взгляде на воздействие. Логически-каузальный анализ события в значительной степени направлен на то, чтобы

66

в конечном итоге разложить данное на простые процессы, которые мы в состоянии наблюдать сами по себе и в регулярности их протекания, — мифологическое воззрение, напротив, даже обращаясь к рассмотрению процессуального события, где оно ставит вопрос о возникновении, связывает сам «генезис» с конкретным данным наличным бытием. Оно знает и понимает процесс воздействия лишь как простую смену конкретно-индивидуальных форм наличного бытия. В научном подходе путь ведет от «вещи» к «условию», от «субстанциального» к «функциональному» рассмотрению — в мифологическом представление о становлении остается включенным в представление о простом наличном бытии. Если познание, чем дальше оно продвигается, тем все более ограничивается вопросом относительно того, «как» происходит возникновение чего-либо, т.е. относительно его закономерной формы, то миф вопрошает исключительно относительно «что», «из чего» и «во что». И при этом он желает видеть перед собой эти «из чего» и «во что» в полной вещной определенности. Причинность представляет собой в этом случае не форму отношения опосредующего мышления, словно встающего «между» отдельными элементами как нечто самостоятельное, чтобы осуществить их анализ и синтез, но моменты, на которые разлагается становление, доподлинно носят характер вещных причин, самостоятельный конкретный характер. В то время как понятийное мышление, разлагая последовательность событий на «причины» и «следствия», направлено в основном на способ, устойчивость, правило перехода, мифологической потребности объяснения довольно того, что начало и конец процесса достаточно ясно различаются. Множество мифов о творении сообщают, как мир возник из подобной простой первоосновы, начальной вещи, из мирового яйца или мирового ясеня. В древнескандинавской мифологии он создается из тела великана Имира: из плоти Имира творится суша, из крови — шумное море, горы из его костей, деревья из волос, из черепа — небесный свод. То, что речь идет о типичной форме представления, доказывается полной аналогией в ведийском гимне о творении, где описывается, как живые существа, твари небесные и лесные, как солнце, луна и воздушное пространство возникли из Пуруши, человека, принесенного в жертву богами. И в этом случае своеобразное опредмечивание, свойственное всякому мифологическому мышлению, проявляется с еще большей четкостью: ведь подобным способом объясняется возникновение не отдельных конкретно-воспринимаемых объектов, но и совершенно сложных и опосредованных формальных отношений. Песни и мелодии, стихотворные размеры и жертвенные формулы также возникли из отдельных частей тела Пуруши; социальные отношения и касты также обнаруживают такое же конкретно-вещное происхождение. «Его уста стали брахманом, его руки стали кшатрией, его бедра вайшьей, из его ног возник шудра»28·п*. Таким образом, в то время как понятийно-каузальное мышление приходит к тому, чтобы растворить все сущее в отношениях и понять его исходя из этих отношений, мифологический вопрос о происхождении, на-

67

против, удовлетворяется лишь тем, что сводит к заранее данному вещному наличному бытию даже самые сложные комплексы отношений — как, например, ритмы мелодии или разделение общества на касты. Все чистые свойства, принадлежности также должны в конечном счете превратиться для мифа — согласно этой его исконной форме мысли — в тела. Тот факт, что брахман, кшатрий или шудра отличаются друг от друга, не может быть понят иначе, как через содержание в них разных субстанций — брахмана, кшатрия, сообщающих тому, в ком они содержатся, их особые свойства. В дурной и неверной женщине живет, согласной ведийской теологии, «убивающее супруга тело», в бесплодной женщине — «тело (tanu) бездетности»29. В таких определениях особенно ясно ощущается имманентная борьба противоречий, диалектика, в которой живет мифологический образ представления. Мифологическая фантазия стремится к оживлению и одушевлению, к последовательной «спиритуализа-ции» вселенной; однако мифологическая форма мышления, привязывающая все свойства и виды деятельности, все состояния и отношения к твердому субстрату, постоянно приводит к противоположной крайности: к своего рода материализации духовных элементов содержания.



Правда, мифологическое мышление также пытается установить между «причиной» и ее «действием» своего рода преемственность, включая между ними, как начальным и конечным состоянием, целый ряд опосредующих звеньев. Но и эти звенья все же сохраняют чисто предметный характер. Последовательность события образуется—с точки зрения аналитически-научной каузальности — главным образом тем, что обнаруживается единый закон, аналитическая функция, с помощью которой мысль может овладеть событием как целым и определить продвижение от момента к моменту. Каждому временному моменту приписывается однозначно определенное «состояние» в рамках происходящего, которое может быть выражено математически с помощью определенных величин; однако все эти различные количественные величины вновь создают в своей совокупности единственный ряд изменений, поскольку именно само изменение, ими претерпеваемое, и подлежит всеобщему правилу и мыслится как необходимо следующее из него. В этом правиле отображаются как единство, так и расчлененность, как «континуальность», так и «дискретность» отдельных моментов события. Мифическое же мышление, напротив, не знает ни подобного единства, ни подобной расчлененности. Оно воспринимает процесс воздействия даже в тех случаях, когда оно вроде бы раскладывает этот процесс на множество ступеней, во вполне субстанциальной форме. Все своеобразие воздействия объясняется тем, что определенное вещное свойство предмета, к которому оно привязано, последовательно переходит на другие предметы. Все то, что в эмпирическом и научном мышлении выступает в качестве совершенно несамостоятельного «свойства» или чистой принадлежности, также приобре-

68

тает здесь характер полной субстанциальности, а тем самым и способность полного переноса на другие предметы. Об индейцах хупа сообщают, что у них и боль считается субстанцией30. О том, что и чисто «духовные», чисто «моральные» качества в этом смысле понимаются как переносимые субстанции, свидетельствует множество ритуальных предписаний, регламентирующих именно этот перенос. Так, порча, скверна, поразившая общество, может быть перенесена на отдельного человека, например на раба, а затем устранена принесением его в жертву. Во время греческих празднеств таргелий и вообще во время необычайных представлений в ионийских городах осуществлялся подобный ритуал очищения31, восходящий к первобытным и повсеместно распространенным фундаментальным мифологическим представлениям32. Во всех этих ритуалах очищения и искупления речь идет, если иметь в виду изначальный смысл обычая, совсем не только о символическом замещении, а о вполне реальном, прямо-таки физическом переносе33. У батаков человек, попавший под проклятие, может «сбросить» его, перенеся на ласточку и дав ей улететь34. А то, что перенос возможен не только на живой и одушевленный субъект, но и на объект, следует, например, из обычая, известного в синтоизме. В синтоизме тот, кто должен быть очищен, получает от жреца вырезанный в форме одежды лист белой бумаги, называемый ката-сиро, «заместитель (человеческой) фигуры», пишет на нем год и месяц рождения и пол, трет его о свое тело и дышит на него, и в результате этой процедуры грехи переносятся на ката-сиро. Очистительная церемония кончается тем, что этих «козлов отпущения» бросают в море или реку, чтобы четыре очистительных божества унесли их в подземный мир, где они и сгинут без следа35. И все прочие духовные свойства и способности представляются мифологическому сознанию привязанными к какому-либо определенному материальному субстрату. В египетских церемониях коронования фараона есть точные предписания относительно того, как в совершенно определенной последовательности все свойства, все атрибуты бога должны быть перенесены на фараона через отдельные регалии, через скипетр, через бич, через меч. Все они являются при этом не просто символом, а настоящими талисманами, носителями и хранилищами божественных сил36. Вообще мифологическое понятие силы отличается от научного тем, что сила никогда не представляется ему в качестве динамического отношения, выражения целого каузальных отношений, но всегда выступает как нечто подобное вещи или субстанции37. Эта вещность распространена по всему миру; но в отдельных наделенных особой силой личностях, в колдуне и жреце, в вожде и воине она предстает словно сконцентрированной. И из этого субстанциального целого, из этого резервуара силы могут, в свою очередь, обособляться отдельные части и переходить на других путем простого контакта. Магическая сила, присущая жрецу или вождю, сгущенная в них «мана» привязана не к ним как индивидуальным субъектам, а способна к различным превращениям и переходу на других лиц. Поэтому магическая сила не явля-

69

ется, подобно физической, лишь обобщающим выражением, лишь результатом и «результирующей» каузальных факторов и условий, которые могут быть помыслены «действенными» лишь в сочетании, во взаимоотношениях, — напротив, она представляет собой подобное субстанции бытие, которое может как таковое перемещаться с места на место, от субъекта к субъекту. У африканцев эве, например, предметы и тайны, предназначенные для колдовства, могут быть куплены; однако приобрести волшебную силу можно только путем физического переноса, осуществляемого главным образом путем смешивания слюны и крови продавца и покупателя38. Болезнь, причиняющая человеку страдания, также никогда не является, с мифологической точки зрения, процессом, происходящим в его теле при эмпирически известных и эмпирически универсальных условиях, поскольку это овладевший им демон. И главное здесь не столько анимистическое, сколько субстанциальное представление — ибо так же как одушевленное демоническое существо, болезнь может быть представлена в виде просто своего рода чужеродного тела, проникшего в человека39. Глубокая пропасть, отделяющая эту мифологическую форму медицины от эмпирически-научной, основанной лишь работой греческой мысли, станет очевидной, если сравнить Corpus Hippocraticus с врачеванием жрецов Асклепия в Эпидавре и т.п. И во всех случаях в мифологическом мышлении постоянно встречается овеществление свойств и процессов, сил и видов деятельности, нередко ведущее к их прямо-таки непосредственной материализации40. Чтобы обозначить эту своеобразную способность к отделению и переносу даже чистых свойств и состояний, была высказана идея о принципе «эманизма», господствующем в мифологическом мышлении41. Однако лучше всего, пожалуй, смысл и истоки этого образа мысли будут понятны, если учесть, что даже в научном познании четкое разграничение между вещью, с одной стороны, и свойством, состоянием и отношением — с другой, пробивалось весьма постепенно и в результате длительной мыслительной борьбы. И здесь то и дело приходится сталкиваться с тем, что границы «субстанциального» и «функционального» оказываются смазанными, что происходит полу-мифологическое гипостазирование чисто функциональных и реляционных понятий. Физическое понятие силы также очень медленно высвобождалось из этих пут. В истории физики то и дело встречаются попытки понять и классифицировать различные виды воздействия, связывая их мысленно с определенными веществами и их переносом из одной пространственной точки в другую, от одной «вещи» к другой. Еще в физике XVIII и начала XIX в. говорилось в этом духе о «теплороде» или об электрической или магнитной «материи». Однако если сущностная тенденция научного, аналитически-критического мышления направлена на то, чтобы больше и больше освобождаться от этих субстанциальных представлений, то мифу, напротив, свойственно при всей «духовности» его объектов и элементов содержания оставаться в своей «логике», в



70

форме своих понятий привязанным к телам. Мы пока попытались охарактеризовать эту логику лишь в самых общих фундаментальных чертах — теперь же следует продолжить рассмотрение, разобрав, каким образом специфическое понятие объекта и специфическое понятие каузальности мифологического мышления проявляются в постижении и структурировании единичного и как в связи с этим решающим образом определяются все частные «категории» мифического.

Примечания

1 За более обстоятельным истолкованием этих предварительных эпистемологических рассуждений я должен адресовать читателя к их подробному изложению в моей работе: Substanzbegriffund Funktionsbegriff, особенно к главам 4 и 6.

2 Тот факт, что содержание примитивного «понятия души» никак не может быть выведено полностью (или же даже только в его наиболее ярких чертах) из пережитого во сне, как и не может быть объяснено с помощью этих переживаний, был недавно справедливо и резко подчеркнут Вальтером Ф. Отто (См.: Otto W.F. Die Manem oder von den Urformen des Totengleubens. Berlin, 1923. S. 67 ff.).

3 См. в связи с этим богатый материал, собранный в работе: Lévy-BruhlL. La mentalité primitive. Paris, 1922); см. также: Brinton D. G. Religions of primitive peoples. P. 65 ff

4 Об истории толкования мифов см.: Gruppe O. Geschichte der klassischen Mythologie und Religionsgeschichte während des Mittelalters im Abendland und während der Neuzeit. Leipzig, 1921 (Supplement zu Rochers Lexikon der griechischen und römischen Mythologie).

5 См.: PreussK.T. Ursprünge der Religion und Kunst // Globus, 1905. Bd. 87. S. 336; PreussK.T. Die Nayarit-Expedition. Leipzig, 1912. Bd. 1. S. LXVIII, LXXXIXff.; PreussK.T. Religion und Mythologie der Uitoto. Göttingen; Leipzig, 1921. Bd. 1. S. 123 ff; а также статью: PreussK.T. Die höchste Gottheit dei den kulturarmen Völkern // Psychologische Forschung. 1922. Bd. 2. S. 165.

6 Об античных мистериях в связи с этим см. в особенности: Reitzenstein R. Die hellenistischen Mysterienreligionen. 2. Aufl. Leipzig, 1920, а также принципиально важные свидетельства у Узенера: UsenerH.K. Heilige Handlung // Kleine Schriften. Bd. 4. S. 424). Мифологические церемонии называются у Климента Александрийского (согласно JongK.H.E., de. Das antike Mysterienwesen. S. 19) только один раз «драмой», обычно же δρώμενα, что как правило значит «церемонии», причем в особенности тайные, и никогда — театральное представление. При этом нет освящения без танца: о тайне мистерий говорят, что ее не разгласили, а «растанцевали». То же касается ритуалов «примитивных» народов: «танцы, изображающие животных и духов, — замечает Пройс, — объединяет то, что они должны вызвать чудо. Это не изображение мифологических сюжетов, и цель нигде не заключается в изображении сцен и мыслей. Это появляется только тогда, когда танцы становятся профанными или достигают высокой степени развития» (Preuss K. T. Ursprung der Religion und Kunst // Globus. Bd. 86. S. 392).

7 О подобных представлениях у первобытных народах см. : Preuss K. T. Ursprung der Religion und Kunst // Globus. Bd. 87. S. 384; свидетельства о таких же пред-

71

ставлениях, содержащиеся в античной литературе, см.: Rohde E. Psyche. 2. Aufl. Bd. 2. S. 28 Anm. 2; Rohde E. Psyche. 2. Aufl. Bd. 2. S. 77.



8 Еще римское государственное право отрицало наличие имени у рабов, поскольку римское право отказывало им в личности; см.: Mommsen T. Römisches Staatsrecht. Bd. 1. S. 203 (пит. по: HirzelR. Der Name. Ein Beitrag zu seiner Geschichte im Altertum und besonders bei den Griechen // Abhandlungen der Königlichen Sächsischen Gesellschaft der Wissenschaften. Bd. 26. № 2. Leipzig, 1918).

9 Многочисленные свидетельства имеются у Бринтона (Brinton D. G. Primitive religion. P. 86 ff.), a также Джеймса (James Ε. Ο. Primitive ritual and belief. London, 1917. P. 16 ff.); см. также GennepA., van. Les rites de passage. Paris, 1909.

10 См.: Wissowa G. Religion und Kultus der Römer. 2. Aufl. S. 37; ср. особенно: Norden E. Agnostos Theos. S. 144 ff.

" Подробнее об этом см. работу: Giesebrecht F. Die alttestamentliche Schätzung des Gottesnamens und ihre Religionsgeschichtliche Grundlage. Königsberg, 1902.



12 Подробнее об этом «всемогуществе имени» и его реальном космологическом значении см. мое исследование: Sprache und Mythos. Ein Beitrag zum Problem der Götternamen // Studien der Bibliothek Warburg. Bd. 6. Leipzig, 1924. Кстати можно заметить, что вера в полную «субстанциальность» слова, безраздельно господствующая над мифологическим мышлением, в почти неизменной форме может наблюдаться в некоторых патологических проявлениях, где она, по-видимому, основана на том же духовном симптоме, на слиянии «ступеней объективации», которые в критическом мышлении и в аналитическом образовании понятий различаются. Важным и поучительным в этом отношении является случай, описанный Шильдером (Schilder P. Wahn und Erkenntnis. Berlin, 1918. S. 66 ff.). Исследуемый больной на вопрос, что является действительно действенным в мире, ответил, что это слова. Небесные светила «дают» определенные слова, зная которые можно властвовать над вещами. И не только слово в целом, но и каждая из его составных частей опять-таки обладает той же силой воздействия. Пациент, например, убежден, что такие слова, как «хаос», можно разложить на части, которые тоже будут значимыми; то есть он относится «к своим словам так же, как химик к сложной субстанции».

13 Большое число примеров этой связи из китайских поверий приводится у де Гроота: GrootJ.J.M., de. Religious system of China. Vol. 4. P. 340 ff. «Изображение, в особенности живописное или скульптурное, то есть близкое к реальности, является alter ego живой реальности, обиталищем ее души, более того — самой этой реальностью. В огромном количестве создаются такие изображения умерших, чтобы позволить живым удерживать покойников в непосредственной близости как заступников и советчиков... Подобная тесная связь действительно является сердцевиной идолатрии и фетишизма, столь характерных для Китая, и, соответственно, феноменом в высшей степени важным для его религиозной системы».

14 Характерные примеры такого рода можно найти в книге: BudgeE.A.T.W. Egyptian magic. 2nd ed. London, 1911 (раздел «Магические изображения». Р. 104 ff.).

15 Ср. об этом очень богатый этнографический материал, собранный Фрейзером: FrazerJ.G. Taboo and the perils of the soul // FrazerJ.G. The golden bough. Vol. 2. 3rd ed. London, 1911. P. 77 ff.

16 Kingsley M. West African studies. P. 207.

17 Подробнее об этом см.: PreussK.T. Anfänge der Religion und Kunst; относительно мифологического принципа «juxta hoc ergo propter hoc» см. в особен-

72

ности богатый материал, собранный в работе: Lévy-Bruhl L. Les fonctions mentales dans les sociétés inférieures. Paris, 1910.



18 Oldenberg H. Die Lehre der Upanishaden und die Anfänge des Buddhismus. Göttingen, 1915. S. 20 ff.

19 Lévy-Bruhl L. Das Denken der Naturvölker. S. 30.

20 Preuss K. T. Die Nayarit-Expedition. S. L ff; см. также: Preuss K. T. Die geistige Kultur der Naturvölker. Liepzig, 1914. S. 9ff.

21 См., например, Thurnwald R. Zur Psychologie des Totemismus // Anthropos. 1919, Bd. 14. S. 48 ff., где вместо «комплексного» мышления говорится о мышлении «цельными образами».

22 Примеры подобного рода из африканских религий см.: Meinhof С. Die Religionen der schriftlosen Völker. S. 15ff.

23 См. BrintonD.G. Primitive religion. P. 47ff; Lévy-Bruhl L. La mentalité primitive. Paris, 1922.

24 В дополнение к вышесказанному см. критику способности суждения в моей работе «Жизнь и учение Канта» (Kants Leben und Lehre. 3. Aufl. Berlin, 1922. S. 310 ff).

25 Подробнее об этом см. в моем изложении истории греческой философии в учебнике философии, изданном Максом Дессуаром, в т. 1.

26 См.: FrazerJ.G. The golden bough. 3rd ed. Pt. 2. P. 126-127, 258 ff, 287 etc.

27 Каким образом та же мыслительная форма мифической «каузальности» действует не только в магии, но и на высших ступенях мифологического мышления, в особенности в астрологии, я попытался показать в работе Die Begriffsform im mythischen Denken. Leipzig, 1921 // Studien der Bibliothek Warburg. Bd. 1.

28 См.: Lieder der Rigveda, übersetzt von Hillebrandt. Göttingen; Leipzig, 1913. S. 130—131; перевод песни Эдды, описывающей творение из тела великана Имира, см., например: Golther W. Handbuch der germanischen Mythologie. Leipzig, 1895. S. 517.

29 Подробнее см.: Oldenberg H. Religion des Veda. 2. Aufl. S. 478 ff.

30 GoddardP.E. The Hupa. Berkeley, 1903-1904 // Publication of American archaeological and ethnological university of California. Archaeology 1.

31 Подробности см.: RohdeE. Psyche. 2. Aufl. Bd. 2. S. 78.

32 О распространенности представлений о «козле отпущений» см. особенно: FrazerJ.G. The scapegoat // Golden bough. Vol. 2. 3rd ed. London, 1913.

33 Подробнее об этом см.: Farneil L.R. The evolution of religion. New York; London, 1905. P. 88 ff, 177 ff.

34 Warneck J.G. Die Religion der Batak. Göttingen, 1909. S. 13; совершенно те же представления обнаруживаются в Индии и в германских народных поверьях. «Каждая крестьянка в Индии, — пишет Гопкинс (Hopkins E. W. Origin and evolution of religion. New Haven, 1923. P. 163), — пораженная болезнью, оставляет на дороге одежду, зараженную ее недугом, в надежде что кто-нибудь другой подберет ее вместе с болезнью и тогда сама она освободится от нее». О германских поверьях см., например: Weinhold K. Die mythische Neunzahl bei den Deutschen // Abhandlungen der Berliner Akademie der Wissenschaften, 1897. S. 51.

35 Florenz K. Der Shintoismus // In: Kultur und Gegenwart. Teil 1. Abt. 3. 1. f., S. 193-194.

36 Moret A.S. Du caractère religieux de la royauté pharaonique. Paris, 1903; совершенно аналогично обстоит дело и с другими ритуалами, например свадебными. «Их следует понимать, — пишет ван Геннеп (van Gennep. Les rites de passage. P. 191), — не в символическом смысле, а совершенно материально: шнур, ко-

73

торый привязывает, кольцо, браслет и корона, которые надевают, являются носителями реально исполняемого действия».



37 Этому представлению мифологического мышления, как может показаться, непосредственно противоречит предпринятая Гребнером в его книге ( Graebner F. Das Weltbild der Primitiven. München, 1924) попытка доказать положение, что для мифологического мышления «свойства, действия, отношения объекта к другим объектам более активно присутствуют в сознании... чем объект в своей субстанциальности». «Атрибуты играют в примитивном мышлении гораздо более важную, субстанции — менее важную роль, чем у нас» (S. 23, 132). Однако если проанализировать конкретные примеры, с помощью которых Гребнер пытается обосновать это положение, то оказывается, что противоречие касается не столько сути дела, сколько предложенной им формулировки. Ибо именно из этих примеров совершенно ясно следует, что мифологическое мышление не знает четкого различия между субстанциями, с одной стороны, и «атрибутами», «отношениями» и «силами» — с другой, а что оно все являющееся с нашей точки зрения «всего лишь» атрибутом или всего лишь несамостоятельным отношением сгущает, превращая в самостоятельную, существующую саму по себе вещь. Критически-научное толкование понятия субстанции, гласящее, выражаясь словами Канта, что схемой субстанции и ее признаком, по которой она эмпирически опознается, является «постоянность реального во времени», — это толкование и в самом деле чуждо мифологическому мышлению, допускающему неограниченное «превращение» одной субстанции в другую [См.: Кант И. Сочинения. Т. 3. М, 1964. С. 225. — Прим. -пер.]. Однако этот факт еще не позволяет, вслед за Гребнером, сделать вывод, «что из двух важнейших категорий человеческого мышления, категорий причинности и субстанции, первая работает в мифологическом мышлении гораздо активнее, чем вторая» (S. 24), поскольку дистанция между тем, что можно назвать «причинностью» в мифологическом смысле, и научным понятием причинности, как было показано выше, ничуть не меньше, чем она обнару-живаетсяся при взгляде со стороны представлений о субстанции.

38 Spieth J. Die Religion der Eweer in Süd-Togo. Göttingen, Leipzig, 1911. S. 12. — Этот переход мана, волшебной силы, который как раз с точки зрения мифических представлений переходом и не является, поскольку при нем сила сохраняется в полном субстанциальном тождестве, прекрасно иллюстрируется одним преданием маори. В нем сообщается, как маори добрались до места их современного обитания на лодке Курахоупо или Курахаупо. «Согласно рассказанной маори Те Кахуи Карарехе версии, лодка разбилась уже при отплытии к новой родине у берега Гавайки. Колдовство завистников особой мана-кура вызвало повреждение. Однако попытка врагов разрушить мана лодки не удалась, потому что вождь лодки Курахоупо, Те Моунгароа, названный «воплощение мана лодки Курахоупо», прибыл в Новую Зеландию, правда, на другой лодке... Во время своего прибытия он представился (в соответствии с этой теорией воплощения) другим родам маори со словами: «Я лодка Курахоупо» (The Kurahoupo canoe // Journal of the Polynesian society. N. S. 2. P. 186—187, цит. no: Lehmann F.R. Mana — der Begriff des «ausserordentlich Wirkungvollen» bei Südseevölkern. Leipzig, 1922. S. 13.)

39 Подробнее см.: Thilenius // Globus. Bd. 87. S. 105 ff-; Vierkandt // Globus. Bd. 92. S. 45; ср. также: Howitt A. W. The native tribes of South East Australia. London, New York., 1904. P. 280 ff.

40 Так, например, «маниту» алгонкинских племен Северной Америки характеризуется как своего рода «загадочное энергетическое вещество», проявляю-

74

щееся повсеместно и способное проникать повсюду. «Человек, находящийся в бане, часто делает на своих руках и ногах надрезы, чтобы немного маниту, пробуждаемой жаром в камне и распространяющейся с паром от выплеснутой на камень воды, проникло в его тело» (Preuss K. T. Die geistige Kultur der Naturvölker. S. 54).



41 См.: Karutz R· Emanismus // Zeitschrift für Ethnologie. Bd. 45; см. особенно: LehmannFr. R. Mana. S. 14, 25, 111 и др.

75


Каталог: projects -> jointly -> school
school -> Социальное конструирование реальности
school -> «Эксперимент» на цикле стратегических игр по теме «Онтология». И общая программная установка это развернуть мыследеятельностную реконструкцию эксперимента как механизма онтологизации и объективации
school -> Категория процесса в деятельностном подходе
school -> Политическая теология
school -> Федор(?). …скорее всего из такой работы группа пришла к выводу, что из трех схем именно схема новых знаний является той, которая востребует методологического положения(?), а две других, соответственно, не востребуют
school -> …значит, сколько у меня еще, чтобы… Потому что я боюсь… а еще вопросы ведь


Достарыңызбен бөлісу:
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   21


©kzref.org 2019
әкімшілігінің қараңыз

    Басты бет