Георгий иванов



жүктеу 245.22 Kb.
Дата11.04.2019
өлшемі245.22 Kb.

«МНЕ ИСКОВЕРКАЛ ЖИЗНЬ

ТАЛАНТ ДВОЙНОГО ЗРЕНЬЯ...»

ГЕОРГИЙ ИВАНОВ

(1894-1958)

Сохранилось много портретов Георгия Иванова. Лучший из них, по мнению современников, принадлежит Юрию Анненко­ву. Искривленные в иронической усмешке губы, дымящаяся в мундштуке длинная сигарета, вытянутое, точно вырезанное рез­цом, лицо, блестящие напомаженные волосы. Почти точное во­площение характеристики, данной ему И.Северяниным: «Вы нежный и простой, И вы эстет с презрительным лорнетом». Лор­нета на рисунке нет. Как нет и тонких пальцев музыканта, неиз­бежно присутствующих на других портретах Иванова. Зато есть мешки под глазами. В 1921 году, когда Анненков создавал порт­рет писателя, их не было. Но художник провидчески добавил их, придав портретируемому экзистенциальный трагизм, который проявится только в эмигрантском творчестве Иванова.

Георгий Владимирович Иванов — младший и любимый сын не очень знатного, но волей судьбы ставшего на некоторое вре­мя очень богатым отставного военного. Детство писателя про­шло в имении Студенки (на границе Польши), где юношу окру­жала живописная природа и произведения искусства (в доме на­ходились подлинные картины Ватто, Гогена и других художни­ков). «Имею ласковую мать, отца нестрогого. И все мне делает семья, чего хочу», — писал Г.Иванов в одном из своих стихотво­рений. Предоставленный сам себе, мальчик увлекался античной мифологией и даже назвал подаренный ему отцом остров на од­ном из прудов имения Цитерой (слово это позднее войдет в за­головок двух его поэтических книг). Устраиваемые матерью му­зыкальные вечера, домашние концерты певцов и музыкантов вос­питали в будущем поэте гармонию и тонкое чувство мелодики — признаки его ранней поэзии. После разорения и смерти отца Иванов учился в кадетском корпусе в Петербурге.

Первые поэтические опыты Иванова выдержаны в традици­ях эгофутуризма И.Северянина, чрезвычайно высоко ценившего юного поэта и даже сделавшего его одним из трех директоров Директората эгофутуризма. Свой первый сборник стихов «От­плытие на о.Цитеру» (1911) Иванов снабдил подзаголовком в духе И.Северянина: «Поэзы».

Однако достаточно скоро Иванов перешел от вычурной поэ­зии эгофутуризма к более сдержанной, хотя тоже не лишенной эстетизма, поэзии акмеистов. Молодой поэт был приглашен са­мим Н.Гумилевым, «синдиком» (главным мастером) «Цеха поэ­тов» в члены этого объединения. Интерес акмеистов к реальным приметам жизни в сочетании с установкой на поэтичность, от­точенность мастерства характерен для последующих петербургс­ких книг поэта «Горница» (1914), «Вереск» (1916) и «Сады» (1921).

При всем различии четырех первых книг поэта (была еще одна, написанная в годы войны и названная не без претенциоз­ности «Памятник славы» (1915), но сам автор не считал ее, как, впро­чем, и «Горницу», удачей и второй своей книгой называл «Ве­реск», (1916, второе изд. - 1923) их объединяет подчеркнутый эстетизм: уход от реальной жизни к жизни искусства, некая вторичность изображаемого.

«Отплытие на о.Цитеру», например, открывается прологом стихотворением-идиллией «Мечтательный пастух», герой кото­рого, завернутый в тигровую шкуру, «гимны томные наигрывая, пасет мечтательно стада». Заканчивается же книга стихотворе­нием-эпилогом, где лирический герой говорит о себе:

Я грежу сказками старинными,

Которым учит тишина.

……………………………………

И снова я пастух мечтательный.


Как и в последующих книгах поэта, почти на каждой страни­це присутствуют Купидон, Венера, Диана, Хлоя, Феб, фавны и нимфы, Дионис, Сизиф. Иванова привлекают экзотические имена Темиры, Газеллы, пирата Оле. В «Горнице» фигурируют Пьеро, Арлекин, Коломбина, Пьеретта. В «Садах» этот список пополнится целым набором восточных имен: Селим, Заира, Гафиз, Гюльнара. Не раз вспомнит поэт и библейских персонажей: Хрис­та, Саломею, Марию.

Поэтический пейзаж стихов петербургского периода в одних случаях театрализован (фонтаны, лунная нега, пир осени, слад­ко-пламенная луна), в других — напоминает старинные гравюры (голые ветки деревьев, блеск фонарей на волнах, вид из окна).

Гравюры, картины, портреты — непременные атрибуты сти­хов молодого Иванова:

Как я люблю фламандское панно,

Где овощи, и рыба, и вино,

И дичь богатая на блюде плоском —

Янтарно-желтым отливает лоском.

..............................................................

Но тех красот желанней и милей

Мне купы прибережных тополей,

Снастей узор и розовая пена

Мечтательных закатов Клод Лорена.


Лорен, Ватто, Шотландия или Франция вспоминаются, даже когда речь идет о русской старине:

О подражатели Ватто, переодетые в маркизов

Дворяне русские, — люблю ваш доморощенный Версаль.
Поэт испытывает эстетическое наслаждение от пожелтевших гра­вюр, прадедовского ковра, часов с Наполеоном 1913 года, Антуа­нетты медальона, старинных кофейников, сахарниц, блюдец, книг. Не случайно целый цикл стихов он назовет «Книжные украшения».

Изысканные образы выражаются в изысканных же формах сонетов, триолетов, стансов, акростихов, александрийского сти­ха, послания. Хризантемы, кабриолеты, аквамарины, азалии, аме­тисты, китайские драконы, жемчуга — вот далеко не полный перечень экзотических образов поэта, складывающих музыкаль­ную мелодию:

Эоловой арфой вздыхает печаль,

И звезд восковых зажигаются свечи,

И дальний закат, — как персидская шаль,

Которой окутаны нежные плечи.

Или:

Письмо в конверте с красной прокладкой



Меня пронзило печалью сладкой.

Я снова вижу ваш взор величавый,

Ленивый голос, волос курчавый.
Не менее виртуозны и рифмы поэта: скерцо-сердце, огнистых-аметистов, иероглифа-Сизифа, за то-Ватто, книга-индиго, меди-Андромеде, желанен-магометанин.

Никто не мог отрицать таланта молодого поэта, его виртуоз­ного мастерства. И тем не менее выдающиеся современники Ива­нова А.Блок и Н.Гумилев крайне сдержанно, чтобы не сказать больше, оценили его первые книги.

«Он спрятался сам от себя,— писал А.Блок о «Горнице». — Не сам спрятался, а его куда-то спрятала жизнь, и сам он не знает куда ... Его книга — книга человека, зарезанного цивили­зацией, зарезанного без крови, что ужаснее». «Он не мыслит об­разами, — утверждал Н.Гумилев, — я очень боюсь, что он никак не мыслит».

Конечно, сегодня, зная дальнейшее творчество поэта, с этой оценкой можно согласиться лишь частично. В стихотворении «Мы скучали зимой, влюблялись весною...» уже можно найти пред­чувствие будущего трагического мироощущения. А финальная фраза стихотворения «Литография» «Жалобно скрипит земная ось» — потрясающий образ неблагополучия, определивший всю позднюю поэзию Иванова. В пронзительном стихе «даже память исчезнет о нас» («Оттого и томит меня шорох травы») уже живет один из ведущих мотивов «Посмертного дневника». В эмигран­тском творчестве постоянно будут встречаться реминисценции из ранних книг поэта, как противопоставления его новому взгляду на мир. И все же в целом, останься Иванов только автором пе­тербургских стихов, ему была бы уготована судьба одного из мно­гих тысяч талантливых поэтов-версификаторов. Слишком лег­кое детство, слишком беззаботная юность сыграли с поэтом злую шутку.

Потеря родины, трагедия изгнанничества придали творчеству Иванова то духовное напряжение, которого не хватало его ран­ним стихам.

«Новый» Иванов начался с беллетризированно-мемуарной прозы — книги «Петербургские зимы» (1928) — и публиковавшихся пре­имущественно в газетах «Дни» и «Последние новости» портретов деятелей культуры под общей рубрикой «Китайские тени».

Среди портретируемых писателем персонажей люди широко известные (А.Блок, Н.Гумилев, А.Ахматова, О.Мандельштам, С.Есенин, С.Городецкий, Ф.Сологуб, М.Кузмин, И.Северянин ) и знакомые только узкому кругу интеллигенции тех лет (компо­зитор Н.Цыбульский, организатор поэтических кафе Б.Пронин, поэт Алексей Лозина-Лозинский). Из ярких, порой гротесковых описаний Иванова перед читателем как живые встают люди эпо­хи Серебряного века, давно ушедшие в прошлое подробности. Другое дело, что далеко не все рассказанное автором соответ­ствует действительности. Автор книги «Курсив мой», известная русская писательница Н.Берберова, вспоминает, что однажды Иванов признался ей, что «в его «Петербургских зимах» семьдесят пять процентов выдумки и двадцать пять — правды». Перед нами не мемуары очевидца, а книга, пронизанная единой художес­твенно-философской концепцией, суть которой сформулирова­на уже в первых строчках «Петербургских зим»: «Говорят, тону­щий в последнюю минуту забывает страх, перестает задыхаться. Ему вдруг становится легко, свободно, блаженно. И, теряя со­знание, он идет на дно, улыбаясь».

Эта характеристика эпохи кануна революции, образ идущего ко дну мира искусства — лейтмотивы книги. Символический от­тенок приобретает рассказ о конце кафе поэтов: «Привал» не был закрыт — он именно погиб, развалился, превратился в прах. Сырость вступила в свои права. Позолота обсыпалась, ковры на­чали гнить, мебель расклеилась. Большие голодные крысы стали бегать, не боясь людей...» Крысы, по словам Иванова, наводняли квартиру Н.Гуми­лева в последние годы его жизни («Китайские тени»). Крысы, «похожие на мертвецов», лица завсегдатаев поэтических вече­ров, бесконечные разговоры о смерти — все это для Иванова знаки распада. Приходит конец эпохе Христа, на арену выходит дьявол. Не случайно книга начинается и заканчивается расска­зом о дьяволопоклонниках.

«Какие-то лица, встречи, разговоры — на мгновение встают в памяти без связи, без счета, — пишет Г.Иванов. — То совсем смутно, то с фотографической точностью... И опять — стеклян­ная мгла, сквозь мглу — Нева и дворцы; проходят люди, падает снег. И куранты играют «Коль славен»... Нет, куранты играют «Интернационал».

Говоря о А.Блоке, Иванов неоднократно повторяет трагичес­кие строки поэта о бессмыслице жизни («Ночь. Улица. Фонарь. Аптека...»). Описывая Ф.Сологуба, называет главным достоинст­вом его души боязнь жизни. Дважды давая подчернуто натурализированную картину самоубийства С.Есенина, Иванов видит в его поэзии «русскую песню, где сознание общей вины и общего брат­ства сливаются в общую надежду на освобождение ... За Есени­ным стоят миллионы таких же, как он, безымянных ..., его братья по духу, «соучастники-жертвы» революции.» Рассказывая о «голом и беззащитном» перед жизнью Мандельштаме, Иванов с восхище­нием говорит, как поэт вступил в поединок с палачом-чекистом Блюмкиным, порвав чистые бланки ордеров на расстрелы.

И все же — эта мысль настойчиво проводится автором — искусству не дано победить прозу жизни. Тра­гически выглядит А.Ахматова, шедшая в голодные революцион­ные годы с мешком, принятая какой-то женщиной за нищую и получившая от этой женщины копейку. В одиночестве и непо­нимании гибнет Н.Гумилев. Поддается соблазну легкой славы и перестает, по мнению Иванова, быть поэтом Михаил Кузмин. «Ломаются» и начинают создавать агитпроповскую поэзию С.Го­родецкий и Р.Ивнев. Погибает от «давления атмосферы» (вели­колепный образ!) один из персонажей «Китайских теней» поэт К.Фофанов.

Одна из самых страшных картин «Петербургских зим» — сцена исполнения Н.Цыбульским Девятой симфонии на беззвучном инструменте в обществе внеслуховой музыки. Великое произве­дение гениального композитора обезображивается, превращаясь сперва в «дикую какофонию красок» (цветомузыку) и провоци­руя затем присутствующих «подпевать» «сначала робко, тихо, потом все сильней. Нестройный шум, похожий на ворчанье, все возрастал, делаясь все более нестройным. Уже не ворчанье — лай, блеянье, крик, вой, хрипенье — наполняло комнату».

Так впервые в творчестве Иванова появится мысль о распаде искусства, определившая дальнейшие поиски этого художника.

В уже упоминавшемся портрете С.Есенина есть такие стро­ки: «Он оказался как раз на уровне сознания русского народа «страшных лет России», совпал с ним до конца, стал синонимом его падения и его стремления возродиться».

«Совпадение» с трагическим ощущением своего народа и по­зволило Иванову занять «почетное и возвышенное место первого поэта эмиграции», каковым признала его отнюдь не склонная к высоким оценкам З.Гиппиус.

Первые вышедшие в эмиграции книги Иванова переклика­лись своими заголовками с петербургскими сборниками поэта: «Садам» соответствовали «Розы» (1931), а в названии «Отплы­тие на остров Цитеру» (1937) сокращенное обозначение остро­ва из первого сборника написано полностью. Тем разительнее отличалось их содержание. «Следовало бы озаглавить не «Розы», а «Пепел», — писал об одном из циклов Иванова видный кри­тик зарубежья Г.Адамович. — Все сгорело: мысли, чувства, на­дежды».

Романтические образы первых петербургских стихов нужны теперь поэту, чтобы попрощаться с ними, противопоставив им иной, суровый и трагичный мир:

Грустно, друг. Все слаще, все нежнее

Ветер с моря. Слабый звездный свет.

Грустно, друг. И тем еще грустнее,

Что надежды больше нет.
Это уж не романтизм. Какая

Там Шотландия! Взгляни: горит

Между черных лип звезда большая

И о смерти говорит.


Пахнет розами. Спокойной ночи.

Ветер с моря, руки на груди.

И в последний раз в пустые очи

Звезд бессмертных — погляди.



(Грустно, друг. Все слаще, все нежнее...)
Как мы состарились! Проходят годы,

Проходят годы — их не замечаем мы...

Но этот воздух смерти и свободы

И розы, и вино, и счастье той зимы

Никто не позабыл, о, я уверен...
Должно быть, сквозь свинцовый мрак

На мир, что навсегда потерян,

Глаза умерших смотрят так.

(В тринадцатом году, еще не понимая...)
В последнем стихотворении, несмотря на наличие рифм и доста­точно выдержанный ритмический рисунок, читатель без труда обна­ружит усложненный синтаксис, затрудняющий чтение и превосход­но передающий трагизм стихотворения. Образ поэта, сравниваю­щего свой взгляд со взглядом мертвеца, завершает впечатление.

Словно из гроба встает прошлое перед лирическим героем («Си­янье. В двенадцать часов по ночам...», «Послушай, о как это было давно...»), а в настоящем «слишком мало на земле тепла», «саван снежный», «сумрак снежный». «Надежду замело снегами», «на­дежда улетает». Остается «веревка, пуля, каторжный рассвет». «И слишком устали, и слишком мы стары».

Холодное солнце, холодная синяя мгла, вьюги, снега, тре­вожное море, леденеющий мир, умирающий звук, мертвая скрип­ка, и сама вечность, точно лепестки розы осыпающаяся в миро­вое зло, — все это образы пустого страшного мира в «Розах» и «Отплытии на остров Цитеру».

Поэт подвергает сомнению само существование прошлого:

Россия счастие. Россия свет.

А, может быть, России вовсе нет.


И над Невой закат не догорал,

И Пушкин на снегу не умирал,


И нет ни Петербурга, ни Кремля —

Одни снега, снега, поля, поля...



(Россия счастие. Россия свет...)
И уж совсем беспросветно:

Хорошо, что нет Царя.

Хорошо, что нет России.

Хорошо, что Бога нет ...


Хорошо — что никого.

Хорошо — что ничего,

Так черно и так мертво,

Что мертвее быть не может

И чернее не бывать,
Что никто нам не поможет

И не надо помогать.



(Хорошо, что нет царя...)
Повторение одного и того же слова в начале стихотворения (анафора) или сочетание слов в виде повторяющегося рефрена, как и многоточия, обрывающие стих, — характерный прием поэ­зии Иванова эмигрантского периода. Все эти приемы вместе с протяжными трехсложными размерами (анапест, амфибрахий) придают стихам печаль, монотонность, заунывность, чего и доби­вается поэт.

Завершая стихотворение «Душа черства. И с каждым днем черствей...», поэт раскроет причину своей трагедии:

Да, я еще живу. Но что мне в том,

Когда я больше не имею власти

Соединить в создании одном

Прекрасного разрозненные части.


И все же, как трагически ни воспринимал Иванов мир, в его душе еще продолжает жить осознание ценности жизни, русский стоицизм, предельно выраженный в свое время в философской лирике А.Пушкина:

Холодно бродить по свету,

Холодней лежать в гробу.

Помни это, помни это,

Не кляни свою судьбу.

(Холодно бродить по свету...)
Стихотворению «Хорошо, что нет царя...» предшествовало другое:

Закроешь глаза на мгновенье

И вместе с прохладой вдохнешь

Какое-то дальнее пенье,

Какую-то смутную дрожь.
Заключительные строки этого стихотворения — ключ к тому, почему нам «не надо помогать»:

И нет ни России, ни мира,

И нет ни любви, ни обид —

По синему царству эфира

Свободное сердце летит.
Человек «каждый миг умирает и вновь воскресает», слышит «дальнее пение», видит «неземное сияние». Душа человека, даже умирающего человека, «легка, совершенна, прекрасна, нетлен­на, блаженна, светла». Начав одно из стихотворений словами «Я тебя не вспоминаю», сказав, что «одинока, нелюдима, вьется ласточкой душа», он неожиданно завершит разговор с бывшей возлюбленной признанием:

Но люблю тебя, как прежде,

Может быть, еще нежней,

Бессердечней, безнадежней

В пустоте, в тумане дней.
Душа лирического героя продолжает существование «над бу­рями темного века» в одном стихотворении, «за пределами эфи­ра» — в другом.

И тьма — уже не тьма, а свет.

И да — уже не да, а нет ...
Она прекрасна, эта мгла.

Она похожа на сиянье.

Добра и зла, добра и зла

В ней неразрывное слиянье.



(Ни светлым именем богов...)
В этом соединении смерти и вечности — жизнь человека, трагедия его жизни и надежда.

Так же противоречиво решает Иванов тему поэзии, вопло­щенной им в образе музыки. То, что еще недавно на берегах Невы казалось ему единственно ценным и вечным, теперь вос­принимается как красивая, но беспомощная ненужность:

Все в этом мире по-прежнему.

Месяц встает, как вставал,

Пушкин именье закладывал

Или жену ревновал.


И ничего не исправила,

Не помогла ничему

Смутная, чудная музыка,

Слышная только ему.



(Медленно и неуверенно...)
Музыка мне больше не нужна.

Музыка мне больше не слышна ...

Ничего не может изменить, ,

И не может ничему помочь,


То, что только плачет и звенит,

И туманит, и уходит в ночь...



(Музыка мне больше не нужна...)
Впрочем, порой поэт и сомневается в своей правоте. В том же «Отплытии...» он неожиданно утверждает:

И музыка. Только она

Одна не обманет.

(Сиянье. В двенадцать часов по ночам...)
В 1938 году Иванов издал небольшую книгу прозы с харак­терным названием «Распад атома». Герой книги «заключен в непроницаемую броню одиночества», убежден в бессмысленности жизни. Пессимистична и оценка автором и героем культуры: «Пушкинская Россия обманула, предала», заста­вив поверить в могущество искусства. «Чуда уже и совершить нельзя, — писал Иванов, — ложь искусства нельзя выдать за правду». Стремясь обострить свою мысль, писатель прибег к рис­кованным натуралистическим образам, в том числе сравнил ис­кусство с мертвой девушкой, изнасилованной хулиганом. Но мертвое нельзя оплодотворить. Эта же мысль звучит и в одном из частных писем писателя: «"Музыка" становится все более и более невозможной ... Не хочу иссохнуть, как иссох Ходасевич». Современники, обиженные резким тоном и грубыми картина­ми, рисуемыми в книге, обиделись на ее автора. Р.Гуль, один из старейших писателей зарубежья, даже написал, что книга Ива­нова «из ада голосок». А между тем в «Распаде атома» содержался выход из тупика, в котором оказался разочаровавшийся в поэзии Ходасе­вич. Нужно было найти новые способы повествования об этом жесто­ком и простом мире абсурда, упростить поэтические средства, «изжить» из поэзии «поэзию» в том ее понимании, которое было характерно для XIX века.

Все это писатель сделал в своих последующих книгах «Порт­рет без сходства» (1950) и «1943-1958. Стихи» (1958), в цикле «Пос­мертный дневник» (1958).

Ключом к этим сборникам может служить строка из цикла «Дневник»: «Мне исковеркал жизнь талант двойного зренья».

Обладание этим даром позволило Иванову увидеть одновре­менно «жизни нелепость и нежность», где «боль сливается со счастьем», а человек «своими слабыми руками» то создает чудный мир, то разрушает его.

Туманные проходят годы,

И вперемешку дышим мы

То затхлым воздухом свободы,

То вольным холодом тюрьмы.

(Так, занимаясь пустяками...)
Оксюмороны (соединение несовместимого) двух последних сти­хов (воздух свободы по обычной логике должен быть вольным, а холод тюрьмы — затхлым) помогают поэту еще более заострить про­тиворечивость бытия. Неразделенность жизни и смерти подчерки­вается и в стихотворении «Поэзия: искусственная поза...», где риф­муются несовместимые поза и роза, чар и Анчар (символ смерти).

Еще в «Отплытии на остров Цитера» Иванов вслед за А.Блоком и В.Ходасевичем создал один из самых страшных образов небытия-дыры, в которой существуют и мертвые и живые («Жизнь бессмысленную прожил...»). В стихах 40-50-х годов мотив «ску­ки мирового безобразья», земного ада расширяется. «Нельзя ска­зать, что я живу», — восклицает его лирический герой, называя себя трупом («По дому бродит полуночник...»). «Полужизнь, полуусталость — Это все, что мне осталось», — признается о («Образ полусотворенный...»).

Как скучно жить на этом свете,

Как неуютно, господа



(По улице уносит стружки...)
Даже Париж для поэта «глухая европейская дыра». Тема рус­ской эмиграции («кружился в вальсе загробном на эмигрантском балу») переходит в философский план, в разговор о смерти:

«Сегодня ты, а завтра я!»

Мы вымираем по порядку —

Кто поутру, кто вечерком,

И на кладбищенскую грядку

Ложимся, ровненько, рядком.


Невероятно до смешного:

Был целый мир — и нет его...


Вдруг — ни похода ледяного,

Ни капитана Иванова,

Ну абсолютно ничего!

(Все чаще эти объявленья...)
Лексика стихотворения, иронически трагический финал подчеркивают страшную обыденность смерти, ее заземлённость.

Трагедия неизбежного конца каждого рожденного — вот причина усталости лирического героя Иванова:

Я верю не в непобедимость зла,

А только в неизбежность пораженья.



(Друг друга отражают зеркала...)
Банальная мысль о бессмертии творчества мало греет писателя:

Допустим, как поэт я не умру,

Зато как человек я умираю.

(Игра судьбы. Игра добра и зла...)
«Какое мне дело, что будет потом?» — вопрошает, подобно тургеневскому Базарову, поэт. Его мучит подозрение, что «жизнь иная / Так же недоступна для тебя» («Что ж, поэтом долго ли ро­диться...»). Человеку остается только

Страх бедности, любви мученья,

Искусства сладкий леденец,

Самоубийство, наконец.


Тема самоубийства как проявления свободы личности в трагическом бытие решается однако Ивановым в полемике с известным стихотворением В.Ходасевича «Было на улице по­лутемно...». Если В.Ходасевич считает, что к самоубийце хоть на мгновенье приходит счастье (мир хоть на миг становится иным), то Иванов достигает наивысшего трагизма, прозре­вая, что и акт самоуничтожения жизни не придает ей необыч­ности. Его «несчастный дурак»-самоубийца в минуты смерти вспомнил

Не то, чем прекрасна земля,

А грязный московский кабак,

Лакея засаленный фрак,

Гармошки заливистый вздор,

Огарок свечи, коридор,

На дверце два белых нуля.

(Просил, но никто не помог...)

Здесь — что очень важно — и срабатывает тот самый талант двойного зрения, который подсказывает поэту, что надо иметь мужество жить, зная о неизбежности смерти. Понявшему, что «жизнь не так дорога», «не страшны ночные часы, или почти не страшны».

Перед лицом неизбежной смерти у человека есть только один выход: «сливать счастье и страдание», жить до последнего удара судьбы:

Впереди палач и плаха,

Вечность вся, в упор!

Улыбнитесь. И с размаха

Упадет топор.

(Шаг направо. Два налево...)


И зная, что гибель стоит за плечом,

Грустить ни о чем, мечтать ни о чем.



(Он спал, и Офелия снилась ему...)
Просто жить. Жить не умом, а сверхсознанием, чувством:

Гляди в холодное ничто,

В сиянье постигая то,

Что выше пониманья.



(Лунатик в пустоту глядит...)
«Если бы жить... Только бы жить...», — декларирует лиричес­кий герой Иванова, демонстративно вводя в круг жизненных цен­ностей «трубочку, водочку». В полушутливом стихотворении «Все туман, бреду в тумане я...» поэт мечтает стать не Георгием Ива­новым, раздвоенным между жизнью и смертью, а

Энергичным, щеткой вымытым,

Вовсе роком не отмеченным,

Первым встречным-поперечным —

Все равно какое имя там.
«Порочному замыслу» (смерти) у Иванова в отличие от В.Хо­дасевича противостоит жизнь, счастье:

Был замысел странно-порочен,

И все-таки жизнь подняла

В тумане — туманные очи

И два лебединых крыла.
И все-таки тени качнулись,

Пока догорала свеча.

И все-таки струны рванулись,

Бессмысленным счастьем звуча...


В позднюю поэзию писателя возвращается природа, но не те­атральными декорациями ранних стихов, а лиризованными реа­листическими образами («Звезды мерцали в бледнеющем небе...», «Цветущих яблонь тень сквозная...», «Луны начищенный пятак...»).

Если не нетленной (увы! все тленно), то необходимой и укра­шающей жизнь ценностью назовет поэт любовь, посвятив своей жене поэтессе Ирине Одоевцевой заключительные стихи «Днев­ника» — «Не пройдет любовь..» и «Как туман на рассвете».

Так наряду с мотивом одиночества перед лицом смерти поя­вится в лирике Г.Иванова иной мотив:

Я — это ты. Ты — это я

На хрупком льду небытия.
А от этого сопряжения Я и другие, Я и мир — тема России, русского человека, решенная в той же дихотомии «двойного зре­ния». С одной стороны, поэт видит, что Орел Двуглавый «унизи­тельно издох («Овеянный тускнеющею славой...») и «ничему не возродиться ни под серпом, ни под орлом» («Теперь тебя не унич­тожат...»).

Стоило ли героически умирать Леониду под Фермопилами, стоило ли совершать другие подвиги во имя людей, если в России «снежная тюрьма», да «голубые комсомолочки, визжа, купаются в Крыму».

Предельно иронично рисует поэт новых правителей России:

Какие отвратительные рожи,

Кривые рты, нескладные тела...
Вот Молотов, вот Берия, похожий

На вурдалака, ждущего кола...

Лирический герой не раз вступает в полемику с лермонтовс­ким стихотворением «Выхожу один я на дорогу...», в отличие от поэта XIX века не веря в будущее. Он даже заявляет:

Я медленно в пропасть лечу

И вашей России не помню

И помнить ее не хочу.



(Мне больше не страшно. Мне томно...)
«Нет в России даже дорогих могил, Может быть, и были — только я забыл». Но «там остался русский человек»:

Русский он по сердцу, русский по уму,

Если с ним я встречусь, я его пойму.
Сразу с полуслова... И тогда начну

Различать в тумане и его страну.


Подобно позднему А.Пушкину, позднему С.Есенину, Ива­нов хочет «перед смертью благословить всех живущих и все жи­вое» («Если б время остановить...»), а себя ощущает не во Фран­ции,

Не на юге, а в северной царской столице.

Там остался я жить. Настоящий. Я — весь.

Эмигрантская быль мне всего только снится —

И Берлин, и Париж, и постылая Ницца.

(Ликование вечной, блаженной весны...)
Стоическое противостояние человека и небытия продолжа­ется, по Иванову, и в сфере искусства. В поздних стихах писате­ля даже его любимец Ватто предстает не идиллическим худож­ником, каким он виделся юному поэту, а фигурой трагической («Почти не видно человека среди сиянья и шелков...»). Да и сама поэзия, как порой кажется автору «Дневника», просто «хло­роформирует сознанье» («О нет, не обращаюсь к миру я...»). И все же в поздней лирике Иванова настойчиво звучит мысль, что если что и может победить смерть, так это поэзия. Тленные розы стихов превращаются в небесах в нетленные («В награду за мои грехи...»), струны звучат счастьем, пусть и бессмысленным («Был замысел странно-порочен...»). «Стихи и звезды остаются, а остальное — все равно!» — провозгласит Иванов в одном из лучших своих стихотворений «Туман. Передо мной дорога...»

Если В.Ходасевич пришел к выводу о ненужности поэзии, то Иванов нашел новый путь к тому, чтобы поэзия жила.

Философским содержанием его поэзии стала дихотомия смер­ти и жизни, отразившаяся в усложнении образов-лейтмотивов «отплытия» и «розы».

Если в первых книгах поэта «отплытие» содержало в себе только романтическую надежду, то в творчестве эмигрантского периода оно было уже и отплытием в смерть («Потеряв даже в прошлое веру...»), и преодолением смерти музыкой искусства («Это месяц плывет по эфиру...»), и трагическим плаваньем по океану жизни.

Такое же усложнение претерпел образ розы. От декоративно-условного обозначения красоты в ранних сборниках поэт при­шел к многовариантности существования этого цветка в мире. Роза символ смерти: «Все розы увяли и пальма замерзла»; розы в яме с могильными червями («Восточные поэты пели...»), в по­мойном ведре («Еще я нахожу очарованье...»). В стихотворении «Каждой ночью грозы...» розой расцветает война. Но в этом же стихотворении розы, как и жизнь, «отцветают и цветут опять». Небо «в розах и огне» дает надежду на осуществление мечты.

В одном из последних стихотворений Иванова («Как туман на рассвете чужая душа...») розы (романтическое воплощение красоты) превращаются в шиповник (цветок, тоже относящийся к семейству роз, но более скромный, широко распространенный, бытовой). Это превращение — своего рода образ эволюции лексики поэта: от романтической к реалистической. Иванов сознательно ставил перед собой задачу писать «о тысячах невоплощенных банальностей, терпеливо ждущих своего Толстого». Новый путь поэзии, найденный Ивановым, заключался в синтезе традиционных по­этических средств с предельно прозаизированными. Холод, сады, звезды, розы, цитаты из классической русской поэзии сочетались с такими фразеологизмами как «А и Б уселись на трубе», «куда Макар гонял телят», «куда глаза глядят», «встречный-поперечный», «развязная мазня», «выспренная болтовня», «разболтавшиеся поэты», «приходится смываться», «два белых нуля». В стихах поэта чешется собака, «живут» могильные черви и об­мызганная кошка, раздается блеянье, кваканье, мычание; вос­производятся крики «ку-ка-ре-ку», «бре-ке-ке», «тра-ла-ла». Сло­во «поэзия» может сочетаться с «хлороформом» и «леденцом», а «трансцендентальность» с «телегой». В этой манере пародирова­ния поэзии заложены основы постмодерна, проявившиеся в пол­ной мере уже в наше время в поэзии так называемых поэтов-концептуалистов.

Стремясь «прозаизировать» поэзию, создать иллюзию достоверности жизни, поэт наро­чито называет свои поздние циклы дневниками, вводит и них бытовые подробности, в том числе автобиографические.

Ритм и синтаксис стихов, в том числе уже называвшиеся ана­форы, повторы, сориентированы на разговорный стиль, на до­ступность широкому читателю. Ирония и самоирония усиливают ощущение открытости поэта, снимают «высокость» (торжествен­ность) поэтического текста.

Но за этой простотой — мастерство и почти незаметная чита­телю поэтическая культура.

В частности, Иванов любит давать реминисценции из русской классики, придавая своим стихотворениям дополнительную фи­лософскую нагрузку, уловимую только высокоэрудированным читателем.

Простой перечень имен тех, с кем ведет свой диалог поэт, показывает, что это все художники-философы, работавшие над проблемой жизни и смерти: А.Пушкин, Н.Гоголь, М.Лермон­тов, Ф.Тютчев, И.Анненский, А.Блок, О.Мандельштам, В.Хода­севич. Реже — Н.Гоголь, В.Жуковский, Ф.Достоевский, К.Ле­онтьев, И.Тургенев, Л.Толстой, Н.Гумилев. Иногда поэту доста­точно только упомянуть имя предшественника или предшествен­ников («А мы — Леонтьева и Тютчева сумбурные ученики» или «Там грустил Тургенев»), чтобы читателю из контекста стало ясно, о чем идет речь. Цитата (часто без кавычек) подтверждает мысль Иванова («скучно жить на этом свете» — фраза Н.Гоголя, близ­кая нашему поэту). Цитата может и снижать мысль, придавать ей иронический оттенок. Так в пушкинских строках «И внемлет арфе Серафима/ В священном ужасе поэт» Иванов последнее слово заменил «петухом». Читатель-эрудит мог провести и дальней­шую параллель ивановского стихотворения с пушкинским. «В часы забав иль праздной скуки...» А.Пушкин написал в ответ на послание к нему митрополита Филарета, не согласившегося с определением поэтом жизни как «дара напрасного, дара случай­ного». Эти ключевые слова в сочетании с «поздней скукой», воз­можно, и составляют подтекст стихотворения Г.Иванова.

Порой в одном стихотворении контаминируются цитаты из нескольких авторов, создавая сложнейшую перекличку между ними и Ивановым:

Полутона рябины и малины,

В Шотландии рассыпанные втуне,

В меланхоличном имени Алины,

В голубоватом золоте латуни.

Сияет жизнь улыбкой изумленной,

Растит цветы, расстреливает пленных,

И входит гость в Коринф многоколонный,

Чтоб изнемочь в объятьях вожделенных!


В упряжке скифской трепетные лани —

Мелодия, элегия, эвлега...

Скрипящая в трансцендентальном плане,

Немазанная катится телега.

На Грузию ложится тьма ночная.

В Афинах полночь. В Пятигорске грозы.


...И лучше умереть, не вспоминая,

Как хороши, как свежи были розы.


Шотландия стихов самого Иванова петербургского периода как образ романтической действительности корректируется его же словами из более позднего стихотворения о расстрелянных пленных («Лунатик в пустоту глядит...»). Коринфский гость (ре­минисценция из А.К.Толстого) вместо наслаждения любовью «из­немогает». Трепетная лань из пушкинской «Полтавы» оказыва­ется запряженной в грубую скифскую телегу. А мелодия и эле­гия навевают воспоминания о трагедии Эвлеги из одноименного пушкинского стихотворения-перевода. Пушкинские прекрасные «холмы Грузии» в сочетании с пятигорскими грозами напомина­ют о смерти и Пушкина, и Лермонтова. Заключительный стих — строка из произведения И.Мятлева «Розы», вошедшая в турге­невское стихотворение в прозе и носившая у обоих авторов XIX века элегический оттенок, — в контексте всего стихотворения (и особенно предпоследней строки) приобретает трагический ха­рактер: как трудно расставаться с жизнью, несущей в себе и ра­дость, и страдания. А в середине стихотворения как его высшая точка — образ-символ мира в его сущностном плане: «немазан­ная катится телега».

Наконец, иногда реминисценция достигается лексико-ритмической близостью: стихотворение «Все на свете не беда...» имеет многочисленные параллели с блоковскими «Плясками смерти».

Позднюю лирику Иванова отличает богатство метафор и срав­нений, как всегда у поэта дихотомичных: и обыденных (тучка — сардинка в оливковом масле; салазки искусства; межпланетный омут), и возвышенных (сиянье завтрашнего дня; звездный кров; лучезарная вестница зла). Вплоть до развернутой метафоры:

Мелодия становится цветком,

Он распускается и осыпается.

Он делается ветром и песком,

Летящим на огонь весенним мотыльком.
«Двойное зрение» захватывает и фонетику поэта. Грубые зву­ки слов «хлороформировать», «трансцендентальный», «смотать­ся», «сдохнуть», «околеть» соседствуют с изысканной «желтофи­олью» и «Эолом», нежными «белочка, метелочка, косточка, уте­нок», «веточка, царапинка, снежинка, ветерок», со звуковыми волнами стиха «сиянье, волненье, броженье, движенье».

Антиномии понятий, как правило, соответствуют и рифмы: простые (нежным-неизбежном; идея-холодея; не беда-ерунда-на-всегда; ползет-не приведет; тлея-Лорелея; свечу-растопчу; море-мухоморе) и составные (за плечом-ни о чем; и ни то-сиянье Ват­то; к миру-хлороформируя; иль менее-имение-недоумение).

Трагедия бытия передается и нарушением цельности текста, когда в середине стихотворения или в конце появляется пауза-многоточие:

Раз начинаются воспоминания,

Значит... А может быть, все пустяки.

...Вот вылезаю, как зверь, из берлоги я,

В холод Парижа, сутулый, больной...

(Все представляю в блаженном тумане я...)
Хоть поскучать бы... Но я не скучаю.

Жизнь потерял, а покой берегу



(Белая лошадь бредет без упряжки...)
Георгий Иванов, справедливо утверждал известный писатель и критик русского зарубежья Р. Гуль, в своих стихах воплотил объективный трагизм существования, был русским экзистенциа­листом, на несколько лет предвосхитившим Ж.П.Сартра.

Цикл «Посмертный дневник», состоящий из 38 поэтических миниатюр, — вершина не только поэтического мастерства Ива­нова, но и свидетельство стоицизма русского человека у послед­ней жизненной черты. «На что надеяться, о чем мечтать, Я даже не могу с кровати встать», — пишет умирающий поэт.

Было все: и тюрьма и сума.

В обладании полном ума,

В обладании полном таланта.

С распроклятой судьбой эмигранта

Умираю...
И тут же иное: насмешка над смертью («Отчаянье я превра­тил в игру...»), слегка ироничная надежда, что, стертый с земли, «как чернильное пятно», он «следом чернил обнаружится в сти­хах В назиданье внукам».

Ночь умирающего, «как Сахара, как ад горяча», в этом аду лирический герой «думает о разном»,

Но больше все о безобразном.

О том, что лучше помолчать,

Когда вам нечего сказать,

Что помнить следует об этом



Зря разболтавшимся поэтам.
Но самому ему есть что сказать. И последние написанные Ивановым слова, почти за несколько дней до смерти в доме для престарелых, — о России («Ликование вечной блаженной вес­ны...»), о поэзии и любви («Поговори со мной еще немного...»).

В одном из своих стихотворений Г.Иванов сказал, что мечтает «вернуться в Россию стихами». Это возвращение началось в 80-е годы. В 1994 году поэт и переводчик Е.Витковский подготовил и издал трехтомное Собрание сочинений Иванова, а в Большой серии «Новой библиотеки поэта», наиболее серьезное и комментированное издание, вышел том стихотворений поэта (2009).
Каталог: wp-content -> uploads -> 2013
2013 -> Министерство сельского хозяйства Республики Казахстан 010 000, г
2013 -> Бір көзден алу тәсілімен мемлекеттік сатып алу қорытындысы туралы №21 хаттама
2013 -> Бір көзден алу тәсілімен мемлекеттік сатып алу қорытындысы туралы №2 хаттама
2013 -> Бір көзден алу тәсілімен мемлекеттік сатып алу қорытындысы туралы №6 хаттама
2013 -> Министерство сельского хозяйства Республики Казахстан 010 000, г
2013 -> Тақырыптың өзектілігі
2013 -> «Алаш» либералдық-демократиялық қозғалысы идеологиясының маңызд


Достарыңызбен бөлісу:


©kzref.org 2019
әкімшілігінің қараңыз

    Басты бет