Габриель Гарсия Маркес



жүктеу 5.95 Mb.
бет18/37
Дата02.04.2019
өлшемі5.95 Mb.
1   ...   14   15   16   17   18   19   20   21   ...   37

В качестве утешения у Хувеналя и Фермины было общее

воспоминание: в один прекрасный снежный день их заинтересовала

группка людей, отважно стоявшая, невзирая на снежную метель,

перед маленькой книжной лавкой на бульваре Капуцинов:

оказывается, в лавке в это время находился Оскар Уайльд. Когда

же он наконец вышел, действительно элегантный, правда, может

быть, чересчур сознающий это, группка окружила его, прося

автографа на его книгах. Доктор Урбино остановился только

затем, чтобы посмотреть, но его импульсивная жена захотела

перейти через улицу, чтобы писатель поставил свой автограф на

единственном, что казалось ей подходящим за неимением книги, -

на прелестной перчатке из кожи газели, длинной, мягкой и

гладкой, и того же цвета, что и рука самой новобрачной. Она

была уверена, что такой утонченный человек способен оценить ее

жест. Но муж воспротивился, и когда она вопреки его доводам все

же попыталась поступить по-своему, он' понял, что будет не в

силах перенести этот позор.

- Если ты перейдешь через улицу, - сказал он ей, - то,

возвратившись, найдешь меня мертвым.

Она была необычайно естественна. В первый год замужества

она держалась так же непринужденно и свободно, как девочкой в

Сан-Хуан-де-ла-Сьенаге, когда она все будто знала от рождения:

с необычайной легкостью общалась с совершенно незнакомыми

людьми, что приводило в смущение ее мужа, и обладала

таинственным даром объясняться по-испански с кем угодно и где

угодно. "Языки надо знать тем, кто продает, - говорила она со

смехом. - А тех, кто покупает, понимают без слов, кем бы они ни

были". Трудно представить себе, кто бы еще так быстро и с таким

удовольствием воспринял повседневную парижскую жизнь, кто бы

сумел потом в воспоминаниях так полюбить ее, несмотря на

непрерывные дожди. И тем не менее, когда она вернулась домой,

под гнетом стольких пережитых вместе впечатлений, уставшая от

путешествия и полусонная от беременности, первое, о чем ее

спросили еще в порту, было - как ей понравились чудеса Европы,

и она подвела итог своим счастливым шестнадцати месяцам в

четырех исконно карибских словах: - Ничего особенного, одна

суетня.

В тот день, когда Флорентино Ариса увидел Фермину Дасу на



паперти собора, беременную, на седьмом месяце, полностью

вошедшую в новую роль светской женщины, он принял жестокое

решение: он завоюет состояние и имя, дабы стать достойным ее.

Его ни на секунду не смутила та досадная неловкость, что она

была замужем, поскольку одновременно с главным решением он еще

решил, словно это зависело от него, что доктор Хувеналь Урбино

должен умереть. Он не знал, каким образом он умрет и когда,

однако рассчитывал на это обстоятельство и был намерен ждать

спокойно, без спешки, хоть до скончания века.

Он начал с самого начала. Никого не предупредив, он явился

в контору к дядюшке Леону XII, президенту правления и

генеральному директору Карибского речного пароходства, и заявил

ему о своем намерении отдать себя в полное его распоряжение.

Дядюшка был недоволен им из-за того, что он пренебрег

прекрасной должностью телеграфиста в Вильа-де-Лейве, однако

позволил убедить себя в том, что человек не рождается раз и

навсегда в тот день, когда мать производит его на свет, но что

жизнь заставляет его снова и снова - много раз - родиться

заново самому. Кроме того, вдова его брата умерла год назад,

умерла, сгорая от злобы, но не оставив наследников. И потому он

дал должность блудному племяннику.

Решение было типичным для дона Леона XII Лоайсы. Под

жестким панцирем бездушного дельца таился гениальный мечтатель,

который был способен открыть фонтан из лимонада посреди пустыни

Гуахира, или на погребении исторгнуть душераздирающий плач "В

сей темной могиле". Он был кудрявый и толстогубый, точно фавн,

но дай ему лиру в руки и лавровый венок на голову, и он был бы

вылитый поджигатель Нерон, каким его живописует христианская

мифология. Часы, свободные от управления своим хозяйством,

которое состояло из обветшавших судов, державшихся на плаву

исключительно благодаря недосмотру судьбы, и решения все более

обострявшихся проблем речного судоходства он посвящал

обогащению своего лирического репертуара. Ничто не доставляло

ему такого удовольствия, как петь на похоронах. У него был

голос галерника, не поставленный, однако впечатлявший силой и

диапазоном. Кто-то рассказал ему, что Энрико Карузо мощью

своего голоса разбивал вдребезги цветочные вазы, и он год за

годом пытался достичь высот Карузо, упражняясь на оконных

стеклах. Друзья привозили ему из заграничных странствий самые

хрупкие вазы и устраивали специальные празднества, дабы он в

конце концов достиг вершины своих мечтаний. Он не достиг.

Однако в глубинах его громогласия мерцал лучик нежности, от

которой сердца слушателей давали трещину подобно стеклянным

вазам великого Карузо, и именно потому его так ценили на

погребальных церемониях. Только однажды случился сбой, когда

ему взбрело в голову запеть "Когда восстанешь во славе",

луизианское погребальное песнопение, красивое и проникновенное,

и капеллан заставил его замолчать, не поняв, чего ради в его

церкви завели лютеранскую песню.

Итак, его творческий талант и непобедимый

предпринимательский дух крепли и развивались в звучных руладах

оперных арий и неаполитанских серенад и сделали его одним из

самых блистательных представителей речного пароходства того

времени. Он вышел из ничего, как оба его теперь уже покойные

брата, и все поднялись до той высоты, о которой мечтали,

несмотря на позорное клеймо -все они были детьми внебрачными и

вдобавок официально не признанными. Это была, как выражались в

те времена, аристократия ресторанной стойки, а их храмом был

коммерческий клуб. Однако, уже располагая средствами,

позволявшими ему жить как римский император, на которого он

походил, дядюшка Леон XII оставался в старом городе, потому что

так ему было удобнее для работы, и вместе со своей супругой и

тремя детьми вел такую суровую жизнь в таком скромном доме, что

до конца своих дней не избавился от несправедливой репутации

скупца. Единственная роскошь, которую он себе позволил, была

совсем скромной: дом у моря в двух лигах от конторы, с мебелью

из шести табуретов кустарной работы, подставки для глиняных

кувшинов и с гамаком, подвешенным на террасе, чтобы лежать в

нем по воскресеньям и размышлять. Никто не определил его лучше,

чем он сам один раз в ответ на обвинения, что он, мол, богач.

- Нет, я не богач, - сказал он. - Я бедняк с деньгами, а

это не одно и то же.

Этот необычайный образ мыслей, который однажды кто-то

восславил в спиче, назвав многомудрой глупостью, позволил ему

вмиг разглядеть то, что никто кроме него не увидел во

Флорентино Арисе - ни раньше, ни потом. С того дня, как тот

явился просить место в его конторах, представ перед ним с

похоронным видом в свои двадцать семь бесполезно прожитых лет,

дядюшка, не уставая, подвергал его суровым испытаниям почти

казарменного режима, способного сломить самого несгибаемого. Но

не сумел его запугать. Дядюшка Леон XII и не подозревал, что

стойкость племянника происходила не из необходимости заработать

на жизнь и не из унаследованного от отца ослиного упорства, но

от такой жажды любви, которую не способны были поколебать

никакие трудности на этом или на том свете.

Самыми тяжелыми были первые годы, когда его назначили

писцом при Главном управлении, и эта должность, казалось, была

скроена точно по нему. Лотарио Тугут, бывший в свое время

учителем музыки у дядюшки Леона XII, как раз и посоветовал дать

племяннику писарскую должность, поскольку тот поглощал

литературу в огромных количествах, и не столько хорошую,

сколько скверную. Дядюшка Леон XII пропустил мимо ушей

замечание насчет литературного дурновкусия племянника,

поскольку его самого Лотарио Тугут считал худшим своим учеником

по пению, а он мог выбить слезу даже из кладбищенских могильных

плит. Немец оказался прав: что бы ни взялся писать Флорентино

Ариса, он писал с такой страстью, что даже официальные

документы под его пером становились похожими на любовные

письма. Акты о прибытии в порт получались в рифму, как ни

старался он этого избегать, самые обыденные коммерческие письма

приобретали лирический настрой, лишавший их надлежащей силы. В

один прекрасный день дядюшка самолично явился в контору с

пачкою писем, под которыми он не отважился поставить

собственную подпись, и дал племяннику последнюю возможность

спастись.

- Если ты не способен написать обычного коммерческого

письма, придется тебе убирать мусор на причале, - сказал он.

Флорентино Ариса принял вызов. Он сделал над собой

невообразимое усилие, дабы усвоить простоту земной коммерческой

прозы, копируя образцы из нотариальных архивов так же

старательно, как раньше копировал модных поэтов. Именно в ту

пору он проводил все свободные часы у Писарских ворот, помогая

бесперым влюбленным писать надушенные любовные послания и тем

самым облегчая собственное сердце от стольких невостребованных

любовных слов, не имеющих никакого применения в таможенных

отчетах. Однако по прошествии шести месяцев, как он ни лез из

кожи, ему так и не удалось свернуть шею своему упорному лебедю.

И когда дядюшка Леон XII упрекнул его во второй раз, он признал

себя побежденным, однако сделал это с оттенком некоторой

гордыни.


- Единственное, что меня интересует, это любовь,- сказал

он.


- Беда в том, - ответил дядюшка, - что без речного

судоходства не может быть и любви.

Он выполнил свою угрозу и отправил племянника убирать

мусор на пристани, но дал ему слово, что станет поднимать его -

ступенька за ступенькой - по служебной лестнице, пока тот не

найдет своего места. Так и вышло. Никакая самая тяжелая или

унизительная работа не согнула его, не сломило его духа скудное

жалованье, и ни разу, даже в ответ на оскорбления начальства,

он ни на миг не потерял своей невозмутимости. Однако и невинным

агнцем он не был: на всякого, кому случалось перейти ему

дорожку, обрушивались последствия страшной разрушительной силы,

он был способен на все, хотя с виду казался совершенно

беспомощным. Как и пожелал дядюшка Леон XII, для племянника не

осталось никаких секретов в их деле, - за тридцать лет

самоотверженной и упорной работы он поднялся по всей, от самой

первой ступеньки, служебной лестнице. С завидным старанием он

поработал на всех без исключения должностях, проникая во все

хитросплетения этого загадочного механизма, который имел так

много общего с занятиями поэзией, однако так и не заслужил

самой желанной боевой медали: не сумел написать приемлемого

коммерческого письма, ни одного. Сам того не зная - не ведая,

он собственной жизнью доказал справедливость отцовских слов, а

тот до последнего вздоха утверждал, что никто на свете не может

сравниться с поэтами в здравомыслии, как не сравнятся с ними в

упорстве самые упорные каменотесы, а в практичности и

коварстве- самые ловкие управляющие. Во всяком случае, так

сказал дядюшка Леон XII, который любил душевно поговорить с ним

об отце в минуту досуга, и в этих рассказах отец Флорентины

Арисы представал скорее мечтателем, нежели человеком дела.

Он рассказал ему, что для Пия Пятого Лоайса контора была

скорее удовольствием, чем работой, и даже по воскресеньям он

уходил из дому под тем предлогом, что надо встретить или

проводить судно. Хуже того: во дворе за винным погребком он

велел установить отслуживший свою службу котел с пароходным

гудком, и кто-нибудь в положенное время давал положенный гудок,

чтобы успокоить оставшуюся дома законную супругу. Одним словом,

дядюшка Леон XII был совершенно уверен, что Флорентино Ариса

был зачат где-нибудь на письменном столе какой-то по

забывчивости не запертой конторы, в воскресный послеполуденный

зной, меж тем как законная супруга у себя дома слушала

прощальные гудки никуда не отплывавшего несуществующего

парохода. Когда же она это обнаружила, поздно было клеймить

супруга позором, ибо он уже умер. Она, отравленная горечью от

того, что не имела детей, не уставала молить Господа ниспослать

вечное проклятие на голову незаконнорожденного отпрыска.

Мысль об отце волновала Флорентино Арису. В рассказах

матери он представал замечательным человеком, у которого не

было призвания к коммерции, но который в конце концов занялся

навигацией на Магдалене, потому что его старший брат был тесно

связан делами с немецким коммодором Хуаном Б. Элберсом,

родоначальником речного судоходства. Они были братьями по

матери, служившей кухаркой и прижившей детей от разных мужчин,

и потому все носили ее фамилию, а имя для них выбирали по

церковному календарю наугад, в честь какого-нибудь Святейшего

Папы, за исключением дядюшки Леона XII, которого нарекли в

честь царствовавшего тогда Папы Льва XII. Их деда по матери

звали Флорентино, и его имя перешло к сыну Трансито Арисы,

перескочив через всю галерею Святейших Пап.

Флорентино хранил тетрадку, в которой его отец писал

любовные стихи - на некоторые его вдохновила Трансито Ариса, -

страницы тетрадки были украшены пронзенными сердцами. Его

удивили две вещи: первая - отцовский почерк, в точности похожий

на его собственный, хотя свой он выбрал сам по учебнику

каллиграфии. А второе - фраза, которую он счел бы своей, если

бы отец не записал ее в тетрадке задолго до его рождения:

"Горько умереть, если смерть эта будет не от любви".

Видел он и два портрета отца. Одна фотография была сделана

в Санта-Фе: отец молодой, в том возрасте, в каком Флорентино

первый раз увидел эту фотографию; в такой огромной шубе, что,

казалось, он залез внутрь медведя, он стоял, прислонясь к

пьедесталу статуи, от которой видны были только краги. Рядом в

капитанской фуражке стоял малыш - дядюшка Леон XII. На второй

отец снялся вместе с группой воинов, Бог знает, которой из

стольких войн: у него было самое длинное ружье, а усы так

пропитались порохом, что порохом несло даже от фотографии. Он

был либералом и масоном, как и его братья, и тем не менее

пожелал, чтобы сын обучался в семинарии. Флорентино Ариса не

находил сходства, которое им приписывали, однако, по словам

дядюшки Леона XII, Пия Пятого упрекали за то, что документы,

составлявшиеся им, грешили излишним лиризмом. Как бы то ни

было, но сходства с отцом он не находил ни на фотографиях, ни в

собственных воспоминаниях. ни в том образе, который, пропустив

через призму любви, рисовала ему мать, ни в том, который

развенчивал дядюшка Леон XII со свойственным ему жестоким

остроумием. И все-таки прошли годы, и настал день, когда

Флорентино Ариса обнаружил это сходство, причесываясь перед

зеркалом, и в тот момент понял, что человек знает, когда

начинает стареть, ибо именно тогда он начинает походить на

своего отца.

Он не помнил отца на Оконной улице. Ему казалось, что

иногда отец спал в этом доме, в самом начале своих любовных

отношений с Трансито Арисой, но потом, после его рождения,

больше не приходил к ней. Метрическая запись при крещении

долгие годы была у нас единственным признанным документом,

удостоверяющим личность, и в той, что хранилась в приходской

церкви Святого Торибио, говорилось всего лишь, что Флорентино

Ариса является внебрачным сыном Трансито Арисы, незамужней и

тоже рожденной вне брака. В метрике не значилось имя отца,

который, тем не менее, до последнего дня жизни тайно помогал

растить ребенка. Такое социальное положение закрыло перед

Флорентино Арисой двери семинарии, но оно же помогло избежать

военной службы в пору самых кровопролитных наших войн,

поскольку он был единственным сыном одинокой, незамужней

женщины.


Каждую пятницу, после школьных занятий, он садился

напротив конторского здания Карибского речного пароходства и

листал книгу с картинками о животных, столько раз листанную,

что она рассыпа лась под рукой. Отец входил в контору, не

взглянув на него, всегда в суконном сюртуке, в том самом,

который потом Трансито Ариса перешила для сына, и лицо у него

было точь-в-точь как у святого Иоанна Евангелиста на церковном

алтаре. А когда выходил много часов спустя, он тайком, чтобы не

увидел даже его собственный кучер, давал мальчику деньги на

недельные расходы. Они не разговаривали не только потому, что

отец не начинал разговора, но и потому, что мальчик боялся его

до ужаса. Однажды ему пришлось ждать дольше обычного, и отец,

дав ему деньги, сказал:

- Возьми и больше сюда не приходи. Он видел его в

последний раз. Но со временем узнал, что отец стал передавать

деньги Трансито Арисе через дядюшку Леона XII, бывшего лет на

десять моложе его, который потом и позаботился о ней, когда Пий

Пятый умер от болей в животе - врачебная помощь запоздала, и он

умер, не успев сделать письменного распоряжения и отказать

что-либо в пользу своего единственного сына - сына улицы.

Драма Флорентино Арисы состояла в том, что, служа писарем

в Карибском речном пароходстве, он никак не мог избавиться от

лиризма, ибо ни на минуту не переставал думать о Фермине Дасе и

не научился писать, не думая о ней. Шло время, его переводили

на другие места и должности, но любовь переполняла его, и он,

не зная, что с нею делать, принялся раздаривать ее бесперым

влюбленным - у Писарских ворот стал бесплатно писать для них

любовные письма. Туда он шел после работы. Аккуратно снимал

сюртук и вешал его на спинку стула, надевал нарукавники, чтобы

не пачкать рубашку, расстегивал жилет, чтобы лучше думалось, и

до самой поздней ночи поднимал дух у страждущих и беспомощных

своими сводящими с ума любовными посланиями. Случалось,

приходила несчастная женщина, у которой были сложности с

ребенком, или ветеран войны, добивавшийся пенсии, или человек,

у которого что-то украли и он желал направить жалобу

правительству, однако, как ни старался Флорентино Ариса, этим

он угодить не мог, ибо единственное, чем он сражал наповал,

были любовные послания. Новичкам он даже не задавал вопросов:

по белку глаза он мгновенно определял их состояние и принимался

писать, лист за листом, о несчастной любви, следуя одному и

тому же безотказному способу: писал и думал о Фермине Дасе,

только о ней и больше ни о чем. Через месяц ему пришлось

заводить предварительную запись - такой оказался наплыв

влюбленных.

Самое приятное воспоминание из той поры у него сохранилось

об одной девчушке, почти ребенке, ужасно робкой: дрожащим

голосом она попросила написать ответ на только что полученное

письмо, которое невозможно было оставить без ответа и в котором

Флорентино Ариса узнал письмо, написанное им накануне. Он

написал ей ответ в ином стиле, подходящем чувствам и возрасту

девушки, и почерком, который мог быть ее почерком, - он умел

для каждого случая писать особо, соответственно каждому

характеру. Он представил, что бы ему ответила Фермина Даса,

если бы любила его так, как любит своего юношу эта трогательная

девочка. Два дня спустя, конечно же, ему пришлось писать ответ

жениха - тем почерком, стилем и с тем же чувством, какое он

вложил в первое письмо, и постепенно он втянулся в лихорадочную

переписку с самим собой.

Не прошло и месяца, как они оба, не сговариваясь, пришли

благодарить его за то, что он, по собственной инициативе, от

лица влюбленного написал в его письме, а она в ответном письме

благоговейно приняла: они собирались пожениться.

И только после рождения первенца они поняли, что письма им

обоим писал один и тот же писарь, и тогда они вместе пошли к

Писарским воротам просить его стать крестным их первенца. На

Флорентино Арису так подействовала совершенно очевидная польза

его мечтаний, что он, не имея никакого времени, все-таки нашел

его и написал книжицу "Письмовник влюбленных", гораздо более

поэтическую и пространную, чем та, которую продавали на площади

за двадцать сентаво и которую полгорода знало наизусть. Он

собрал все возможные ситуации, в которых могли бы оказаться они

с Ферминой Дасой, и на каждую из них написал столько вариантов,

сколько могло, по его мнению, возникнуть. В результате

получилось около тысячи писем в трех томах, таких же толстых,

как словарь Коваррубиаса, однако ни один издатель в городе не

рискнул это напечатать, и в конце концов они оказались на

чердаке вместе с другими бумагами, принадлежащими прошлому,

поскольку Трансито Ариса не захотела открывать свои кувшины и

разбазаривать сбережения всей жизни на безумную издательскую

затею. Много лет спустя, когда у Флорентино Арисы были свои

собственные средства для издания книги, ему стоило труда

признать тот факт, что любовные письма уже вышли из моды.

В то время, как он делал первые шаги в Карибском речном

пароходстве и бесплатно сочинял письма у Писарских ворот,

друзья его юности заподозрили, что безвозвратно теряют его. Так

оно и было. Вернувшись из своего путешествия по реке, он

сначала встречался с кем-нибудь из них изредка в надежде

заглушить воспоминания о Фермине Дасе, играл иногда в бильярд и

сходил с ними на последние в своей жизни танцы, став даже

предметом тайных надежд у молоденьких девушек, словом, делал

все, что, по его мнению, снова позволило бы ему быть самим

собой. Позднее, когда дядюшка Пеон XII дал ему должность, он

стал играть в домино с сослуживцами в коммерческом клубе, и те

начали признавать его своим, когда он перестал говорить о чем

бы то ни было, кроме как о делах речного пароходства, которое

называл не полным названием, а сокращенно, начальными буквами:

КРП (Карибское речное пароходство). Он даже есть стал иначе.

Прежде равнодушный к пище, теперь - и до конца своих дней - он

стал питаться по часам и очень умеренно: большая чашка черного

кофе на завтрак, кусок вареной рыбы с белым рисом на обед и

чашка кофе с молоком и кусочек сыра - перед сном. Черный кофе

он пил целый день, где бы ни находился и что бы ни делал, и,

случалось, выпивал до тридцати чашечек за день - густого, как

нефть, который предпочитал варить сам и всегда держал в термосе

под рукою. Он стал другим вопреки твердому намерению и

страстным усилиям оставаться прежним - каким был до того, как

таким убийственным образом споткнулся на любви.



Достарыңызбен бөлісу:
1   ...   14   15   16   17   18   19   20   21   ...   37


©kzref.org 2017
әкімшілігінің қараңыз

    Басты бет