Эрнст Кассирер философия классических форм том Мифологическое мышление


Глава 2 Частные категории мифологического мышления



жүктеу 4.41 Mb.
бет6/21
Дата29.08.2018
өлшемі4.41 Mb.
түріУказатель
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   21
    Навигация по данной странице:
  • Часть II

Глава 2

Частные категории мифологического мышления


Если сравнить эмпирически-научную и мифологическую картину мира, то сразу же станет ясно, что их противоположность основана не на том, что при рассмотрении и интерпретации действительности они используют совершенно разные категории. Не в свойствах, не в качестве этих категорий — в их модальности, вот в чем различаются миф и эмпирически-научное познание1. Способы синтеза, используемые обоими, чтобы придать чувственно-многообразному форму единства, чтобы придать структуру текучему, обнаруживают сквозную аналогию и соответствие. Одни и те же наиболее общие «формы» созерцания и мышления образуют единство сознания как такового, а, значит, и единство как мифологического сознания, так и сознания чистой познавательной деятельности. В этом отношении можно сказать, что каждая из этих форм, прежде чем приобрести определенную логическую форму, должна была пройти предварительную мифологическую стадию. В основе картины космоса, космического пространства и расположения тел в космическом пространстве, как ее рисует астрономия, лежит изначально астрологическое представление о пространстве и том, что в нем происходит. Универсальная теория движения, прежде чем стать чистой механикой и математическим представлением явлений движения, пытается дать ответ на вопрос «откуда» применительно к движению, что возвращает ее к мифологической проблеме творения, к проблеме «перводвигателя». И понятие числа — в не меньшей степени, чем понятия пространства и времени, — прежде чем стать понятием математическим, оказывается мифологическим понятием, предпосылкой, лежащей в основе если не самого примитивного мифологического сознания, которому она чужда, то в основе всех форм его дальнейшего развития. Задолго до того, как оно стало чистой единицей измерения, число было предметом поклонения в качестве «священного числа» — и отблеск этого поклонения еще лежит на первых шагах научной математики. Таким образом, с абстрактной точки зрения одни и те же виды отношения, единства и множества, «совместности», «соседства» и «последовательности» определяют мифологическое и научное объяснение мира. И все же каждое из этих понятий, как только мы возвращаем его в мифологическую сферу, тут же приобретает совершенно определенные своеобразные черты, своего рода осо-

76

бый «оттенок». Этот оттенок, эта нюансировка отдельных понятий в пределах мифологического сознания представляется на первый взгляд чем-то совершенно индивидуальным, что можно только ощутить, но что не может быть предметом познания или «постижения». Однако даже в основе этого индивидуального лежит нечто универсальное. В особых свойствах и своеобразии каждой отдельной категории повторяется, как показывает более пристальное рассмотрение, определенный тип мышления. Фундаментальная структура мифологического мышления, проявляющаяся в направленности мифологического предметного сознания, в характере его понятия реальности, его понятий субстанции и каузальности, распространяется дальше — она охватывает и определяет в том числе и отдельные структурные черты этого мышления, накладывая на них, так сказать, свою печать.

Объектные отношения и определения объекта в пределах чистого познания восходят к основной форме синтетического суждения: «итак, мы говорим, что познаем предмет, когда в многообразии созерцания достигли синтетического единства». Однако синтетическое единство в сущности своей является систематическим единством: его установление не может остановиться в какой-либо точке, но поступательно охватывает опыт в целом, чтобы претворить его в единую логическую связь, в целое «причин» и «следствий». В структуре, в иерархии этих причин и следствий каждому отдельному явлению, каждому отдельному наличному бытию и событию предназначается особое место, в силу которого оно отличается от всех прочих и в силу которого оно все же находится со всеми остальными в сплошной связи. Наиболее ясно это выявляется в математическом варианте картины мира. Особенность отдельного бытия или события обозначается здесь таким образом, что ему придается некоторая характерная числовая или количественная величина, — однако все эти величины снова соединяются вместе через определенные уравнения, через функциональные связи, так что они образуют закономерно упорядоченный ряд, жесткую «конструкцию» точных измеряемых параметров. В этом смысле, например, современная физика «постигает» совокупность событий, выражая каждое особое событие через его четыре пространственно-временные координаты xlt x2, х3, х4 и возводя изменение этих координат к конечным инвариантным закономерностям. Этот пример еще раз показывает, что для научного мышления синтез и анализ образуют не два различных или даже противоположных основных акта, но что речь идет о едином логическом процессе, осуществляющем и то, и другое, и четкое разграничение особенностей, и их соединение в систематическое единство целого. А глубинное основание этого заключено в существе самого синтетического суждения. Ибо синтетическое суждение отличается от аналитического тем, что оно мыслит осуществляемое им единство не как понятийное тождество, а как единство различий. Каждый элемент, который в нем полагается, характеризуется тем, что он не просто «существует в себе самом», логически оставаясь в себе, а коррелятивно соотносится с некоторым «другим». Чтобы выразить

77

это обстоятельство схематически, назовем элементы отношения а и Ъ, а связь, их объединяющую, — R; таким образом, всякая подобная связь обнаруживает четкую трехчленную структуру. Дело не только в том, что оба основных элемента и Ъ) четко и ясно различаются через отношение, в которое они между собой вступают, но и в том, что сама форма отношения (R) означает относительно содержательных элементов, в ней упорядочиваемы, нечто новое и своеобразное. Она принадлежит, так сказать, иному смысловому уровню, нежели сами отдельные содержательные элементы; она сама не является особым содержанием, особой вещью, но всеобщим, чисто идеальным соотношением. В подобных идеальных отношениях коренится то, что научное познание именует «истиной» явлений: ибо под этим не понимают ничего иного, нежели как совокупность самих явлений постольку, поскольку они берутся не в их конкретном наличном бытии, а преобразуются в форму мысленной связи, которая в чрезвычайной степени и с необходимостью равно основана и на актах логического анализа, и на актах логического синтеза.



Миф также стремится к «единству мира» — и он движется при удовлетворении этого стремления совершенно определенными путями, предначертанными ему его духовной «природой». Уже на низшей ступени мифологического мышления, когда он еще производит впечатление совершенно захваченного непосредственным чувственным впечатлением и подчиненного самым элементарным чувственным порывам, уже в магических представлениях, для которых мир распадается на пестрое многообразие демонических сил, можно обнаружить черты, указывающие на своего рода членение, на будущую «организацию» этих сил. И чем более высокого развития достигает миф, чем более определенно он преобразует демонов в богов, обладающих собственной индивидуальностью и историей, тем более ясно различаются для него их сущность и их действенность. Подобно тому как научное познание стремится к иерархизации законов, к систематизации подчинения и доминирования между причинами и следствиями, миф стремится к иерархизации сил и божеств. Мир становится для него все более и более прозрачным, по мере того как он распределяет его среди различных богов, вверяет каждую отдельную область бытия и человеческой деятельности отдельному богу. Однако как бы тесно ни сплеталась при этом целостность мифологического мира — эта целостность созерцания обладает все же совершенно иным характером, нежели целостность понятия, с помощью которого познание пытается охватить действительность. В мифе не идеальные отношения строят объективный мир как полностью определяемый закономерностями, в мифе все бытие сплавляется в конкретно-образных частностях в единое целое. И эта противоположность, видимая в результате, основана в конечном счете на противоположности принципа. Уже каждое отдельное сочленение, осуществляемое в мифологическом мышлении, обладает тем характером, который затем в целом получает лишь полную ясность и очевидность. Если научное познание способно соеди-

78

нять элементы лишь благодаря тому, что оно разъединяет их в том же самом критическом акте, то миф скатывает все, к чему он прикасается, словно в единую недифференцированную массу. Отношения, им устанавливаемые, устроены так, что благодаря ним включенные в них звенья оказываются не только объединенными идеальной взаимосвязью, но и становятся прямо-таки тождественными, становятся одной и той же вещью. Что бы ни «соприкасалось» друг с другом в мифологическом смысле — понимается ли это соприкосновение как пространственное или временное совпадение, или же какое-либо, пусть даже отдаленное сходство, или принадлежность к тому же «классу» или «роду» — оно перестает быть разнородным и разнообразным: оно приобретает субстанциальное единство сущности. Это представление ясно проявляется уже на низшей ступени мифа. Например, основная направленность магического мировоззрения характеризуется следующим образом: «Это выглядит так, словно отдельный объект не может рассматриваться сам по себе, отдельно, если только он возбуждает магический интерес, но всегда несет в себе принадлежность к другим объектам, с ним отождествляемым, так что внешнее проявление образует лишь своего рода оболочку, маску»2. В этой черте мифологическое мышление предстает «конкретным» мышлением в собственном смысле слова: к чему бы оно ни прикоснулось, сразу же испытывает своеобразное сгущение (Konkretion), срастается вместе. Если научное познание стремится объединить четко различаемые элементы, то мифологическое созерцание соединяет так, что соединяемое совпадает. Вместо единства соединяемого — как синтетического единства, то есть единства различного — получается вещная неразличимость, единство одного и того же. И это станет понятным, если учесть, что для мифологического воззрения существует лишь одно-единственное измерение отношений, лишь один-единственный «уровень бытия». В познавательной деятельности чистое понятие отношений занимает место, так сказать, между элементами, им объединяемыми. Ибо само оно не принадлежит миру этих элементов — оно не обладает сравнимым с ними вещным существованием, а всего лишь идеальным значением. История философии и история науки показывают, как начало осознания этого особого статуса чисто реляционных понятий становится поистине основанием новой эпохи научного духа. Первая строго логическая характеристика этих понятий выделяет данное противопоставление в качестве решающего момента: чистые «формы» созерцания и мысли обозначаются как не-сущие, как μη δν, чтобы отделить их от того образа существования, что подобает вещам, чувственным явлениям. Однако для мифа не существует подобного не-сущего, являющегося опосредованным обоснованием бытия, «истины»: он знает лишь непосредственное наличное бытие и непосредственно действующее. Поэтому отношения, им устанавливаемые, не являются мысленными связями, в силу которых то, что в них входит, одновременно подвергается анализу и синтезу, напротив, они представляют собой своего рода липкую массу, способную кое-как слепить даже самые разнородные вещи.

79

Этот своеобразный закон сгущения или совпадения соотносимых звеньев в мифологическом мышлении может быть прослежен по всем его отдельным категориям. Если мы начнем с категории количества, то достаточно будет вспомнить уже продемонстрированную ранее неспособность мифологического мышления провести четкую грань между целым и его частями, поскольку для него часть не только представляет целое, но и прямо-таки есть это целое. Для научного подхода, принимающего количество в качестве синтетической формы отношений, величина является одним из ряда параметров: единичность и множественность образуют в нем одинаково необходимые, строго коррелятивные моменты. Соединение элементов в одно «целое» предполагает их четкое разделение, различение как элементов. Так, пифагорейцы определяют число как то, что приводит все вещи в состояние гармонии в душе и только через это сообщает им телесность, а также разделяет отношения ограничивающих и безграничных вещей. Именно это разделение лежит в основе необходимости и возможности гармонии: «вещи подобные и единородные нисколько не нуждаются в гармонии, а неподобные, неединородные и не одного порядка необходимо должны быть сопряжены гармонией, с тем чтобы удерживаться вместе в космическом порядке» (Philolaos. Fr. 6 Diels)13*. Вместо подобной гармонии, представляющей собой «единение пестрого и созвучие разнозвучного», мифологическое мышление знает лишь принцип неразличения части и целого. Целое является частью в том смысле, что оно входит в нее своей полной мифологически-субстанциальной сущностью, что оно каким-то образом чувственно и материально буквально «сидит» в ней. В волосах человека, в его ногтях, в его одежде, в его следах продолжает присутствовать человек целиком. Каждый след, оставляемый человеком, считается его реальной частью, которая может оказывать обратное влияние на него как целое и быть опасной для него как целого3. И тот же мифологический закон «причастности» действует не только там, где речь идет о реальных отношениях, но и там, где отношения являются — с нашей точки зрения — чисто идеальными. Род соотносится с тем, что он охватывает, что он объединяет в качестве видов или индивидуумов, не в том смысле, что он логически определяет это частное в качестве общего, — нет, он непосредственно присутствует в этом частном, живет и действует в нем. Здесь властвует не просто мысленная иерархия, но реальное подчинение единичного своему родовому «понятию». Например, структура тотемистической картины мира едва ли может быть понята иначе, нежели исходя из этой существенной черты мифологического мышления. Ведь в тотемистическом разделении людей и мира в целом происходит не просто соотнесение классов людей и вещей, с одной стороны, и определенными классами животных и растений — с другой; при этом отдельное существо или предмет мыслятся как реально зависимые от своего тотемистического предка, более того, как тождественные ему. Так, согласно знаменитому свидетельству Карла фон дер Штайнена, индейцы трумаи в северной Бразилии утверждают, что они суть водные жи-

80

вотные, в то время как бороро уверены, что они — красные попугаи4. Дело в том, что мифологическое мышление вообще не знает того отношения, которое мы называем родо-видовым, логическим отношением «экземпляра» к его роду или классу, но повсюду заменяет его вещным отношением воздействия и потому — поскольку для него лишь «равное» может воздействовать на «равное» — преобразует его в вещное отношение тождества.



Еще более ясно та же ситуация проявляется, когда мы рассматриваем миф не в его отношении к количеству, а в отношении к качеству; т.е. когда мы обращаем наше внимание не на отношение «целого» и его «частей», а на отношение «вещи» и ее «свойств». И в этом случае мы наблюдаем то же своеобразное совпадение членов отношения: свойство является для мифологического мышления не столько определением, прилагаемым «к» вещи, сколько выражением и носителем совокупности самой вещи, только увиденной с одной определенной стороны. Для научного познания и здесь устанавливаемая им взаимозависимость основана на противоположности, хотя и примиряемой в этой зависимости, но тем не менее не уничтожаемой совсем. Ибо субъект качества, «субстанция», которой «присущи» свойства, сама не может быть непосредственно сравнена с каким-либо свойством, ее нельзя непосредственно уловить и продемонстрировать, но она противопоставлена каждому отдельному свойству, да и совокупности свойств как «другое», как нечто самостоятельное. «Акциденции» являются при этом не вещными реальными «частичками» субстанции — она образует идеальное средоточие и опосредующий момент, через который они соотносятся и смыкаются друг с другом. Для мифа же и здесь единство, им устанавливаемое, тут же снова растворяется в простом неразличении. Поскольку для него все действительное сходится на одном уровне, субстанция не «обладает» различными свойствами, а каждое отличие как таковое уже есть субстанция, то есть субстанция не может быть постигнута иначе, нежели в непосредственной конкретизации, в прямом овеществлении. Как это овеществление прилагается ко всякому бытию чистого состояния или качества, равно как и ко всем видам деятельности и всем отношениям, что было уже показано (см. выше: с. 65 и далее). Однако своеобразный принцип мышления, лежащий в основе овеществления, проявляется еще более четко не на примитивных ступенях мифологического мировоззрения, а там, где оно уже готово войти в союз с основным принципом научного мышления и проникнуться им, где оно совместно с научным мышлением порождает своего рода гибрид — полумифологическую «науку» природы. Подобно тому как свойства мифологического понятия каузальности наиболее ясно можно представить себе на примере, пожалуй, астрологии5, так и мифологическое понятие свойства наиболее четко проявляется при рассмотрении структуры алхимии. Родство алхимии и астрологии, прослеживаемое по всей их истории6, находит при этом систематическое объяснение: в конечном итоге оно основано на том, что обе они представляют собой лишь два различных про-

81

явления одной и той же формы мышления, мистически-субстанциального мышления тождествами. Это мышление видит конечное объяснение любой общности свойств, любого сходства чувственного проявления различных вещей лишь в том, что в них каким-либо образом «содержится» одно и то же вещное «основание». В этом духе алхимия, например, рассматривает отдельные тела как комплексы простых основных свойств, из которых они возникают путем одной только агрегации. Каждое свойство представляет собой определенную элементарную вещь — а из суммы этих элементарных вещей строится мир составных вещей, эмпирический мир тел. Кто знает, каким образом происходит смешение этих элементарных вещей, тот знает и тайну их превращений и становится их властелином, поскольку он не только постигает эти превращения, но и способен сам их производить. Так, алхимик может добыть из обыкновенной ртути «философский камень», сначала удалив из нее воду, т.е. тот элемент подвижного и жидкого, что препятствует движению ртути к подлинному совершенству. Дальнейшая задача состоит в том, чтобы «зафиксировать» полученное таким образом тело, т.е. освободить его от его непостоянства, удалив из тела воздухообразный элемент, все еще в нем содержащийся. В ходе своей истории алхимия выработала чрезвычайно искусную и сложную систему этих сложений и вычитаний. Однако и в этих крайних утон-ченностях и сублимациях все еще ясно ощущаются мифологические корни всей методики. В основе всех алхимических операций, как бы они ни выглядели в деталях, лежит изначальная мысль о переносимости и вещной отделимости свойств и состояний — то есть та же мысль, что проявляется и на более наивной и примитивной стадии, например в представлении о «козле отпущения» и т.п. (см. выше: с. 67 и далее). Всякое отдельное свойство, которым обладает материя, всякая форма, которую она может принимать, всякое воздействие, которое она способна оказывать, гипостазируется здесь, превращаясь в отдельную субстанцию, в самостоятельное существо7. Современная наука, и в особенности химия в форме, приобретенной ею благодаря Лавуазье, смогла преодолеть это полумифологическое понятие свойства только потому, что подвергала принципиальному изменению всю постановку вопроса. Для нее всякое «свойство» характеризуется совсем не как простое, а как нечто в высшей степени комплексное, не как изначальное и элементарное, а производное, не как абсолютное, а как полностью относительное. То, что чувственное воззрение именует «свойством» вещей и что оно, как ему кажется, непосредственно замечает и понимает, критическим анализом растворяется в определенном виде воздействия, в специфической «реакции», которая, однако, сама наступает лишь в совершенно определенных условиях. Так, горючесть тела больше не означает присутствие в нем определенной субстанции, флогистона, а указывает на его поведение относительно кислорода, точно так же как растворимость указывает на поведение тела относительно воды или какой-либо кислоты и т.д. Отдельное качество оказывается теперь не чем-либо подобным вещи, а представляет собой не-

82

что обусловленное — нечто, разлагаемое с помощью средств каузального анализа на цепочку отношений. Однако это одновременно означает и обратное: до тех пор, пока мышление не выработало эту мыслительную форму анализа, четкое разделение «вещи» и «свойства» еще не осуществимо и категориальные сферы обоих понятий с необходимостью смещаются навстречу друг другу и в конце концов переходят друг в друга.

В не меньшей степени, чем на категориях «целого» и «части» и на категории «свойства», типичные черты противоположности мифа и научного познания могут быть продемонстрированы и на такой категории, как «подобие». Упорядочивание хаоса впечатлений путем выделения в нем определенных групп на основании подобия и выстраивания рядов подобия, опять-таки, свойственно как логическому, так и мифологическому мышлению — без него миф не смог бы образовать определенных персонажей, а логическое мышление — определенные понятия. Однако постижение «подобия» вещей и здесь идет разными путями. Мифологическому мышлению достаточно сходства чувственного проявления, чтобы свести в один мифологический «род» формации, в которых оно выступает. Любой признак, сколь бы поверхностным он ни был, оказывается при этом в равной степени значимым — нет четкого разделения ни «внутреннего» и «внешнего», ни «существенного» и «несущественного», поскольку именно это воспринимаемое равенство или подобие является для мифа непосредственным выражением тождества сущности. Одинаковость, или подобие, никак не является поэтому для мифа чисто реляционным или рефлексивным понятием, это реальная сила — сама действительность, поскольку она есть сама действенность. В каждом случае так называемого «колдовства по аналогии» проявляется это фундаментальное мифологическое представление, правда, ложное название «по аналогии» не столько обозначает его суть, сколько скрывает ее. Ибо именно там, где мы усматриваем чистую «аналогию», то есть чистое отношение, миф имеет дело с непосредственным наличным бытием и с непосредственной актуальностью. Для него не существует чистого знака, «указывающего» на удаленное и отсутствующее, для него вещь в своей части — что, согласно мифологическому воззрению, означает вещь как целое — оказывается в наличии, как только появляется нечто подобное ей. В клубах дыма, поднимающихся из трубки, мифологическое сознание видит не просто «символ» и не просто средство вызвать дождь — в них оно видит перед собой непосредственный и осязаемый образ облаков, а в них — желаемую вещь, дождь. Таков вообще универсальный магический принцип, согласно которому вещами можно овладеть одним только мимическим представлением, изображением их8, без какого-либо «целенаправленного» в нашем смысле воздействия — ведь на уровне мифологического сознания еще не существует ничего только мимического, чисто сигнификативного. Познающее сознание и при установлении подобия и построении рядов сходства обнаруживает свою своеобразную логическую двойственность: оно и здесь действу-

83

ет одновременно синтетически и аналитически, в одно и то же время связывая и разделяя. Поэтому оно подчеркивает в подобных содержательных элементах как момент различия, так и момент сходства; более того, оно обычно особо отмечает именно различие, поскольку при установлении родов и видов для него важно не просто отметить общее, а найти принцип, согласно которому осуществляется различение, градация внутри одного и того же рода. Взаимопроникновение этих двух тенденций может быть продемонстрировано на примере структуры любого математического понятия класса или рода. Когда математическое мышление подводит окружность и эллипс, гиперболу и параболу под одно понятие, то это обобщение опирается не на какое-либо непосредственное подобие фигур, в чувственном восприятии скорее различных насколько это вообще возможно. Однако среди этого различия мышление улавливает единство закона — единство конструктивного принципа, определяя все эти фигуры как «конические сечения». Выражение этого закона, общая «формула» для кривых второго порядка, полностью отображает как их связь, так и внутренние различия: ведь она демонстрирует, как под воздействием простого изменения определенных величин одна геометрическая фигура переходит в другую. Этот принцип, определяющий и регулирующий данный переход, является в данном случае не менее необходимым и в строгом смысле «конституирующим» для содержания понятия, чем установление общности. Поэтому когда в традиционной теории понятия возникновение логического понятия класса и рода обычно связывается с «абстракцией» (при этом под абстракцией понимается не что иное, как выделение тех черт, в которых множество элементов содержания сходится) — это столь же одностороннее представление, как и трактовка функции каузального мышления, при которой эта функция усматривается исключительно в сочленении, в «ассоциации» представлений. И в том, и в другом случае речь идет скорее о том, чтобы не просто соединить уже данные четко разграниченные элементы содержания, а о том, чтобы сначала осуществить в мышлении именно этот акт. И снова миф демонстрирует, что ему чуждо как раз это разграничение, это разделение «индивидуума», «вида» и «рода» в смысле логической иерархии, «абстракции» и детерминации. Подобно тому как в каждой части для него заключено целое, так и в каждом «экземпляре» рода перед ним непосредственно предстает сам род со всей совокупностью его мифологических признаков, т.е. его мифологических сил. Таким образом, если логический род всегда одновременно разделяет и объединяет, пытаясь вывести особенное из единства принципа более высокого порядка, то миф и в этом случае слепляет единичное в единство образа, мифологической фигуры. Как только «части», «экземпляры» и «виды» срастаются подобным образом вместе, для них больше не существует разделения, остается одна только полная индифферентность, в силу чего они постоянно переходят друг в друга.



Правда, может возникнуть впечатление, будто этим разграничением мифологической и логической формы мышления, которое мы попы-

84

тались провести, почти ничего не достигнуто для понимания мифа как целого, для проникновения в те первобытные духовные пласты, что его породили. Разве не является это petitio principii, не приведет ли нас к ложной рационализации мифа попытка постичь миф, исходя из его формы мышления! Даже если допустить, что подобная форма существует, — значит ли она нечто большее, нежели внешняя скорлупа, охватывающая ядро мифа и скрывающая его? Разве не является миф единством созерцания, интуитивным единством, лежащим в основе всех филиаций, претерпеваемых им в дискурсивном мышлении и предшествующих ему? И даже эта форма созерцания не представляет собой последний пласт, из которого миф происходит и постоянно получает жизненную силу. Ибо нигде в мифическом речь не идет о пассивном созерцании, о спокойном наблюдении за вещами, всякое наблюдение здесь происходит от акта оценки, акта аффекта и воли. Поскольку миф сгущается в постоянные фигуры, поскольку он раскрывает перед нами четкий контур «объективного» мира персонажей — постольку и значение этого мира постижимо для нас только тогда, когда мы ощущаем за ним динамику чувства жизни, его изначально и порождающего. Лишь там, где это чувство жизни возбуждается изнутри, когда оно выражается в любви и ненависти, в страхе и надежде, в радости и печали, возникает возбуждение мифологической фантазии, порождающей определенный мир представлений. Из этого, однако, как представляется, следует, что любая характеристика мифологических форм мышления касается лишь чего-то опосредованного и вторичного — что она останется половинчатой и недостаточной до тех пор, пока ей не удастся пробиться от одной формы мышления мифа к его форме созерцания и свойственной ему форме жизни. Именно то, что эти формы нигде не расходятся друг с другом, оставаясь переплетенными от самых примитивных образований вплоть до высших и чистейших структур мифического, придает мифологическому миру его завершенность и его специфический облик. И этот мир складывается и членится по основным формам «чистого созерцания» — и он раскладывается на единство и множество, на «совокупность» предметов и на последовательность событий. Однако мифологическое созерцание пространства, времени и числа, возникающее при этом, остается отделенным чрезвычайно характерными границами от того, что значат пространство, время и число в теоретическом мышлении и в теоретическом построении мира предметов. Эти границы станут видимыми и ясными, только если удастся возвести опосредованные разделения, встречающиеся нам как в мифологическом мышлении, так и в мышлении чистого познания, к своего рода изначальному разделению, от которого они происходят. Ибо и миф предполагает подобную духовную «κρίσι,ς» — однако он формируется только тогда, когда в целом сознания осуществляется разграничение, через которое и в созерцание мира как целого проникает определенная разделенность, так что осуществляется распределение этого целого на различные смысловые пласты. Именно это изначальное разделение содержит в зародыше все последующие, обусловлен-

85

ные и определенные им — и если где и может быть выявлено своеобразие не столько мифологического мышления, сколько мифологического созерцания и мифологического чувства жизни, так это именно здесь.



Примечания

1 О понятии модальности см.: Т. 1, С. 30 и далее.

2 Preuss K. T. Die geistige Kultur der Naturvölker. S. 13.

3 Примеры см. выше: С. 63 и далее.

4 Steinen K., von der. Unter den Naturvölkern Zentral-Brasiliens. Berlin, 1897. S. 307; дальнейшие характерные примеры этого мифологического «закона причастности» см. в особенности у Леви Брюля: Lévy-Bruhl L. Das Denken der Natruvölker. Kap. 2.

5 Подробнее об этом см. мое исследование: Die Begriffsform des mythischen Denkens. S. 29 ff.

6 Свидетельства тому см. у Коппа: Корр H.F. M. Die Alchimie. Heidelberg, 1886, а также Липпмана: Lippmann E. O., von. Entstehung und Ausbreitung von Alchimie. Berlin, 1919.

7 Относительно деталей помимо описанного у Э.О. фон Липпмана (особенно см.: S. 318 ff) см.: Berthelot M.P.E. Les origines de l'alchimie. Paris, 1885.

8 Множество примеров см. у Фрейзера: FrazerJ.G. The golden bough. Vol. 1—2. P.I/ The magic art and the evolution of kings; см. также: Preuss K. T. Die geistige Kultur der Naturvölker. S. 29, а также выше: С. 50 и далее.

Часть II

Миф как форма созерцания

Строение и членение пространственно-временного мира в мифологическом сознании

Глава 1

Основное противопоставление


Теоретическое построение картины мира начинается с того момента, как сознание впервые проводит ясную границу между «видимостью» и «истиной», между просто «воспринимаемым» или «представляемым» и «истинно сущим», между «субъективным» и «объективным». В качестве критерия истины и объективности при этом используется момент постоянства, логической константности и логической закономерности. Всякий отдельный содержательный элемент сознания соотносится с этим требованием сплошной закономерности и поверяется им. Так происходит расслоение кругов бытия; так отделяется относительно непостоянное от относительно постоянного, случайное и единичное от универсального. Определенные элементы опыта оказываются необходимыми и основополагающими, как каркас, несущий сооружение в целом, — прочие получают статус лишь несамостоятельного и опосредованного бытия, они «суть» лишь постольку, поскольку оказываются выполненными особые условия их появления, и в силу условий они ограничены определенным участком, определенным сектором бытия. Так продвигается теоретическое мышление, постоянно полагая в непосредственной данности определенные различия логической значимости, своего рода логической «ценности». Однако наиболее общим мерилом, которое оно при этом использует, которого оно придерживается как высшего требования, как первого требования к мышлению, является «принцип достаточного основания». В нем выражается изначальный вектор сущности, характерная модальность самого познания. «Познавать» означает осуществлять продвижение непосредственности ощущения и восприятия к опосредованности всего лишь мыслимого «основания» — означает распределять простое наличное бытие чувственных впечатлений на пласты «причин» и «следствий».

Подобное разделение и расслоение, как было показано, совершенно чуждо мифологическому сознанию. Это сознание существует и живет в непосредственном впечатлении, которому оно вверяется, не «поверяя» его ничем другим. Впечатление является для него величиной не относительной, а абсолютной; оно не зависимо ни от чего другого, как его условия, напротив, оно утверждает себя простой интенсивностью наличного бытия, неодолимой силой, с которой оно навя-



89

зывается сознанию. Если мышление встречает то, что предстает ему как его «предмет», требованием пройти проверку на объективность и необходимость, испытует и вопрошает, сомневается и исследует, если оно противостоит ему со своими нормами, то мифологическое сознание не знает ничего подобного такому противостоянию. Оно «обладает» предметом лишь постольку, поскольку захвачено им, не оно владеет им, последовательно выстраивая его для себя, а просто оказывается в его власти. Здесь господствует не воля к постижению предмета, в том смысле, чтобы мысленно охватить его и включить в комплекс причинно-следственных отношений; здесь присутствует лишь охваченность предметом. Однако именно эта интенсивность, эта непосредственная власть, присущая мифологическому объекту, представшему пред сознанием, изымает его из обычного ряда всегда однообразного и однородного в своем повторении. Вместо того чтобы быть заключенным в схему некоторого правила, необходимого закона, каждый объект, охватывающий и наполняющий мифологическое сознание, проявляется как нечто существующее отдельно, как нечто несравненное и своеобычное. Он живет словно в индивидуальной атмосфере; это уникальное явление, доступное постижению лишь в своем непосредственном здесь и сейчас. И все-таки в то же время содержательные элементы мифологического сознания не являются собранием одних бессвязных частностей, напротив, и в них господствует нечто всеобщее, правда, по своему роду и происхождению это совершенно иная всеобщность, нежели всеобщность логического понятия. Ибо именно в силу своего особого характера все содержательные элементы мифологического сознания снова объединяются в некую целостность. Они образуют замкнутое царство — они обладают, так сказать, общим оттенком, благодаря которому они выпадают из ряда повседневного и привычного, обычного эмпирического наличного бытия. Эта черта обособленности, этот характер «необычайности» существенны для каждого содержательного элемента мифологического сознания как такового — они прослеживаются от низшей до высшей ступени, от магического миросозерцания, понимающего колдовство еще чисто практически и потому полутехнически, и до чистейших проявлений религии, где всякое чудо в конечном итоге растворяется в едином чуде самого религиозного духа. Эта своеобразная направленность на «трансцендентность» всегда оказывается тем, что объединяет все содержательные элементы мифологического и религиозного сознания. Все они содержат в своем простом наличном бытии и в своих непосредственных свойствах откровение, которое при этом как таковое еще сохраняет характер тайны, — и именно это взаимопроникновение, откровение, одновременно являющее и скрывающее, придает мифологически-религиозному содержанию его основную особенность, характер «священности»1.

Смысл этой характерной особенности и ее значение для строения мифологического мира наиболее четко проявляются, пожалуй, тогда, когда мы наблюдаем его там, где он предстает перед нами еще в совер-

90

шенно чистом виде, где он еще не смешан с другими духовными смысловыми и ценностными нюансами, в особенности с этическими характеристиками. Для изначального мифологического чувства смысл и власть священного не ограничены никакой особой областью, никакой отдельной сферой бытия, никакой отдельной ценностной сферой. Этот смысл скорее выражается именно во всей полноте, в непосредственной интенсивности и непосредственной целостности наличного бытия и происходящего. Здесь отсутствует четкая граница, разделяющая, как бы пространственно, мир на «посюсторонний» и «потусторонний», на чисто «эмпирическую» и «трансцендентную» сферы. Вычленение, происходящее в сознании священного, является скорее чисто количественным. Любое, пусть самое обыденное содержание наличного бытия может приобрести отличительный характер священности, как только оказывается в специфическом мифологически-религиозном поле зрения — как только оно, вместо того, чтобы продолжать быть включенным в привычный круг событий и действий, с какой-либо стороны овладевает мифологическим «интересом» и с особой силой возбуждает его. Поэтому признак «священности» изначально отнюдь не привязан к каким-либо объектам или группам объектов — напротив, любое, пусть самое «безразличное» содержание может неожиданно приобщиться к этому признаку. Не определенное объективное качество, а определенная идеальная соотнесенность — вот что при этом отмечается. Тем самым и миф начинает вводить определенные моменты дифференциации в безразличное, «индифферентное» бытие, расслаивать его на различные смысловые поля. Он также оказывается формо- и смыслообразующим, когда прерывает однообразие и монотонность содержательных элементов сознания, вводя в это однообразие определенные различия в «ценности». Проекция всякого бытия и всего происходящего на одну оппозицию «священного» и «профан-ного» позволяет им обрести в самой этой проекции новое содержание — содержание, которым они не просто «обладают» с самого начала, а которое возникает в них в этой форме рассмотрения, так сказать, в этом мифологическом «свете».



Если взглянуть на мифологическое мышление, исходя из этих общих соображений, то в нем высветятся определенные фундаментальные явления, определенные разделы и пласты, к которым чисто эмпирическое изучение мифологии, включая сравнительные исследования, в последние десятилетия постоянно приходило, двигаясь с разных исходных позиций. С тех пор как Кодрингтон в своей знаменитой работе о меланезийцах указал на «мана» как центральное понятие примитивного мифологического мышления, проблемы, связанные с этим понятием, все больше и больше смещались в центр исследований по этнологии, этнической психологии и социологии. С точки зрения чисто содержательной первоначально обнаружилось, что представление, проявляющееся в «мана» меланезийцев и полинезийцев, обладает точным соответствием в других мифологических понятиях, в различных вариациях распространенных по всей земле. Маниту алгонкинских

91

племен Северной Америки, оренда ирокезов, ваканда сиу демонстрируют столь обширные и поразительные параллели с представлением о мана, что в данном случае действительно возникало впечатление, будто удалось обнаружить настоящую «элементарную мысль» мифологии2. Как представлялось, уже чистая феноменология мифологического мышления тем самым указывала на то, что в этом представлении отображено не столько содержание мифологического сознания, сколько одна из его типичных форм, более того, возможно, его изначальная форма. Так что различные исследователи пришли к тому, чтобы считать представление о мана подлинной категорией мифологически-религиозного сознания, даже «собственно» изначальной религиозной категорией3. При соединении этого представления с близко родственным, негативно ему соответствующим представлением «табу», возникало впечатление, что эти два полярных понятия обнажают изначальный пласт мифологически-религиозного сознания. Формула мана-табу рассматривалась в качестве «минимальной дефиниции религии», в качестве одного из ее первичных конституирующих условий4. Однако чем шире раздвигались при этом рамки представления о мана, тем сложнее оказывалось вместе с тем дать ему четкое и ясное определение. Кодрингтон рассматривал мана в основном как «духовную силу» (spiritual power), которая в дальнейшем характеризуется как магически-сверхъестественная сила (supernatural power). Однако эта попытка свести понятие мана в конечном счете к понятию души и интерпретировать и разъяснять его, исходя из предпосылок анимизма, оказалась несостоятельной. Чем четче определялось значение слова мана и чем точнее очерчивалось содержание представления, тем больше становилось ясно, что и то, и другое принадлежит к иному пласту, к «доани-мистическому» направлению мифологического мышления. Именно там, где еще не может быть речи о развитом понятии души и личности или, по крайней мере, еще нет четкого рубежа между физическим и психическим, между духовно-личным и безличным бытием, использование слова мана представляется уместным по своей сути5. В отношении других развитых логических или мифологических представлений это словоупотребление также отмечено своеобразной индифферентностью. Так, в нем в частности отсутствует четкая граница между представлением о веществе и представлением о силе. Поэтому ни «субстанциальная» теория, понимающая мана просто как магическую субстанцию, ни «динамическая» теория, делающая особый акцент на понятии силы, на способности и воздействии, не улавливают, судя по всему, подлинного значения понятия мана и не в состоянии его исчерпать. Подлинное значение скорее заключено как раз в его своеобразной «текучести» — в перетекании и переходе из одной в другую характеристик, которые с нашей точки зрения четко различаются. Даже там, где речь, как кажется, идет о «духовном» бытии и «духовных» силах, и то и другое еще совершенно пронизано вещественными представлениями. «Духи» этой ступени, как отмечалось, «характеризуются известной неопределенностью, здесь отсутствует различие между

92

естественным и сверхъестественным, реальным и идеальным, между личностями и другими существованиями и сущностями»6. Единственным в какой-то степени определенным ядром представлений о мана оказывается в конце концов не что иное, как впечатление чрезвычайного, необычного, «неординарного» вообще. Существенно не то, что является носителем, а именно эта черта, сам этот характер неординарности. Представление о мана, как и его негативное соответствие — табу, противопоставляет пласту обыденного бытия и идущих накатанными путями событий другой пласт, ясно от него отличающийся. Здесь действуют другие мерки, здесь властвуют другие возможности, другие силы и способы воздействия, нежели те, что проявляются в обычном ходе вещей. Однако в то же время это царство наполнено постоянными угрозами, неведомыми опасностями, подстерегающими человека со всех сторон. Поэтому ясно, что содержание представлений о мана и табу никогда не может быть полностью постигнуто, если подходить к нему с чисто предметной стороны. Оба понятия служат не для обозначения определенных классов предметов, а лишь выражают определенный акцент, который магически-мифологическое сознание придает предметам. В силу этого акцента совокупность бытия и событий раскладывается на мифологически-значимое и мифологически-незначимое, на то, что возбуждает и приковывает к себе мифологический интерес, и на то, что оставляет этот интерес относительно равнодушным. В качестве «основания» мифа и религии формула табу-мана может поэтому рассматриваться с тем же правом, с каким, например, междометие может рассматриваться в качестве основания языка. Оба понятия и в самом деле представляют собой, так сказать, первичные междометия мифологического сознания. Они еще не обладают самостоятельной функцией обозначения и представления, а равнозначны возбужденным выкрикам мифологического аффекта7. Они обозначают то изумление, то θαύμασε ιν14*, С которого начинаются как миф, так и научное познание и «философия». С превращением животного ужаса в изумление, — движущееся в двух направлениях, смешанное из противоположных черт, из страха и надежды, из боязни и восхищения, — по мере того как таким образом чувственное возбуждение впервые ищет выхода и выражения, человек оказывается стоящим на пороге новой духовности. Именно эта его новая духовность и отображается в несколько отрефлектированном виде в мысли о «священном». Ибо священное всегда предстает одновременно как удаленное и близкое, как привычное и защищающее и в то же время как недоступное, как «mysterium tremendum» и «mysterium fascinosum»8. Этот двойственный характер приводит к тому, что священное, четко отделяясь от эмпирического, «профанного» наличного бытия, не просто отталкивает его при этом отделении, а поступательно пронизывает его; даже и именно в этом противопоставлении оно сохраняет способность структурировать то, что ему противопоставлено. Общее понятие табу и конкретное множество отдельных табу-предписаний знаменуют первые шаги на пути этого структурирования. Они представляют собой первое чи-

93

сто негативное ограничение, налагаемое на себя волей и непосредственным чувственным стремлением; однако этот негативный барьер уже содержит в себе зерно и первое предварительное условие установления позитивных границ, позитивного формообразования. При этом направление, в котором движется это первое мифологическое формообразование, четко отделено от прочих направлений духовного сознания. Существуют собственные различия мифологической «валентности», подобно тому, как существуют аналогичные изначальные различия логической или этической значимости. Изначальное мифологическое понятие «священности» настолько совпадает с этическим понятием «чистоты», что оба скорее могут оказаться в удивительном противопоставлении, в своеобразном напряжении друг относительно друга. Священное в мифологическом и религиозном смысле именно тем самым становится запретным, предметом боязни, то есть «нечистым». Еще в латинском sacer, в греческом άγιος, α£εσθαί выражается эта двусмысленность, эта своеобразная «амбивалентность» значений — и то, и другое одновременно обозначают священное и проклятое, запретное, однако в каждом случае как-либо «отмеченное» и выделенное9.



Теперь однако следует проследить, как это фундаментальное направление мифологического сознания, как это, можно сказать, изначальное разделение на священное и профанное, на отмеченное и неотмеченное ни в коей мере не остается привязанным только к отдельным, в особой степени «примитивным» образованиям, а проникает до его высших структур и утверждается в них. Дело представляется так, словно все, к чему прикасается миф, оказывается вовлеченным в это противопоставление — словно оно пронизывает и пропитывает мир в целом, поскольку он предстает как мифологически оформленное целое. Все производные и опосредованные формы мифологического миропонимания остаются, сколь бы разнообразны они ни были и до каких бы духовных высот они ни поднимались, зависимыми в той или иной мере от этого первичного разделения. Все богатство и вся динамика мифологических форм жизни основаны на том, что «акцентуирование» наличного бытия, выражаемое в понятии священного, полностью реализует свое воздействие и поступательно охватывает все новые области и содержательные элементы сознания. Если проследить это продвижение, то окажется, что между строением мифологического мира объектов и строением эмпирического мира объектов существует очевидная аналогия. В том и в другом требуется преодолеть изолированность непосредственно данного — понять, как все единичное и частное «сплетается в целое». А конкретными выражениями этой «целостности», ее наглядными схемами в обоих случаях оказываются фундаментальные формы пространства и времени, затем к ним присоединяется в качестве третьей формы число, в котором моменты, в пространстве и времени выступающие раздельно, момент «совместности» и «следования», оказываются в состоянии взаимопроникновения. Все связи, постепенно обретаемые элементами как мифологического,

94

так и эмпирического сознания, достижимы лишь в этих формах пространства, времени и числа или в результате прохождения через эти формы. Однако в том, каким способом происходит это связывание, вновь проявляется фундаментальное различие логического и мифологического «синтеза». В эмпирическом познании созерцательное построение опытной действительности опосредованно детерминировано и направляется общей целью, им преследуемой, — его теоретическим понятием истины и действительности. Формирование понятий пространства, времени и числа происходит при этом соответственно общему логическому идеалу, на который чистое познание ориентируется все более определенно и все более сознательно. Пространство, время и число предстают мыслительными средствами, с помощью которых из простого «агрегата» восприятий постепенно формируется «система» опыта. Представление о порядке соположения, порядке следования и твердом числовом порядке меры и величины всех эмпирических элементов является предпосылкой того, что все эти элементы в конечном итоге могут быть сведены к единой закономерности, в один каузальный миропорядок. Тем самым время, пространство и число являются в данном отношении для теоретического познания не чем иным, как носителями «принципа достаточного основания». Они образуют основные константы, с которыми соотносится изменчивое; они являются универсальными системами координат, в которые каким-либо образом включается все единичное и в пределах которых оно получает свое определенное «место», а тем самым и гарантию однозначной определенности. Таким образом, по мере продвижения теоретического познания чисто созерцательные, наглядные черты пространства, времени и числа все больше и больше отступают на задний план. Они предстают не столько конкретным содержанием сознания, сколько универсальными формами его организации. Лейбниц, логик и философ «принципа достаточного основания», первым со всей ясностью формулирует это обстоятельство, определив пространство как идеальное условие «порядка в соположении», а время — как идеальное условие «порядка в следовании» и истолковав и то, и другое в силу их чисто идеального характера не как содержательные элементы бытия, а как «вечные истины». У Канта непосредственное обоснование, «трансцендентальная дедукция» пространства, времени и числа также состоит в том, что они утверждаются в качестве чистых принципов математического, а тем самым опосредованно и всякого эмпирического познания. Как условия возможности опыта они одновременно являются условиями возможности предметов опыта. Пространство чистой геометрии, число чистой арифметики, время чистой механики — это своего рода прообразы теоретического сознания; они образуют мыслительные «схемы», благодаря которым устанавливается опосредующая связь между чувственно-единичным и универсальной закономерностью мышления, чистого рассудка.



Мифологическое мышление также демонстрирует тот же процесс «схематизации» — в нем также по мере развития все более действен-

95

ным оказывается стремление подчинить все бытие общему пространственному порядку, все события — общему временному порядку, порядку судьбы. Это стремление достигает своего совершенного воплощения, поскольку оно вообще возможно в сфере мифа, в структуре астрологической картины мира; однако его истинные корни уходят глубже, в самый нижний, первобытный пласт мифологического сознания. Уже в прогрессе языкового образования понятий было ясно видно, как выработка четких и ясных пространственных характеристик во всяком случае оказывалось предварительным условием языкового обозначения универсально-мыслительных характеристик. Было показано, как простейшие пространственные обозначения языка, такие как «здесь» и «там», «далеко» и «близко» несут в себе в зародыше то, что по мере прогресса языка развивается в поразительное богатство интеллектуально-языковых структур. Только при посредстве пространственных слов и оказалось возможным связать две крайние точки всякого формирования языка — выявить в чувственной составляющей языкового выражения чисто духовный момент, а в духовной составляющей — чувственный момент. Таким медиумом духовности пространство, а также время оказываются и в круге мифологических представлений. Первые четкие и ясные членения, которые происходят в этом круге представлений, следуют пространственно-временным различиям. Однако в этом случае речь не идет, как в теоретическом сознании, о том, чтобы получить определенные постоянные фундаментальные единицы измерения, с помощью которых может быть объяснен и обоснован изменчивый мир событий. Место этого различения заступает другое, обусловленное своеобразным «углом зрения» мифа. Мифологическое сознание достигает членения пространства и времени, не закрепляя неустойчивые и подвижные чувственные явления в постоянстве мыслей, а прилагая и к пространственному, и к временному бытию свое специфическое противопоставление: противопоставление «священного» и «профанного». Этот основной, изначальный акцент мифологического сознания определяет и все частные подразделения в целом пространства и в целом времени. На примитивных ступенях мифологического сознания «власть» и «священность» сами еще выступают как своего рода вещи: как нечто чувственно-физическое, привязанное к определенной личности или вещи как его носителям. Однако по мере дальнейшего продвижения вперед этот характер священности все более и более переходит от отдельных личностей или вещей на иные, в нашем понимании чисто идеальные параметры. Теперь это уже священные места и пространства, священные сроки и периоды и, наконец, священные числа — именно в них проявляется в первую очередь этот характер. И тем самым противопоставление священного и профанного впервые осмысляется уже не как частное, а как подлинно универсальное противопоставление. Поскольку всякое бытие вплетено в форму пространства, а всякое событие — в ритм и периодичность времени, то всякая характеристика, связанная с определенной пространственно-временной локализацией, вскоре переходит на данное

96

в ней содержание — как и наоборот, особый характер содержания придает месту, с которым оно соотнесено, также чрезвычайный характер. В силу этой взаимообусловленности все бытие и все события постепенно включаются в тончайшую сеть мифологических отношений. Пространство, время и число с точки зрения теоретического познания могут быть охарактеризованы как основные средства и ступени процесса объективации — они же представляют собой и три существенные фазы процесса мифологической «апперцепции». Здесь открывается перспектива специальной морфологии мифа, дополняющей рассуждения об общей форме мысли, лежащей в его основе, и наполняющей их, наконец, подлинным и конкретным содержанием.

Примечания

1 О понятии священного как фундаментальной религиозной категории см., в частности: Otto R. Über das Irrationale in der Idee des Göttlichen und sein Verhältnis zum Rationalen. Göttingen, 1917.

2 Чрезвычайно богатая литература о понятии мана (до 1920г.) тщательно собрана и критически прокомментирована в уже цитировавшейся подробной монографии Ф. Р. Лемана (см. выше: С. 70—71), о маниту алгонкинов см.: Jones W. The Algonkin manitou // Journal of American folklore. Vol. 18; об орен-да ирокезов см. в особенности: Hewitt J.N.B. Orenda and a definition of religion // American anthropologist. 1902. New ser. 4. P. 33 ff; о ваканда см.: McGee WJ. The Siouan Indians // XV annual report of the Bureau of ethnology. Washington, 1898. См. также: Beth K. Religion und Magie bei den Naturvölkern. Ein religionsgeschichtlicher Beitrag zu den Anfängen der Religion. Leipzig, 1914. S. 211 ff.

3 В качестве основной категории мифологического мышления понятие мана используется, например, Юбером и Моссом: Hubert H., MaussM. Esquisse d'une théorie générale de la magie // Année sociologique, 1902—1903.

4 Ср. в частности: Marett R.R. The taboo-mana formula as a minimum definition of religion // Archiv für Religionswissenschaft. 1909, Bd. 12 и Marett R.R. The threshold of religion. London, 1914. P. 99 ff.

5 Так, например, мана может быть приписана любой физической вещи, без того, чтобы она рассматривалась в качестве обиталища некоего «духа» или демона, достаточно, чтобы эта вещь выделялась из круга обычных и «нормальных» каким-либо отдельным признаком, в частности своей величиной. К тому же совсем не все, связанное с душой, наделено мана как таковое. Души умерших обычно лишены мана, она есть только у душ тех, кто уже при жизни обладал ею, кто был отмечен особыми силами, из-за которых они и после смерти являются предметом почитания или страха. Подробнее см.: Codrington R.H. The Melanesians. 1891. P. 253.

6 Crawley A.E. The idea of the soul (пит. по: Lehmann E. Die Anfänge der Religion und die Religion der primitiven Völker // Kultur der Gegenwart. T. 1. Abt. 3, 1,2. Leipzig, 1913. S. 15).

7 Так, в особенности относительно маниту алгонкинов сообщается, что это выражение употребляется во всех тех случаях, когда представление и воображение возбуждены чем-либо новым, чрезвычайным: например, если, скажем, на рыбалке удается поймать рыбу неизвестного ранее вида, то к ней сразу применяют выражение «маниту» (см.: MarettR.R. The threshold of religion. 3rd ed.

97

P. 21; см. также: Söderblom. N. Das Werden des Göttesglaubens. Untersuchungen über die Anfänge der Religion. Leipzig, 1916. S. 95—96). Выражения «вакан» и «ваканда», судя по всему, этимологически восходят к междометиям удивления, см.: Brinton D. G. Religions of primitive peoples. P. 61.



8 Этот двойственный характер «священного» особенно четко подчеркнул Р. Отто (см. выше: С. 97, прим. 1).

9 Подробнее об этом см. в статье: Söderblom. N. Holiness // Hastings Encyclopedia of religions and ethics. Vol. 6. P. 376 ff; относительно греческого άγιος см. особенно: Williger E. Hagios, Untersuchungen zur Terminilogie des Heiligen in den hellenisch-hellenistischen Religionen. Giessen, 1922.

10 Подробнее см.: Т. 1. С. 135 и далее.

98


Каталог: projects -> jointly -> school
school -> Социальное конструирование реальности
school -> «Эксперимент» на цикле стратегических игр по теме «Онтология». И общая программная установка это развернуть мыследеятельностную реконструкцию эксперимента как механизма онтологизации и объективации
school -> Категория процесса в деятельностном подходе
school -> Политическая теология
school -> Федор(?). …скорее всего из такой работы группа пришла к выводу, что из трех схем именно схема новых знаний является той, которая востребует методологического положения(?), а две других, соответственно, не востребуют
school -> …значит, сколько у меня еще, чтобы… Потому что я боюсь… а еще вопросы ведь


Достарыңызбен бөлісу:
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   21


©kzref.org 2019
әкімшілігінің қараңыз

    Басты бет