Эрнст Кассирер философия классических форм том Мифологическое мышление


Глава 2 Основные черты морфологии мифа



жүктеу 4.41 Mb.
бет7/21
Дата29.08.2018
өлшемі4.41 Mb.
түріУказатель
1   2   3   4   5   6   7   8   9   10   ...   21

Глава 2

Основные черты морфологии мифа

Пространство, время и число


ι

Чтобы предварительно и в общих чертах охарактеризовать своеобразие мифологического представления о пространстве, можно взять в качестве исходной точки то обстоятельство, что мифологическое пространство занимает своеобразную среднюю позицию между чувственным пространством восприятия и пространством чистого познания, пространством геометрического созерцания. Известно, что пространство чувственного восприятия, пространство зрения и пространство осязания не только не совпадает с пространством чистой математики, более того, между ними существует последовательное расхождение. Характеристики математического пространства не только не могут быть ни просто считаны с пространства восприятия, ни выведены путем постоянной мыслительной деятельности; требуется своеобразная смена угла зрения, снятие того, что представляется чувственному созерцанию непосредственно данным, чтобы пробиться к «мысленному пространству» чистой математики. В особенности сравнение «психологического» пространства и «метрического» пространства, лежащего в основании конструкций евклидовой геометрии, позволяет продемонстрировать это сквозное противопоставление. Что утверждается в одном, отрицается в другом, и наоборот. Евклидово пространство характеризуется тремя основными признаками — признаками непрерывности, бесконечности и сплошной однородности. Однако все эти моменты противоречат характеру чувственного восприятия. Восприятие не знает понятия бесконечного; оно скорее изначально привязано к определенным пределам способности восприятия и тем самым к определенной ограниченной пространственной области. Столь же мало, как о бесконечности, можно говорить и об однородности пространства чувственного восприятия. Однородность геометрического пространства основана в конечном счете на том, что все его элементы, все заключенные в нем «точки», представляют собой не что иное, как простые координаты, которые, однако, не обладают за пределами этих отношений, этого «положения» друг относительно друга даже каким-либо собственным, самостоятельным содержанием. Их бытие растворяется в их взаимных связях: это чисто функциональное, не субстанциальное бытие. Поскольку эти точки в сущности вообще лишены содержания, поскольку они стали чистым выражением идеальных



99

отношений — поэтому применительно к ним вообще не может быть речи о содержательном различии. Их однородность не означает ничего иного, кроме той однотипности их структуры, что коренится в общности их логической задачи, назначения и смысла. Поэтому гомогенное пространство никогда не бывает данным, а лишь конструктивно-порождаемым — подобно тому как геометрическое понятие гомогенности может быть выражено постулатом, согласно которому из любой пространственной точки во всех местах и всех направлениях могут осуществляться одни и те же конструкции1. В пространстве непосредственного восприятия этот постулат не может быть реализован нигде. Здесь отсутствует строгая однородность мест и направлений, напротив, каждое место обладает своеобразием и собственной значимостью. Пространство зрения, как и пространство осязания, сходятся в том, что они, в противоположность метрическому пространству евклидовой геометрии, «анизотропны» и «негомогенны»: «основные направления организации: спереди-сзади, сверху-снизу, справа-слева оказываются и в одном, и в другом психологических пространствах неравноценными»2.

Если исходить из этого масштаба сравнения, то не остается ни малейшего сомнения в том, что мифологическое пространство столь же близкородственно пространству чувственного восприятия, сколь оно, в то же время, резко противоположно мысленному пространству геометрии. Оба они, и мифологическое пространство, и пространство восприятия, представляют собой вполне конкретные структуры сознания. Здесь еще нет и не может быть различения «позиции» и «содержания», лежащего в основании конструкции «чистого» пространства геометрии. Позиция здесь не может быть отделена от содержания, не может быть и противопоставлена ему как элемент, обладающий самостоятельным значением, она «существует» лишь постольку, поскольку она наполнена определенным, индивидуально-чувственным или наглядным содержанием. Поэтому в чувственном, как и мифологическом пространстве, каждое «здесь» и «там» это не просто здесь и там, не просто термин общего отношения, которое однотипно сочетается с самыми различными элементами содержания, напротив, каждая точка, каждый пространственный элемент обладает чем-то вроде собственного «оттенка». Ему присущ особый, отличающий его характер, уже не поддающийся общему понятийному описанию, но непосредственно переживаемый как таковой. Подобно отдельным местам в пространстве, характерными различиями обладают и отдельные пространственные направления. Подобно тому как «психологическое» пространство отличается от «метрического» тем, что в нем право и лево, перед и зад, верх и низ не могут поменяться местами, потому что при движении в каждом из этих направлений возникают совершенно специфические чувственные ощущения, — точно так же с каждым из этих направлений связаны своего рода специфические мифологические эмоциональные значения. В противоположность однородности, господствующей в геометрическом понятийном пространстве, в про-

100


странстве мифологического созерцания каждое место и каждое направление снабжено неким особым акцентом — а тот, в свою очередь, восходит к основному, к собственно мифологическому акценту, к разделению профанного и священного. Границы, устанавливаемые мифологическим сознанием и членящие для него мир пространственно и духовно, основаны не на том, что, как в геометрии, открывается противостоящее текучим чувственным впечатлениям царство постоянных структур, а на том, что человек в своем непосредственном отношении к действительности, как субъект воли и действия, ограничивает себя перед лицом этой действительности, воздвигает для себя некие пределы, на которые опираются его чувство и его воля. Первичное пространственное различие, снова и снова повторяющееся и все более сублимирующееся в более сложных мифологических формациях, и представляет собой это различие двух областей бытия: обычной, общедоступной и другой, выделенной из своего окружения как священный участок, отделенный от остального мира изгородью и охраняемый.

Однако как бы это мифологическое представление о пространстве ни отличалось от «абстрактного» пространства чистого познания этой индивидуально-чувственной основой, на которую оно опирается и от которой оно, как кажется, неотделимо, тем не менее даже в этом представлении обнаруживается некоторая общая тенденция и общая функция. В мифологическом мире как целом пространство играет роль, пусть никак не тождественную по содержанию, но аналогичную по форме той, что досталась геометрическому пространству в построении эмпирической, предметной «природы». Оно также действует как та схема, что, будучи применена в качестве опосредующего момента, позволяет соотнести друг с другом на первый взгляд совершенно несравнимые элементы. Подобно тому как прогресс «объективного» познания основан на том, что все чисто чувственные различия, предлагаемые непосредственным ощущением, в конце концов сводятся к чисто пространственным и количественным различиям и полностью отображаются в них, так и мифологическое мировоззрение знает подобное представление, «отображение» в пространстве явлений, которые сами по себе пространственными не являются. Всякое качественное различие обладает здесь своего рода стороной, соответственно которой оно одновременно предстает пространственным различием — так же как и всякое пространственное различие всегда в то же время есть и будет качественным различием. Между обеими областями происходит своего рода обмен, постоянный переход из одной в другую. Уже анализ языка ознакомил нас с формой этого перехода: мы видели, что множество отношений самого различного рода, в особенности качественных и модальных, язык мог уловить и выразить только благодаря тому, что использовал для их выражения обходной путь пространственного выражения. В связи с этим простые пространственные слова оказались своего рода первоначальными духовными выражениями. Объективный мир стал для языка понятным и проницаемым в той мере, в какой ему удалось представить его пространством, перевести



101

его на язык пространства (см.: Том 1. С. 135 и далее). И точно такой же перевод, переложение воспринимаемых и ощущаемых качеств на язык пространственных образов и представлений, постоянно происходит и в мифологическом мышлении. В нем также сказывается тот своеобразный «схематизм» пространства, благодаря которому оно способно сблизить самые разнородные вещи, сделав их тем самым сравнимыми и каким-то образом «сходными».

Это отношение, похоже, становится тем яснее, чем дальше мы уходим в глубь ряда специфически-мифологических порождений и чем больше мы приближаемся к подлинным первобытным мифологическим созданиям и членениям. Подобное первобытное членение, первое примитивное распределение и разделение всего бытия на твердо определенные классы и группы мы обнаруживаем в круге тотемистических представлений. Не только человеческие индивиды и группы оказываются четко разделенными благодаря своей принадлежности к определенному тотему — эта форма классификации охватывает и пронизывает мир в целом. Всякая вещь, всякий процесс «понимаются» через включение в систему тотемных классов, снабжение их каким-либо характерным тотемным «значком». А он, как и всегда в мифологическом мышлении, является отнюдь не просто знаком, но выражением связей, которые понимаются и ощущаются как вполне реальные. Однако вся невероятная сложность, возникающая в результате этого, переплетение всего индивидуального и социального, всего духовного и всего физико-космического бытия во множестве тотемных родственных связей, становятся относительно легко обозримыми, как только мифологическое мышление переходит к тому, чтобы дать им пространственное выражение. Теперь вся эта запутанная классификация раскладывается по основным линиям организации пространства и обретает, благодаря этому, наглядную ясность. Например, в «мифо-со-циологической картине мира» зуньи, подробно описанной Кушингом, форма тотемической семичленной классификации, пронизывающей весь мир, отображается прежде всего в представлении о пространстве. Все мировое пространство разбито на семь областей: север и юг, запад и восток, верхний и нижний мир, и, наконец, средний мир, центр мироздания, и у всякого бытия есть в этом членении свое определенное место, строго предписанное ему расположение. В соответствии с этим членением распределяются как природные стихии, телесные вещества, так и отдельные фазы событий. Северу принадлежит воздух, югу — огонь, востоку — земля, западу — вода; север — родина зимы, юг — лета, восток — родина осени, запад — весны и т.д. В не меньшей степени отдельные сословия, профессии и роды деятельности входят в ту же основную схему: война и воин — принадлежность севера, охота и охотник — запада, медицина и земледелие — юга, магия и религия — востока. Каким бы странным и «причудливым» ни казалось это членение на первый взгляд, все же нельзя не заметить, что оно возникло не случайно, а является выражением совершенно определенного типичного фундаментального представления. У йоруба, которые, как и зу-

102


ньи, следуют тотемистической классификации, это членение также характерно выражается в восприятии пространства. И у них каждой пространственной области приписаны определенный цвет, определенный день их пятидневной недели, определенная стихия; и у них последовательность молитв, характер и варианты культового инвентаря, порядок сезонных жертв, то есть весь круговорот сакральных действий, возводятся к определенным основным пространственным различиям, в особенности к противопоставлению «правого» и «левого». Точно так же строение их города и его деление на кварталы представляют собой в некотором роде не что иное, как пространственную проекцию их общих тотемистических представлений3. В несколько иной форме, и разработанное с величайшей тонкостью и точностью, мы встречаем в китайском мышлении представление, согласно которому все качественные различия обладают каким-либо пространственным «соответствием». И здесь все бытие и все события распределяются определенным образом между сторонами света. Каждая из них соотнесена со своим цветом, своей стихией, своим временем года, своим символическим животным, определенным органом человеческого тела, одной из основных страстей и т.д., являющихся ее специфическими атрибутами и принадлежностью, — и благодаря этой общей связи с определенным пространственным положением удается некоторым образом сблизить даже самые разнородные явления. Поскольку все виды и роды бытия обладают где-то в пространстве своей «родиной», в силу этого преодолевается их абсолютная отчужденность: пространственная «опосредованность» порождает духовную опосредован-ность, сведение всех различий в единое целое, в единый мифологический чертеж мира4.

Таким образом, и в данном случае универсальность пространственных представлений становится подспорьем «универсализма» в мировоззрении. Однако и здесь миф отличается от научного познания формой «целого», к которому он стремится. Целое научного космоса — это целое законов, т.е. отношений и функций. Равным образом пространство и время «как таковые», поначалу воспринимавшиеся как субстанции, как самостоятельные вещи, с прогрессом научного мышления все больше и больше постигаются как идеальные средоточия, как системы отношений. Их «объективное» бытие значит не что иное, как то, что они обеспечивают возможность эмпирического созерцания, что они «лежат в его основе» в качестве принципов. И все бытие, все формы проявления пространства и времени в конечном итоге соотнесены с этой функцией основоположения. Представление о чистом геометрическом пространстве поэтому также подчинено закону, установленному «принципом достаточного основания». Оно служит инструментом и органом объяснения мира, как раз в том и заключающемся, что чисто чувственное содержание отливается в пространственную форму, меняет в ней, так сказать, свои очертания и постигается с ее помощью согласно универсальным законам геометрии. Таким образом, пространство включается как отдельный идеальный фактор в общую за-



103

дачу познания — и эта систематическая позиция определяет также и его собственный характер. Отношение пространственного целого к пространственной части мыслится в пространстве чистого познания не вещно, а по сути так же чисто функционально: пространство как целое не «складывается» из элементов, а строится на их основании, как на конструктивных условиях. Линия «порождается» из точки, плоскость — из линии, тело — из плоскости: во всех этих случаях мышление производит одну структуру из другой по определенному закону. Сложные пространственные формации понимаются через их «генетическую дефиницию», определяющую способ и правило их возведения. Соответственно, понимание пространственного целого требует при этом возвращения к порождающим элементам, точкам и их движениям. В противоположность этому функциональному пространству чистой математики пространство мифа предстает как совершенно структурное пространство. Здесь целое возникает, «становится» не из элементов, из которых оно вырастает генетически, по определенному правилу, напротив, здесь существует чисто статическое отношение нахождения, присутствия. Сколько бы мы ни продолжали процесс деления, в каждой из частей мы снова обнаружим форму, структуру целого. То есть эта форма не разбивается, как в математическом анализе пространства, на гомогенные и тем самым бесструктурные элементы, а продолжает свое существование, не затронутая и не поврежденная никаким делением. Весь мир пространства, а с ним и космос вообще, оказывается построенным по определенной модели, предстающей перед нами то в увеличенном, то в уменьшенном виде, но в любом масштабе остающейся той же самой. Любая связь в мифологическом пространстве основана в конечном счете на этом изначальном тождестве: она восходит не к однотипности воздействия, не к динамическому закону, а к первоначальному совпадению сущности. Это фундаментальное воззрение получило классическое выражение в астрологической картине мира. Для астрологии все происходящее в мире, все вновь формирующееся и возникающее — в сущности всего лишь видимость: в этой видимости выражается, за ней стоит заранее определенный рок, изоморфная предопределенность бытия, сохраняющая тождественность с самой собой на протяжении всех моментов времени. Так, уже в начале жизни человека, в состоянии неба в час его рождения содержится предначертание всей его жизни; да и вообще всякое становление представляется не возникновением, а простым наличием и его экспликацией. Форма наличного бытия и жизни не порождается из самых разнообразных элементов, из взаимодействия самых различных каузальных факторов, а дана с самого начала как отчеканенная форма, нуждающаяся лишь в экспликации, которая для нас, в некотором роде зрителей, развертывается во времени. И этот закон целого повторяется в каждой из его частей. Предопределенность бытия действует для индивидуума так же, как она действует для вселенной. Формулы астрологии нередко высказывают это соотношение недвусмысленным образом, выражая действенность планет, составля-

104


ющую основной принцип астрологического рассуждения, таким образом, что она тем самым превращается в особый род субстанциального присутствия. В каждом из нас наличествует определенная планета: εστί 8'έν ήμίν Μήνη Ζευς, "Αρης Παφίη Κρόνος Ήλιος Έρμης5·15*. Благодаря этому становится ясно, что астрологические представления о воздействии в конечном итоге обусловлены мифологическим взглядом на пространство, последовательно развитым астрологией до его высшего, «систематического» состояния. «Соположение» в пространстве астрология, в соответствии основному принципу мифологического мышления вообще, не может мыслить иначе как вполне конкретное соположение, определенное размещение и положение тел в пространстве. Здесь отсутствует отвлеченная, чисто абстрактная форма пространства — напротив, всякое представление о форме вплавлено в представление о содержании, в созерцание картин мира планет. Однако сами они не являются чем-то единственным и неповторимым, чисто индивидуальным, напротив, в них проявляется в наглядной ясности и определенности структурный закон целого, форма универсума. И как бы далеко мы ни продвигались в сторону индивидуального, сколько бы мы ни расщепляли эту форму, ее подлинная сущность останется не затронутой этим, она всегда будет оставаться неразложимым единством. Так же как пространство обладает определенной внутренней структурой, повторяющейся во всех его частях, так и никакое отдельное бытие или событие не в состоянии покинуть предопределение, фатальность целого, так сказать, отступить от него. Что бы мы ни рассматривали: порядок природных стихий, порядок времен, состав тел или типичные свойства, виды «темперамента» у людей — мы всегда будем находить в них одну и ту же изначальную схему членения, одну и ту же «артикуляцию», накладывающую на все частное отпечаток целого6.

Конечно, то представление о пространственно-физическом космосе, что нам демонстрирует во всем замечательном совершенстве и законченности астрология, является не началом мифологического мышления, а его позднейшим духовным достижением. Мифологическое миросозерцание начинает с ближайшего круга наличного чувственно-пространственного бытия, лишь постепенно, шаг за шагом расширяя его. Анализ языка уже показал, что выражения пространственной «ориентации», слова со значением «перед» и «зад», «верх» и «низ» обычно заимствуются из представления о собственном теле: человеческое тело, его члены являют собой координатную схему, на которую переносятся все прочие пространственные различия (см.: Т. 1. С. 142 и далее). Миф движется тем же путем, он также, сталкиваясь с органически-структурированным целым и пытаясь «постичь» его своими мыслительными средствами, обычно представляет себе это целое по образу и подобию человеческого тела и его строения. Объективный мир становится для него прозрачным и делится на определенные области наличного бытия лишь тогда, когда миф аналогически «проецирует» его на ситуацию человеческого тела. Часто именно форма этой



105

проекции должна содержать ответ на мифологический вопрос о происхождении, и потому она доминирует над всей мифологической космографией и космологией. Поскольку мир создан из частей человека или сверхчеловеческого существа, он сохраняет характер мифологически-органического целого, как бы ни казалось, что он распадается на отдельные существа. В одном из гимнов Ригведы описывается, как мир возник из тела человека, Пуруши. Мир и есть Пуруша, поскольку мир возник, когда боги принесли Пурушу в жертву и из частей его тела, расчлененных согласно технике жертвенного ритуала, создали отдельные части творения. Так что составляющие мира — не что иное, как органы человеческого тела. «Его рот стал брахманом, его руки сделались раджанья, его бедра (стали) вайшья, из ног родился шудра. Луна из (его) духа рождена, из глаза солнце родилось, из уст — Инд-ра и Агни, из дыхания родился ветер. Из пупа возникло воздушное пространство, из головы развилось небо, из ног — земля, стороны света — из уха. Так они устроили миры»7·16*. В данном случае, в ранней фазе мифологического мышления, единство микрокосма и макрокосма предстает таким образом, что не человек создается из частей мира, а, наоборот, мир — из частей человека. Тот же способ рассмотрения, но в обратном направлении, демонстрирует нам, например, христиан-ско-германский круг поверий, где отмечена точка зрения, согласно которой тело Адама было создано из восьми частей, при этом плоть его — это земля, кости — скалы, его кровь — море, его волосы — растения, его мысли — облака8. В обоих случаях миф исходит из пространственно-физического соответствия между миром и человеком, чтобы затем сделать на основании этого соответствия заключение о единстве происхождения. И этот переход не ограничивается указанным, при всем его значении все же частным отношением мира и человека, его применение встречается в самых различных сферах наличного бытия. Мифологическое мышление вообще отличается тем, что не знает чисто идеального «подобия», и каждый вид сходства для него — свидетельство изначальной общности, тождества сущности (см. выше: С. 83 и далее), и это прежде всего касается подобия, аналогии пространственной структуры. Простая возможность почленного соотнесения некоторых пространственных целостностей становится для мифологического воззрения непосредственным поводом сплавить их воедино. Отныне они становятся различными формами выражения одной и той же сущности, которая может представать в самых различных измерениях. Благодаря этому своеобразному принципу мифологического мышления пространственное удаление в нем определенным образом постоянно отрицается и снимается. Самое удаленное сливается с ближайшим, как только его удается каким-то образом в нем «отразить». Насколько глубоко укоренена эта черта, видно, в частности, из того, что она так никогда и не была полностью изжита, несмотря на все достижения чистого познания и «точного» понимания пространства. Еще в XVIII в. Сведенборг пытался построить в «Arcana coelestia» свою «систему» интеллигибельного мира в соответствии с этой категорией

106


универсального соответствия9. В результате происходит падение всех пространственных границ — ведь так же, как человек в мире, так и вообще все мельчайшее отобразимо в самом большом, все самое удаленное — в ближайшем, а тем самым и тождественно в сущности. Соответственно, существует не только мифологическая «анатомия», в которой определенные части человеческого тела эквивалентны определенным частям мира, но и мифологическая география и космография, в которых строение земли описывается и характеризуется соответственно тем же основным представлениям. Часто и то, и другое, и мифологическая анатомия, и мифологическая география срастаются воедино. На разделенной на семь частей карте мира, содержащейся в гиппократическом сочинении о числе семь, земля представлена как человеческое тело: голова — Пелопоннес, Истм — спинной мозг, Иония — диафрагма, т.е. собственно нутро, «пуп мира». И все духовные и нравственные свойства народов, населяющих эти местности, мыслятся как каким-то образом зависимые от этой «локализации»10. Здесь, на пороге классической греческой философии, мы встречаемся с представлением, которое если и может быть понято, то только исходя из широко распространенных мифологических параллелей. Достаточно сопоставить изложенную здесь схему земли и пространства вообще с универсальным пространственным схематизмом зуньи, чтобы тут же обнаружить их глубинное духовное родство11. Для мифологического мышления между тем, что «есть» вещь, и местом, где она находится, связь никогда не бывает чисто «внешней» или случайной, напротив, место само представляет часть ее бытия, вещь закреплена за местом множеством определенных внутренних связей. Например, в тотемистических представлениях члены определенного клана находятся в отношениях родственных связей не только между собой, но и с определенными участками пространства. Каждому клану принадлежит часто самым тщательным образом описанное направление в пространстве и определенный сектор, сегмент пространства в целом12. Если член какого-либо клана умирает, то при погребении тщательно следят за тем, чтобы его тело приняло те положение и направление в пространстве, что свойственны его клану и существенно важны13. Во всем этом проявляются обе основные черты мифологического ощущения пространства — сплошная квалификация и партикуляризация в качестве исходной точки и систематизация в качестве цели, к которой оно стремится. Вторая черта нашла свое ясное выражение в форме «мифологической географии», произошедшей от астрологии. Уже в старовавилонский период земной мир делится на четыре области соответственно принадлежности небесным силам: над Аккадом, т.е. Вавилонией, на юге господствует и выступает хранителем Юпитер, над Амурру, западной областью, господствует Марс, в то время как Субарту и Элам на севере и востоке подлежат, соответственно, попечению Плеяд и Персея14. Позднее, с возникновением семичленной системы планет, мир стали членить на семь частей, как в Вавилонии, так и в Индии и Персии. При этом возникает впечатление, что мы находимся на макси-

107


Каталог: projects -> jointly -> school
school -> Социальное конструирование реальности
school -> «Эксперимент» на цикле стратегических игр по теме «Онтология». И общая программная установка это развернуть мыследеятельностную реконструкцию эксперимента как механизма онтологизации и объективации
school -> Категория процесса в деятельностном подходе
school -> Политическая теология
school -> Федор(?). …скорее всего из такой работы группа пришла к выводу, что из трех схем именно схема новых знаний является той, которая востребует методологического положения(?), а две других, соответственно, не востребуют
school -> …значит, сколько у меня еще, чтобы… Потому что я боюсь… а еще вопросы ведь


Достарыңызбен бөлісу:
1   2   3   4   5   6   7   8   9   10   ...   21


©kzref.org 2019
әкімшілігінің қараңыз

    Басты бет