Эрнст Кассирер философия классических форм том Мифологическое мышление



жүктеу 4.41 Mb.
бет8/21
Дата29.08.2018
өлшемі4.41 Mb.
түріУказатель
1   ...   4   5   6   7   8   9   10   11   ...   21

мальном удалении от тех примитивных классификаций, которые проецируют все бытие на человеческое тело, что узко чувственное воззрение преодолено поистине универсальным и космическим, однако принцип соотнесения при этом остался прежним. Мифологическое мышление берет совершенно определенную, конкретно-пространственную структуру, чтобы по ней выстраивать полную систему «ориентации» в мире. Кант в коротком, но чрезвычайно характерном для его образа мысли сочинении «Что значит ориентироваться в мышлении?» попытался определить истоки понятия «ориентация» и проследить его дальнейшее развитие. «Как бы далеко мы ни заходили в своих понятиях и как бы мы при этом ни абстрагировались от чувственности, им все же присущи всегда образные представления... Да и как иначе мы можем придать им смысл и значение, если не подводить под них какое-либо созерцание?»17* Исходя из этого, Кант показывает, как всякое ориентирование начинается с чувственно ощущаемого различия, а именно — с чувства различия правой и левой руки, и как оно потом поднимается в сферу чистого, математического созерцания, чтобы в конце концов вознестись до ориентирования в мышлении вообще, в чистом разуме. Если рассмотреть своеобразие мифологического пространства, сопоставив его со своеобразием чувственно созерцаемого пространства и математического «мысленного пространства», то можно будет проследить это развитие ориентации вплоть до еще более глубокого духовного пласта — можно будет четко определить ту точку перехода, где противопоставление, само по себе полностью коренящееся в мифологически-религиозном чувстве, начинает формироваться, принимать «объективную» форму, благодаря которой весь процесс объективации, наглядно-предметного освоения и толкования мира чувственных впечатлений получает новое направление.

2

Представление о пространстве оказалось одним из основных моментов мифологического мышления постольку, поскольку в нем обнаружилась тенденция превращать все различия, которые оно устанавливает и к которым прибегает, в пространственные различия и непосредственно актуализировать их в этой форме. При этом сами пространственные различия до сих пор рассматривались в основном как просто данные различия, т.е. предполагалось, что разделение и разграничение пространственных областей и пространственных направлений, разделение левого и правого, верхнего и нижнего и т.д. уже осуществлено в первичном чувственном впечатлении, без того, чтобы для этого потребовалась особая духовная работа, специфическая «энергия» сознания. Однако именно эта предпосылка и нуждается теперь в корректировке — ибо при более внимательном рассмотрении она противоречит тому, что мы выделили в качестве одной из основных черт



108

процесса созидания символических форм. Мы видели, что существенная и своеобразная работа всякой символической формы — языковой формы, так же как мифологической формы или формы чистого познания — состоит не в том, чтобы просто воспринять данный материал впечатлений, уже обладающий сам по себе твердой определенностью, заданным качеством и структурой, чтобы затем как бы извне навязать ему другую форму, порожденную собственной энергией сознания, напротив, мы видели, что характерная работа духа начинается гораздо раньше. При более детальном анализе и якобы «данное» оказывается уже прошедшим через определенные акты «апперцепции» — языковой, мифологической или логико-теоретической. Материал «есть» лишь то, чем он сделался благодаря этим актам; уже в его на первый взгляд простом и непосредственном состоянии материал оказывается обусловленным и определенным какой-либо первичной смыслозада-ющей функцией. Именно в этом первичном, а не во вторичном придании формы и заключено то, что составляет подлинную тайну любой символической формы и что не может снова и снова не вызвать философского изумления.

Таким образом, и в этом случае фундаментальная философская проблема состоит не в том, чтобы понять, в силу какого духовного механизма мифологическое мышление приходит к тому, чтобы соотносить чисто качественные различия с пространственными и как бы переводить их в пространственные, — а в том, чтобы ответить на вопрос об основном мотиве, которым оно руководствуется при первоначальном установлении самих этих пространственных различий. Каким образом вообще в мифологическом пространстве как целом возникает это выделение отдельных «областей» и отдельных направлений — как получается, что одна область (и направление) противопоставлена другим, «подчеркнута» в отношении других и отмечена особым значком? Это отнюдь не праздный вопрос, что сразу становится ясно, если учесть, что мифологическое сознание при этом выделении пользуется совершенно иными признаками и критериями, нежели признаки и критерии, к которым прибегает при решении той же задачи теоретико-научное мышление. Научное мышление достигает фиксации определенного пространственного порядка, соотнося чувственное многообразие впечатлений с системой чисто мысленных, чисто идеальных структур. С «оглядкой» на идеальный мир чистых геометрических структур, с оглядкой на прямую «саму по себе», окружность «саму по себе», шар «сам по себе», пользуясь выражением Платона, определяются и постигаются эмпирическая прямая, эмпирическая окружность и эмпирический шар. Вырабатывается совокупность геометрических отношений и законов, задающих норму и надежную направляющую для восприятия и интерпретации эмпирически-пространственных явлений. Теоретический взгляд на физическое пространство также оказывается под властью того же мыслительного мотива. Правда, здесь, похоже, постоянно включается не только чувственное созерцание, но и непосредственное чувственное ощущение — здесь отдельные «обла-

109


сти» и направления в пространстве становятся различимыми только тогда, когда мы связываем с ними какие-либо материальные различия нашей телесной организации, нашего физического тела. Однако если физический взгляд на пространство не может отказаться от этой телесной опоры, он все же все больше и больше стремится к тому, чтобы освободиться от нее. Весь прогресс «точной», в строгом смысле слова научной физики направлен на искоренение чисто «антропоморфных» компонентов физической картины мира. Так, в особенности в космическом пространстве физики чувственное противопоставление «верха» и «низа» теряет смысл. «Верх» и «низ» перестают быть абсолютными противоположностями, они значимы лишь в отношении эмпирического феномена тяготения и эмпирических закономерностей этого феномена. В общем виде физическое пространство характеризуется как силовое пространство: в то же время понятие силы восходит, в своем чисто математическом варианте, к понятию закона, к понятию функции. Но в структурном пространстве мифа мы обнаруживаем совершенно иные тенденции. Здесь не происходит — благодаря фундаментальному понятию закона — отделения общезначимого от частного и случайного, постоянного от переменного — нет, здесь властвует лишь один мифологический ценностный акцент, выражающийся в противопоставлении священного и профанного. Здесь никогда не бывает чисто геометрических или чисто географических, чисто идеально-мысленных или чисто эмпирически воспринимаемых различий; всякое мышление, как и всякое чувственное созерцание и восприятие покоится здесь на изначальном чувственном основании. Мифологическое пространство в целом, как бы далеко ни зашли дифференциация и совершенствование его структуры, продолжает оставаться включенным, словно погруженным в это основание. Установление определенных границ и различий в этом пространстве проходит, соответственно, не путь поступательных мыслительных определений, интеллектуального анализа и синтеза — здесь дифференциация пространства в конечном счете восходит к дифференциации, осуществляемой в этом самом чувственном основании. Места и направления в пространстве расходятся потому, что с ними связывается различный смысловой акцент, степень расхождения также определяется этим акцентом, расхождения и противопоставления устанавливаются в соответствии с различной мифологической оценкой.

В этой оценке осуществляется спонтанный акт мифологически-религиозного сознания; однако в то же время, с объективной точки зрения, она соотносится с определенным фундаментальным физическим фактом. Развитие мифологического чувства пространства везде исходит из противопоставления дня и ночи, света и тьмы. Властная сила, с которой это противопоставление царит над мифологически-религиозным сознанием, прослеживается вплоть до наиболее развитых культурных религий. Некоторые из этих религий, в особенности иранская, могут быть буквально представлены в качестве полного развертывания, последовательной систематизации одного этого противо-



110

поставления. Но и там, где это различие и противоречие представлено не с такой острой смысловой определенностью, не с такой почти диалектической заостренностью, оно все же опознается в качестве одного из латентных мотивов религиозного строения космоса. Что касается религий «примитивных» народов, то, например, религия индейцев кора, так подробно описанная Пройсом, полностью подчинена и пронизана этим противопоставлением света и тьмы. Вокруг него обвивается, опираясь на него развертывается мифологическое чувство и все мифологическое миропонимание, присущее кора15. Но и в целом в преданиях почти всех народов и почти всех религий процесс сотворения мира непосредственно сливается с процессом сотворения света. Вавилонское предание о сотворении мира описывает появление мира как результат борьбы Мардука, бога утреннего и весеннего солнца, против хаоса и тьмы, олицетворенных чудовищем Тиамат. Победа света становится началом мира и миропорядка. Египетские предания о начале мира также толковались как отражение ежедневного явления восхода солнца. Первый акт творения начинается здесь с появления яйца, выплывающего из первобытных вод: из этого яйца рождается бог света Ра, чье появление описывается самым различным образом, однако все эти описания восходят к одному феномену: прорыву света в ночи16. А то, как живое представление этого изначального феномена проявилось в ветхозаветном предании о сотворении мира, придав ему его полный конкретный «смысл», не требует особого рассмотрения после того, как Гердер сначала указал на эту связь, а затем разобрал ее с тончайшим чутьем и описал с необычайной силой слова. Талант Гердера не только видеть все духовное как структуру, но и непосредственно вживаться в процесс порождения этой структуры, пожалуй, не проявляется нигде с такой силой и блеском, как в этой интерпретации первой главы книги Бытия. Для него история творения мира — не что иное, как повествование о рождении света, каким его каждый раз заново переживает мифологический дух в становлении каждого нового дня, в начале каждой зари. Для мифологического воззрения это появление не просто событие — это подлинное зарождение, это не циклический, подчиняющийся определенному правилу естественный процесс, а сама индивидуальность, сама неповторимость. Слова Гераклита, гласящие, что «Солнце... новое ежедневно»18*, были сказаны в истинно мифологическом духе. И если мы видим здесь перед собой первый характерный шаг мифологического мышления, то и в его дальнейшем продвижении противопоставление света/тьмы, дня и ночи оказывается живым, движущим мотивом. Трёльс-Лунд в утонченном и увлекательном исследовании проследил становление и развитие этого мотива от первых примитивных истоков и до той универсальной развитой формы, которую он получил в астрологии. «Мы исходим из того, — пишет он по поводу рассматриваемой проблемы, — что восприимчивость к свету и чувство места представляют собой две первичные и самые глубинные формы человеческой интеллектуальной способности. Они обозначили пути наиболее существенного ду-

111


ховного развития как индивида, так и рода. Исходя из них, даются ответы на три великих вопроса, самим наличным бытием задаваемых каждому из нас: «Где ты?» — «Кто ты?» — «Что ты должен делать?»... Для каждого жителя земного шара, который сам не светится, смена света и тьмы, дня и ночи является первым импульсом и последней целью его мыслительной способности. Не только наша Земля, но и мы сами, наше собственное духовное Я, от первого нашего неуверенного взгляда на свет до наших высших религиозных и моральных чувств рождены и вскормлены Солнцем... Прогрессирующее понимание различия дня и ночи, света и тьмы является самым сокровенным нервом развития человеческой культуры»17.

Именно это различие является той точкой, где начинается также всякое выделение отдельных пространственных областей, а вместе с ним и любое членение мифологического пространства как целого. Характерный мифологический акцент «священного» и «профанно-го» распределяется среди отдельных областей и направлений различным образом и тем самым придает им определенный мифологически-религиозный облик. Восток и запад, север и юг: это в данном случае не просто различия, которые существенно однородным образом служат ориентации в пределах эмпирического мира восприятия, нет, в каждом из них присутствует собственное специфическое бытие и собственное специфическое значение, внутренняя мифологическая жизнь. Насколько серьезно каждое особое направление воспринимается здесь не как абстрактно-идеальное отношение, а как самостоятельное, наделенное собственной жизнью «создание» — следует, в частности, из того, что оно нередко приобретает высшую степень конкретного воплощения и конкретного обособления, на какие вообще способен миф, — возвышается до положения особого бога. Уже на относительно низкой ступени развития мифа мы встречаем отдельных богов направлений: богов востока и севера, запада и юга, «нижнего» и «верхнего» мира18. И, пожалуй, нет такой, даже и самой «примитивной» космологии, в которой противопоставление четырех сторон света не выступало бы в какой-либо форме в качестве кардинального момента восприятия и толкования мира19. Таким образом, к мифологическому мышлению в прямом смысле могут быть отнесены слова Гёте:



Gottes ist der Orient! Gottes ist der Okzident! Nord- und südliches Gelände Ruht im Frieden seiner Hände19'.

Однако прежде появления этого единства универсального чувства пространства и универсального чувства бога, в котором растворяются все частные противоположности, мифологическое сознание сначала должно пройти сами эти противоположности и развести их сами по себе с достаточной определенностью. Каждая отдельная простран-



112

ственная характеристика приобретает определенный божественный или демонический, дружественный или враждебный, священный или проклятый «характер». Восток, как источник света, является одновременно и источником всякой жизни — запад, как место захода солнца, овевается ужасом смерти. Где бы ни возникала мысль об особом царстве мертвых, пространственно отделенном и противопоставленном царству живых, его постоянно помещают на западе. И это противопоставление дня и ночи, света и тьмы, рождения и могилы отражается в многообразно опосредованных формах и самых различных преломлениях мифологического восприятия отдельных конкретных жизненных обстоятельств. Все они получают как бы различное освещение в зависимости от того, в каком отношении они находятся к феномену восходящего или заходящего солнца. «Почитание света, — пишет Узенер в своей книге "Имена богов", — пронизывает все человеческое бытие. Основные черты этого культа являются общими для всех ветвей индоевропейской семьи народов, более того, они распространены еще шире; до сего дня мы, в значительной степени бессознательно, находимся под их властью. Из полусмерти сна нас пробуждает к жизни дневной свет; живой ищет "места под солнцем", "появиться на свет" значит родиться, а когда человек умирает, то "свет меркнет" в его глазах и он "покидает свет"... Уже в гомеровском эпосе свет — это благо и спасение... Еврипид называет свет дня "чистым": безоблачное голубое небо, пронизанное потоками света, представляет собой божественный прообраз чистоты, оно же стало, в то же время, основой для представлений об обиталище богов и царстве блаженных... Еще глубже уходит преобразование наглядных представлений в понятия морали, истины и справедливости... Из основного представления следует, что любое священное действие, все, к чему боги небесные призываются в качестве помощников и свидетелей, могло быть исполнено только под ясным дневным небом... Клятва, святость которой основана на том, что всё видящие и всё знающие, карающие боги призываются в свидетели, могла изначально произноситься только под открытым небом. Собрание, куда сходились свободные мужчины, отцы семейств рода или племени, чтобы судить и рядить, проходило в "священном кругу", под открытым небом... Это все простые, непосредственные представления; они возникают под воздействием неодолимой силы чувственных впечатлений — которые еще и для нас не утратили своего действия — и сами объединяются в единый замкнутый круг. В них бьет исконный, неиссякаемый источник религиозности и нравственности»20.

Во всех этих переходах мы опять-таки непосредственно ощущаем ту динамику, что является частью сущности всякой подлинной духовной формы выражения. Решающая функция любой такой формы заключается в том, что в ней жесткая граница между «внешним» и «внутренним», между «субъективным» и «объективным» становится текучей. Внешнее и внутреннее не просто стоят друг подле друга, как раздельные области, а отражаются друг в друге и только в этом взаимном

113


отражении раскрывают свое подлинное содержание. Таким образом, в форме пространства, начертанной мифологическим мышлением, отпечатывается и вся мифологическая форма жизни, в определенном смысле форма жизни может быть считана с формы пространства. Свое классическое выражение эта взаимосвязь нашла в римских сакральных ритуалах, которые характеризуется именно постоянным переносом одного на другое. Ниссен в своем основополагающем труде всесторонне осветил это процесс переноса. Он показывает, что мифологически-религиозное чувство священного нашло свою первую объективацию в обращении вовне, в саморепрезентации в форме пространственных представлений. Сакрализация начинается с выделения в пространстве как целом определенного участка, отличного от других и в религиозном отношении как бы обнесенного некоей оградой. Это понятие сакрализации, одновременно предстающее как пространственное ограничение, находит языковое выражение в слове templum. Ибо templum20* (греч. τέμενος) восходит к корню tern- «резать», то есть обозначает не что иное, как «отрезанный», ограниченный участок. В этом смысле оно поначалу обозначало священный, принадлежащий богу и освященный участок, а затем было перенесено на любую ограниченную часть земли, на пашню, на рощу, посвященные богу, царю или герою. Однако небесный свод в целом предстает по древнейшему религиозному представлению также таким замкнутым и освященным участком, святилищем, населенным одним божественным бытием и управляемым одной божественной волей. И это единство является отправной точкой сакрального членения. Небо делится на четыре части согласно сторонам света: передняя на юге, задняя на севере, левая на востоке и правая на западе. Из этого первоначального, чисто пространственного членения развивается вся система римской «теологии». Когда авгур наблюдал за небом, чтобы увидеть на нем предзнаменования относительно земных дел, каждое такое наблюдение начиналось с разделения неба на определенные участки. Идущая с востока на запад линия, заданная движением солнца, пересекалась под прямым углом другой, идущей с севера на юг. Этим пересечением двух линий, decumanus и cardo, как они именовались на языке жрецов, религиозное мышление создает свою первую основополагающую систему координат. Ниссен в деталях показал, как эта система переносится из области религиозной жизни на все области правовой, социальной, государственной жизни и как в процессе переноса происходит ее постоянная детализация и дифференциация. На нее опирается развитие понятий собственности и символики, с помощью которых отмечается и защищается собственность как таковая. Ибо акт проведения границы, основополагающий акт «лимитации», в силу которого и фиксируется собственность в религиозно-правовом смысле, во всех отношениях следует сакральной организации пространства. В записях римских землемеров введение лимитации приписывается Юпитеру и прямо связывается с актом сотворения мира. То есть получается так, словно лимитация переносит разграничения, господствующие в небе,

114


на землю и все земные обстоятельства. Лимитация также исходит из деления мира согласно сторонам света, заданному пересечением decumanus и cardo, восточно-западной и северно-южной. Она начинается с простейшего деления, на дневную и ночную сторону, за которым вторым шагом следует деление, согласно прибавляющемуся или убывающему дню, на утреннюю и вечернюю стороны. С этой формой лимитации самым тесным образом связано римское государственное право; на нее опирается разделение ager publicus и ager divisus et adsignatus, то есть общественных и частных владений. Ибо только та земля, что ограничена нерушимыми математическими границами, «лимитирована» и снабжена знаками, может считаться частной собственностью. Подобно тому, как это ранее делал бог, теперь государство, община или отдельное лицо, используя опосредующую идею templum'a, отрезает себе определенную часть пространства и осваивается в ней. «Совсем не безразлично, каким образом авгур делит небо; ведь хотя воля Юпитера и распространяется на весь небосвод, подобно тому как pater familiae властвует над всем домом, однако в различных областях обитают другие боги, и линии проводятся в зависимости от желания узнать волю того или иного бога. Немедленным следствием установления границ является то, что выделенный участок тут же заселяется духом... Не только у города, но и у перепутья и дома, не только у поля, но и у отдельной пашни и виноградника, не только у дома в целом, но и у каждого помещения в нем есть свой бог. Божество познается по его действиям и окружению. Так что каждый бог, связанный с определенным местом, обладает индивидуальностью и именем, которое и должен называть человек, призывая его»21. Эта система, и далее определявшая структуру италийских городов, порядок пространственной организации римского военного лагеря, план и внутреннее устройство римского дома, ясно показывает, как всякое дальнейшее пространственное разграничение, как каждая новая веха, установленная мифологическим мышлением и мифологически-религиозным чувством в пространстве, одновременно становится вехой и общего развития духовной и нравственной культуры. Эта связь даже может быть прослежена вплоть до первых шагов теоретической науки. Каким образом истоки научной математики в Риме восходят к записям римских землемеров и используемой ими системе пространственной ориентации, показал в своей работе Мориц Кантор22. В классических основоположениях математики у греков также то и дело обнаруживаются отзвуки древнейших мифологических представлений, чувствуется дыхание того благоговения, что изначально окружает пространственную «границу». В идее пространственного ограничения развивается форма логико-математического определения. Граница и безграничное, πέρας и άπειρον противостоят у пифагорейцев и Платона как определяющее и неопределенное, как форма и бесформенность, как добро и зло. Так из первоначальной мифологически-пространственной ориентации вырастает чисто мыслительная ориентация в космическом порядке. Язык еще сохранил живые следы этой связи — как, например, латин-

115


ское выражение для чисто теоретического созерцания, contemplari, этимологически и предметно связано с идеей templum, ограниченного пространства, в котором авгур проводит свои наблюдения за небом23. А от античного мира та же теоретическая, как и религиозная «ориентация» перешла к христианству, проникнув в систему христианско-средневекового вероучения. План и строение средневекового храма обнаруживают характерные черты той же символики сторон света, свойственной мифологическому чувству пространства. Солнце и свет уже не являются более сами божествами, однако они по-прежнему служат ближайшими и непосредственными знамениями божественного, божественной воли спасителя и его божественной мощи. Историческая действенность христианства и его историческая победа были буквально связаны с тем, что оно оказалось способным воспринять и переработать языческое почитание солнца и света. Место культа sol invictus21* заняла вера в Христа как «солнце справедливости»24. Соответственно, и в раннем христианстве сохранялась ориентация храма и алтаря на восток, в то время как юг был символом святого духа, а север, напротив, символом богоотступничества, отвращения от света и веры. Крестящегося ставят на запад, чтобы он отрекся от дьявола и его дел, а затем на восток, к райской стороне, чтобы он заявил о вере в Христа. Четыре оконечности креста также отождествляются с четырьмя сторонами света и соответствующим делением мира. На этом простом схематическом основании и в христианстве строится все более утонченная и углубленная символика, в которой все внутреннее содержание веры словно выступает наружу, объективируясь в элементарных пространственных отношениях25.

Если еще раз окинуть взглядом все эти примеры, то станет ясно, что в них, при том что чисто фактически, содержательно они принадлежат самым различным культурам и самым разнообразным ступеням развития мифологически-религиозного мышления, проявляется одна и та же установка, один и тот же характер мифологического пространственного сознания. Это сознание может быть уподоблено тончайшему эфиру, пронизывающему самые разнообразные способы выражения мифологического духа и связывающему их воедино. Когда Ку-шинг говорит о зуньи, что благодаря семичастному членению их пространства вся их картина мира, вся их жизнь и деятельность также оказываются полностью систематизированными, так что, например, если они разбивают совместный лагерь, то положение отдельных групп и отрядов в нем оказывается определенным заранее, — нельзя не заметить, что структура и порядок организации римского лагеря оказываются полностью аналогичными. Ведь и у римлян план лагеря строился по образцу плана города, при том что сам город строился в соответствии с общим планом мира и сторонами света. Например, Полибий сообщает, что когда римское войско занимало выбранное для лагеря место, то ситуация при этом была такой, словно возвращающиеся домой горожане расходятся по домам26. В обоих случаях


Каталог: projects -> jointly -> school
school -> Социальное конструирование реальности
school -> «Эксперимент» на цикле стратегических игр по теме «Онтология». И общая программная установка это развернуть мыследеятельностную реконструкцию эксперимента как механизма онтологизации и объективации
school -> Категория процесса в деятельностном подходе
school -> Политическая теология
school -> Федор(?). …скорее всего из такой работы группа пришла к выводу, что из трех схем именно схема новых знаний является той, которая востребует методологического положения(?), а две других, соответственно, не востребуют
school -> …значит, сколько у меня еще, чтобы… Потому что я боюсь… а еще вопросы ведь


Достарыңызбен бөлісу:
1   ...   4   5   6   7   8   9   10   11   ...   21


©kzref.org 2019
әкімшілігінің қараңыз

    Басты бет