Гоголь в русской литературе ХХ столетия «Все мы вышли из гоголевской \"Шинели\"»



жүктеу 238.45 Kb.
Дата02.05.2019
өлшемі238.45 Kb.


ГОГОЛЬ В РУССКОЙ ЛИТЕРАТУРЕ ХХ СТОЛЕТИЯ
«Все мы вышли из гоголевской “Шинели”»

Приписывается Ф.Достоевскому,

Подлинный автор – исследователь творчества Достоевского Эжен Вогюэ

(Вогюэ Мельхиор. Современные писатели: Толстой-Тургенев-Достоевский. –

М.: изд. В.Н.Маракуева, 1887. - С. 16.
Выбранный мной эпиграф как нельзя лучше передает значение Гоголя для всей русской литературы (как XIX, так и ХХ века). Гоголь своей прозой, как и Лермонтов поэзией и «Героем нашего времени», «свернул» литературный процесс с пути пушкинской гармонии к постижению реального мира с его злом и страданием. Сам Гоголь, не называя имен, совершенно прозрачно сказал об этом в лирическом отступлении 7-й главы «Мертвых душ»: «Счастлив писатель, <...> который не изменял ни разу возвышенного строя своей лиры. <...> Великим всемирным поэтом именуют его»1. Это о Пушкине. А далее о себе: «Но не таков удел, и другая судьба писателя, дерзнувшего вызвать наружу всё, что ежеминутно перед очами <...> всю страшную потрясающую тину мелочей, опутавших нашу жизнь» (Т. V. – С. 154).

Правда начинал свой путь Гоголь отнюдь не с этого, а с «Вечеров на хуторе близ Диканьки», соединявших в себе лирические фольклорные начала, «страшные» предания и неистощимый юмор в описании происходящих событий. Но уже вскоре он задумался о мистической сущности зла («Вий»), о красоте свободы («Тарас Бульба») и о двойственности человеческого существования («Старосветские помещики»). С годами писатель всё чаще стал обращаться к вопросу о существовании социального и экзистенциального зла, калечащего человеческую душу («Ревизор», «Петербургские повести», «Мертвые души»). Пушкин говорил мне, вспоминал Гоголь, «что еще ни у одного писателя не было этого дара выставлять так ярко пошлость жизни, уметь очертить в такой силе пошлость пошлого человека» (Т. VI. С. 312)

В разное время были востребованы разные стороны таланта Гоголя. Современники и писатели второй половины XIX столетия оценили прежде всего реалистический, критический талант писателя. С легкой руки В.Белинского и почти весь советский период автора «Ревизора» и «Мертвых душ» стали рассматривать преимущественно как основателя «натуральной школы», особо оценив гоголевское «стремление к действительности, реальности, истинности»2. Оговорившись, что Гоголь «открыл мир пошлости впоследствие личной потребности внутреннего очищения» (т. 3, с. 750. Выделено мной. – В.А.) «неистовый Виссарион» именно эта потребность озирать жизнь не только «сквозь видимый миру смех», но и «незримые, неведомые слезы» (т.V, c. 155) , выразившуюся в лирических отступлениях «Мертвых душ», в «Избранных местах переписки с друзьями», считал неестественной и скучной. Не понравилась ему и фантастическая линия в «Портрете».

Но уже Ф.Достоевский увидел и другие особенности художественной манеры Гоголя и довел гоголевскую линию изображения мира до «магического (фантастического)3 реализма», где фантастика и реальность сливались в едином мире борьбы добра и зла, борьбы проходящей через души людские.

Как справедливо указывает проф. Ли Иннань, ссылаясь на мнение ученых русского зарубежья, Гоголь и реалист, и импрессионист, и символист, и футурист, и сюрреалист, и романтик, и мистик.

ХХ век, как никакой другой, взял «на вооружение» все стороны гоголевского таланта, развил все линии гоголевского стилевого многообразия.

Наиболее полное воплощение мистические традиции «Невского проспекта», «Портрета» и даже раннего «Вия» получили в романе А.Белого «Петербург» (1913-1914; 1916). Как и у Гоголя, Петербург с прямыми линиями проспектов и плоскостями площадей, воспринимается автором как мертвая система «пирамид», треугольников, параллелепипедов, кубов и трапеций. Этому миру геомет­рического пространства соответствуют по-гоголевски обезду­шенные люди. Точнее, не люди и даже не типы, а либо архетипы (революционер, чиновник, провокатор), либо фантасмагории-маски со странными именами (граф Авен, Оммау-Оммергау, Шпорышев, Вергефден, Липпанченко). София Петровна Ликутина называет себя куклой, а провокатор Липпанченко придумывает ей еще более странные имена: «душкан, бранкукан, бранкукашка». На балу танцуют маски, «куклы», «бранкуканы», «мокрицы», безличные и косолапые чудо­вища, хари. И среди них - навевающее ужас красное домино. Вместе с тем, как справедливо отмечает современная исследовательница русского символизма Л.Силард, у Белого, как и у Гоголя, нет абсолютной победы зла. Роман завершается обращением «к началам древнеегипетской культуры в эзотерической традиции <...> как проникновению к исходному для всей земли Духовному источнику, к истоку и западной, и восточной культур. <...> Предфинальное изображение героя романа перед Сфинксом и у подножья Великой пирамиды символизирует, таким образом <...> выход к началу посвятительного восхождения»4. Это, разумеется, иное решение, чем у Гоголя. Но с гоголевским оно сближается надеждой на выход, верой в этот выход.

Близость гоголевских петербургских повестей и романа А.Белого прослеживается и на стилистическом уровне. Фантасмагории и «ужасные» сцены соседствуют с явно комическими, ироническими описаниями. Тем самым при всей экзистенциальной трагичности романа он опять же не превращается в апофеоз безнадежности.

В первые годы после гражданской войны и в годы Второй мировой востребованной оказалась романтико-эпическая традиция гоголевского «Тараса Бульбы». В одной из самых популярных в 20-30-е годы книге И.Бабеля «Конармия» изображена казацкая вольница, где возвышенные описания соединены с предельно натуралистическими, а характеры основных персонажей гиперболизированы. Более опосредовано влияние «Тараса Бульбы» проявилось в шолоховском «Тихом Доне», его пейзажах, в пронизывающем повествование вольнолюбивом духе главных персонажей романа.

Прямой реминисценцией повести Гоголя стал роман Б.Горбатова «Непокоренные» (1943). Имя главного героя – Тарас. Его сына, сдавшегося в плен и потому презираемого отцом, зовут Андрей. Прямой перекличкой с гоголевской повестью звучат слова Тараса, обращенные к Андрею: если тот пойдет работать на немцев, «я тебя сам, своими руками»5. Горбатов рисует широкую картину жизни русских людей в оккупации, в том числе и предателей, ставших «мертвыми душами», но большинство сохранило живую душу. «Не могут они [фашисты] его [народа] душу покорить, вот что!»6 - говорит один из персонажей повести.

Гоголевскими романтическими красками написана «Молодая гвардия» А.Фадеева. Любимые герои писателя обладают как нравственной, так и физической красотой, совершают подвиги. Напротив, фашисты и их приспешники наделены преувеличенно отвратительными чертами (вонючий в буквальном смысле слова палач Фенбонг; отдающий приказ вырубить сад, символ красоты, генерал Венцель и др.).

Казалось бы, романтическая традиция изображения Великой Отечественной войны ушла в прошлое с тех пор, как стало можно аналитически описывать драму 1941-45 гг. В произведениях К.Симонова («Живые и мертвые»), В.Гроссмана («Жизнь и судьба»), повестях Г.Бакланова, Ю.Бондарева, В.Быкова возобладала традиция «Севастопольских рассказов» Л.Толстого. Тем неожиданнее зазвучали романтические ноты гоголевского «Тараса Бульбы», правда, без присущего Гоголю эпического размаха, в творчестве Б.Васильева («А зори здесь тихие…», 1969 и «В списках не значился», 1974).

Не умерла и гоголевская традиция сатирического изображения российской действительности. В 30-40-е годы к ней обращается А.Платонов в повести «Город Градов» (1927). Совершенно очевидны абсолютные парафразы из «Ревизора» и «Мертвых душ». Начала монолога Бормотова, «пережившего восемнадцать председателей губисполкома, двадцать шесть секретарей и двенадцать начальников земуправлений»7 – точная копия монолога городничего; характеристика Градова, якобы «связанного рельсами со всем миром <...>, но никто туда не ездил: не было надобности»8, строительство в не имеющем водных путей городе канала «для сплошного прохода в Градов персидских, месопотамских и иных коммерческих кораблей»9 отсылает к разговорам чиновников по поводу приезда Чичикова. Однако главное в повести не дословное повторение гоголевских ситуаций, а использование гоголевских приемов для создания абсурдной картины бюрократизированной России. Это и гиперболизированные рассказы об абсурдных проектах (построить в малюсеньком городе «двадцати мясохладобоен и пятнадцати фабрик валяной обуви»10 и «аэроплан сугубой мощности на порохе»11, «учредить для природы судебную власть и карать ее за бесчинства»12), и восторженно-преувеличенные гимны бюрократии, и характерные для Гоголя оксюморонные ситуации (пожар не мог возникнуть в пекарне, потому что пекарь окурки всегда бросал в тесто, а не на пол) и словосочетания типа «сердечный интерес к делопроизводству»; «водка расходовалась медленно и планомерно»; «революционный наставник порядка и государственности»; чиновник - «живая шпала под рельсами в социализм». Особого упоминания заслуживают фамилии персонажей (Бормотов, Обрубаев, Десущий. Пехов, Мышаев, Скобкин, Наших) и название создаваемой Шмаковым во славу канцелярий и бумаг книги: «Записки государственного человека».

Как и в «Ревизоре», у Платонова совершенно неожиданный конец повести: Градов из города превращается в село Малые Вершины; чиновники, которые еще недавно были «носителями неуклонного государственного взора»,13 лишаются своих постов.

Вместе с тем следует отметить, что столь широкие обобщения не приветствовались в советском обществе. Повесть Платонова была подвергнута резкой критике. В 40-е годы из читательского пользования исчезли «Двенадцать стульев» и «Золотой теленок» И.Ильфа и Е.Петрова. А слова докладчика на XIX съезде партии о том, что нам нужны советские Гоголи, вызвали едкую эпиграмму: «Нам нужны Салтыковы-Щедрины, и такие Гоголи, чтобы нас не трогали».

Одним из самых ревностных поклонников Гоголя стал М.Булгаков. В 1922 г. он опубликовал рассказ «Похождения Чичикова» (1922), в котором под видом фантастического сна рассказчика, используя Гоголевские фамилии и реалии создал карикатуру на бюрократизированное советское общество. В как советское учреждение ни приходил Павел Иванович Чичиков, он встречал знакомых: Собакевича, выторговывавшего себя академический паек; Ноздрева, занявшегося внешней торговлей; заведующего некой административной организацией Неуважай-Корыто; инструктора Бобчинского и даже Коробочку. Аферы Чичикова намного превосходят покупку мертвых душ: он берет в аренду памятник Пушкину на Тверском бульваре; выдает чужие продукты за свои, получает миллионные кредиты, «покупает» Манеж и становится триллионщиком. А следствие показывает, что в подложных счетах за разъезды «оказалось замешано до 50000 лиц»14. Находит и наказывает Чичикова рассказчик, который тут же просыпается и обнаруживает, что вновь пошла перед ним «по-будничному щеголять жизнь»15. Опубликованные впервые в «Литературном приложении» к эмигрантской просоветской газете «Накануне», «Похождения Чичикова» были трижды опубликованы в СССР (в 1922, 1925 и 1926 гг.). Другим произведениям Булгакова, продолжившим гоголевские традиции, повезло меньше: они не увидели света при жизни автора.

Автор «Роковых яиц» (1925) и «Собачьего сердца» (1925) усвоил и развил гоголевский прием использования фантастики для доведения до абсурда социальной картины российской послереволюционной жизни. Мне, писал Булгаков Советскому Правительству, присущ «глубокий скептицизм в отношении революционного процесса, происходящего в моей отсталой стране и противупоставление ему излюбленной и Великой Эволюции». Свои надежды Булгаков связывал с «упорным изображением русской интеллигенции как лучшего слоя нашей страны»16.

Вместе с тем, во всех произведениях Булгакова, что неоднократно отмечалось критикой, присутствует второй, мистический план: что и как может предотвратить конец мира. «Я, - писал, М.Булгаков в том же письме, – МИСТИЧЕСКИЙ ПИСАТЕЛЬ».

Уже в «Роковых яйцах» в решение исторической судьбы России вмешивается потусторонняя сила: летом выпадает снег.

Характерный для Гоголя эсхатологический взгляд на мир, синтез мистики и гиперболизированного сатирического повествования в полной мере проявился в творчестве «Дьяволиаде» и «Мастере и Маргарите» М.Булгакова. Вторым планом «Мастера и Маргариты» проходит линия конца света. Воланд прибыл в Москву в канун Пасхи, шабаш и бал сатаны проходят в страстную пятницу – единственный день, когда Бога нет на земле. И то, что конец света отсрочен в реальности (почти всё осталось в Первопрестольной без изменения, кроме того, что влюбленным героям не оказалось места на Земле), не снимает вопроса о будущем. С одной стороны, в финале романа за спиной у покидающей Москву свитой Воланда потухает московское сломанное солнце и бушует пожар. С другой – это очистительный пожар. Символичен полушутливый-полусерьезный разговор Воланда с Коровьевым, якобы помогавшим пожарным. «Ах, если это так,— говорит Сатана,— то, конечно, придется строить новое здание».— «Оно будет построено, мессир,— отозвался Коровьев,— смею уверить вас в этом» (5, 352). Слова эти перекликаются с тем, что говорил Иешуа Пилату: «Рухнет храм старой веры и создастся новый храм истины» (5, 26). Борьба света и тьмы, черных туч и огня завершается у Булгакова в далекой перспективе победой света. Несмотря на все недостатки человечества, на страдания его лучших людей, на непосильный груз, который они несут, писатель остается ве­рен великой тайне жизни — предопределению благополучного исхода, что придает роману оптимистическое звучание.

И вновь можно говорить, что стилистика булгаковских произведений совпадает со стилем Гоголя: фантастика и ирония соседствуют с возвышенным языком романа о Пилате, а авторская убежденность в победе света вкладывается в уста любимых персонажей писателя.

Наиболее близкий к гоголевскому мировосприятию хронотоп путешествия в поисках живой жизни в мертвой действительности и трагическое ощущение конца получили развитие в поэме Вен Ерофеева «Москва-Петушки» (1969). Уже обозначение автором жанра «Москвы-Петушки» как поэмы прямо отсылает к Гоголю. Веничка путешествует не из Петербурга в Москву, как у Радищева, и не из Москвы в Петербург, как у Пушкина, а как у Гоголя по духовной провинции, сжатой до нескольких десятков километров пригородной железной дороги. Налицо травестирование хронотопа путешествия и сюжета. Однако цель этого приема отнюдь не комическая, хотя элементы сатиры и комикования налицо. Чем дальше развивается сюжет, тем более грустно становится читателю. В повествование входят Сатана, Понтий Пилат, царь Митридат с ножом. Герой еще пытается надеяться («Ничего, ничего Ерофеев… Талифа куми, как сказал спаситель, то есть встань и иди. Я знаю, ты раздавлен, всеми членами и всею душой, и на перроне мокро и пусто, и никто тебя не встретил, и никто никогда не встретит. А все-таки встань и иди. Попробуй»17). Но надежды тщетны: «Тебе некуда идти»18. В главе «Петушки. Памятник Минину и Пожарскому становится известным, что «Он [Иисус Христос – В.А.] навсегда покинул мою землю», а если и не покинул, то уж Красную площадь «обогнул и прошел стороной»19. Именно здесь в центре столицы России встречается герой со своими убийцами, протыкающими ему в следующей главе горло. Именно в горле согласно русскому поверию живет душа. Гоголевская метафора получает буквальное выражение: в современном мире человеческая жизнь – «минутное окосение души и затмение души тоже <…> Что тебе осталось? Утром – стон, вечером – плач, ночью – скрежет зубовный»20. Душу убивают и шансов на воскресение ей практически не остается: «с тех пор я не приходил в сознание, и никогда не приду»21.

Наиболее опосредованно влияние Гоголя выразилось в русской литературе в 60-е годы ХХ столетия в так называемой «деревенская прозе». Наряду с беспощадным обличением городской бездуховности в повестях В.Распутина, В.Астафьева, В.Белова, В.Лихоносова звучит заимствовавшая у Гоголя лирическая линия в подходе к описанию русской действительности, гоголевская нота любви к России и щемящее душу беспокойство за ее судьбу. Персонажи «деревенской прозы», рядовые крестьяне, «старинные старики и старухи» являются носителями русского национального начала.

Наивысшего напряжения эта традиция достигла в последних произведениях В.Астафьева «Прокляты и убиты» и «Веселый солдат» (1987–1997).

Характерно, что реакция критики на эти два астафьевских шедевра была аналогична реакции современников Гоголя на его книги: обвинение в клевете на Россию и русский народ. Критики не заметили, что гневный пафос авторских отступлений и запредельных по своей безжалостной откровенности описаний в «Проклятых и убитых» (т.н. «жестокий реализм») сопровождается высочайшим уважением автора к простым солдатам и младшим командирам, чьим героизмом одержана великая Победа.

На связь последних произведений Виктора Астафьева с гоголевским пониманием роли писателя указывает эпиграф к «Весёлому солдату»: «Боже! пусто и страшно становится в Твоем мире!


Н. В. Гоголь» (т. VI, с. 475). Как и в романе «Прокляты и убиты», в последней повести писателя, созданы огромной разоблачительной силы портреты тех, кто делает жизнь пустой и страшной. Портреты современных «мертвых душ» резко сатиричны и гротескны (замполит госпиталя Владыко — «человек, у которого всё, что выше колен — брюхо»; начальница госпиталя, подполковник Чернявская, «наворовалась за войну, на…блась досыта! Крови солдатской напилась…», свояк Астафьева Иван Абрамович; ставший вором и пьяницей Тимоша и др.).

Однако еще в одной из последних «Затесей» («Над древним покоем») Астафьев писал, что «жизнь прекрасна и печальна <…> Вот об этой радости и печали я не перестаю думать, пока живу, пока дышу».

Как и Гоголь, автор «Проклятых и убитых» и «Веселого солдата» не теряет надежду на воскресение России. «Мы, - писал Гоголь, - ещё растопленный металл, не отлившийся в свою национальную форму; ещё нам возможно выбросить, оттолкнуть от себя нам неприличное и внести в себя всё, что уже невозможно другим народам, получившим форму и закалившимся в ней» (т. VI, с. 476). Реминисценций и перекличек с этими положениями можно найти в тексте «Весёлого солдата» множество. Астафьев наряду с разрушителями морали создает портреты людей, сохранивших душу живу (это и лирический герой, и его жена, и Анкудин Анкудинов с женой Феклой-старообрядкой, и погибший на войне Ваня Шаньгин, и опытный командир отец семерых детей подполковник Ашуатов и множество других).

Путь к воскресению лежит, по убеждению писателя, через покаяние. Гоголевская позиция проповедника, обличителя, пастырский публицистический стиль («Бо-ольшим политиком за войну сделался капитан, со временем в генералы выйдет и его непременно, как патриота, в […] Думу выберут — там ему подобных уже с десяток воняет, дёргается, пасть дерёт, Россию спасает от врагов. А её надо было нам спасать от таких вот капитанов и его покровителей») и откровенный лиризм («Многим современным, интеллигентно себя понимающим людям стоило бы поучиться у бывших вятских крестьян чисто человеческим отношениям меж собой, в семье, на людях») сближают последние книги Астафьева с поздней прозой Гоголя, кающегося в своих грехах и потому с особой непримиримостью осуждающего нравственное состояния современного ему общества.

Гоголевскую тему не обошли вниманием и постмодернисты. В частности прозаик и эссеист Анатолий Королев получил в 1999 году российско-итальянскую премию «Москва-Пенне» за фантасмагорию «Голова Гоголя» (1991). Автор использует ситуацию, частично имевшую место при перенесении в 1931 году тела Гоголя из Свято-Даниловского монастыря на Новодевичье кладбище. Один из участников этой акции, писатель В.Лидин, отрезал от сюртука (по другой версии жилета) Гоголя кусок ткани и затем вплел этот кусок в экземпляр «Мертвых душ». Королев развивает ситуацию до гротеска, утверждая, что один из участников перезахоронения поменял гоголевские сапоги на свои рваные, за что и поплатился: в сапогах оказались страшные гвозди, исколовшие вору ноги.22 Пришлось вернуть похищенное. Но и этим описываемые события не завершаются. По версии Королева на процессе перезахоронения появился сам черт, который потребовал отдать ему голову Гоголя, тут же превратившуюся в кегельный шар. «Шар выкатился к строительной плащадке Дворца Советов, вылетая таким образом куда-то поближе к 1936 году […] и врезался в стену бывшего храма Христа Спасителя […], рикошетом упал с великим шипением в черные нефтяные воды Москва-реки. Вода вскипела, и клубы рваного пара бешеным облаком понеслись ветром на спящий Кремль»23. Но и этим дело не закончилось. Произведение построено на метафоре: украденная голова Гоголя становится символом красоты зла. Действие переносится в 1794, когда одна за другой под одобрение и даже восхищение народа падали на гильотине головы участников Великой Французской революции. Зловеще звучит рассказ о том, что якобы и голову Гитлера привезли Сталину, устроившему кровавую игру с экспедиторами и отправившему их всех на смерть. В кабинете вождя оказывается и руководивший перезахоронением Гоголя комиссар Носов, и телепат Вольф Мессинг, и доносчик актер Келавани (реминисценция на исполнителя рои Сталина Геловани). Идет разговор о красоте убийств. «Родники крови отворятся и забьют в других местах» (с. 143), - пророчествует Сталин. В финале романа рассказывается о «Тетрисе» - театре истории, гораздо более причудливом, чем музей мадам Тюссо. Здесь Иван Грозный прижимает к груди Пушкина, напоминающего Ноздрева. «Сцена называется “Триумф государства”». В сцене «Учредительное собрание» «Малюта Скуратов играет в шахматы с Берией» […] На поединок зла со злом взирает несчастный император Николай II» (с. 189). «Россия, - утверждает автор, - по прежнему жаждет боли, она по-прежнему, шатаясь бредит на маяк насилия. […] Это увлечение болью, культом раны, увлечение злом, наконец, в масштабах Европы длится уже не меньше трехсот лет» (с. 190). Из финала романа не ясно, смоет ли теплая утренняя капель «звук пустоты» (с. 192).

Парадоксальность мироздания на материале гоголевских произведений утверждается в рассказе А. Королева «Носы» (2000). Три эпиграфа («Черт хотел подшутить надо мною! Н.В.Гоголь»; «Сон продолжает любую идею. Поль Валери» и «Смерть безноса. Аноним» - с. 265) говорят о том, что описываемые события релятивны, виртуальны и в то же время имеют прямое отношение к тайнам жизни и смерти. Рассказ, как и обозначено в подзаголовке, «коллаж» из «Женитьбы», «Носа» и «Шинели». Королев страницами цитирует Гоголя (сцена со сватьей; сцена погони Ковалева за Носом; начало визита Ковалева в редакцию газеты; эпизод пребывания Башмачкина в гостях и последующего отнятия у него шинели), но события перепутаны. Безносого Ковалева давно умерший Кочкарев приводит к Агафье Тихоновне, где разгоняет других женихов, издеваясь над их носами; столоначальник в редакции ассоциирует нос с плотиновским нусом, создавая фантастическую картину рождения мироздания из яйца, при этом рассказывая Ковалеву об открытиях 1946 года; Ковалев оказывается тем самым майором, который устроил вечеринку по поводу башмачкинской шинели. Более того, и само ограбление Акакия Акакиевича – всего лишь шутка Ковалева, накинувшего в финале шинель на тело умершего коллеги. Подробные монологи умирающего Башмачкина вдруг накладываются на рассуждения газетчика о строении мира и о смерти, когда «слово истина теряет всякий смысл – ибо в этом случае теряют смысл все слова, кроме страдать и перестать страдать. Всякое истинное, прекрасное и проч. исключается. Так абсолютной возможности навязывается неотвратимое воплощение. […] От воплощения отвертеться никому невозможно. […] Но это еще не всё. В финале воплощения стоит и смерть самого небытия» (с. 311-312).

Венчающая рассказ гоголевская фраза «как авторы могут брать подобные сюжеты» (т. III, с. 101)24 возвращает читателя к мысли и о том, что описанное всего лишь сон, и об абсурдности мироздания и, наконец, о наказании за совершенное зло: Ковалеву неоднократно грозят, что он за свои поступки окажется «в стекле»; и в одном из снов ему видится фантасмагорическая картина, будто он с двумя носами сидит законсервированный в банке.

Постмодернистский дискурс придает Гоголю созвучие мыслям ХХ века.

Гоголевская традиция получила развитие и в драматургии. Речь идет, в первую очередь, о пьесах А.Вампилова. В его драматургии широко используется гоголевская ситуация сюжетного анекдота, переходящего в широкое обобщение и, как неоднократно замечали критики, переходящего в тончайший чеховский психологизм. Даже прямое заимствование сюжета (ситуация «Ревизора» повторяется в «Истории с метранпажем», 1962) не мешает драматургу показать, как мнимая болезнь администратора гостиницы Калошина (парафраз гоголевского городничего) превращается в настоящий инфаркт, позволяющий персонажу осмыслить всю свою неправедную жизнь, прийти к воскресению души. Современный Хлестаков Бусыгин («Старший сын», 1968), легкомысленно выдавший себя за члена семьи Сарафанова, вдруг начинает чувствовать себя ответственным за судьбы принявших его, как родного, людей и превращается из легкомысленного стиляги в высокоморального человека. Впрочем, этими двумя примерами ограничивается прямое заимствование современным драматургом гоголевских сюжетов. Но гоголевское использование анекдота как приема неизбежно присутствует в пьесах Вампилова, не придавая им зрелищность, но и способствуя раскрытию характеров героев. Присланный друзьями живому Зилову похоронный венок («Утиная охота», 1970) – символ внутреннего состояния этого персонажа.

80-90-е годы породили целый ряд пьес, по-новому осмыслявших гоголевские сюжеты, максимально коррелирующие их с философскими и социальными проблемами ХХ столетия.

Жестко, чтобы не сказать жестоко, построена пьеса екатеринбургского драматурга и режиссера, создателя своего театра Николая Коляды «Старосветская любовь» (1998). Казалось бы, пьеса насыщена гоголевским текстом. Афанасий Иванович точно по Гоголю говорит о своем желании идти на войну; сохранен разговор стариков о том, что они будут делать, если усадьба сгорит; дословно воспроизведен разговор героев о подгоревшей каше; полностью сохранены история исчезновения кошки, ее символическое появление как грядущей смерти хозяйки, монолог Пульхерии Ивановны о ее смерти и наказ Явдохе ухаживать за Афанасием Ивановичем. Поведение супруга умершей у ее могилы – прямая цитата из Гоголя. Более того, в предфинале пьесы появляется Гоголь, произносящий те самые слова, что есть в первоисточнике. Но суть в том, что каждый из приведенных эпизодов снижается идиотскими абсурдными ситуациями. Пульхерия Ивановна свою заботу об огороде проявляет ночью, не давая спать супругу. Лиризм гоголевских описаний мерной жизни старосветских помещиков снимается десятки раз повторяющимся неологизмом «скушинькать», «плямкотиться» и производными от него. В ремарках намеренно употребляется сниженное: «Спят. Храпят»25 «Едят. Чавкают»26, «жует быстро»27. Афанасий Иванович, как говорится в ремарке «ест, всё пихает в рот, крошки на пол падают, мухи в рот ему лезут»28. Мухи – важнейший персонаж пьесы Коляды: они сидят на портретах, на потолке, их бьют все персонажи пьесы. Удары хлополкой по мухам, сидящем на портретах, снижают пафос ведущихся разговоров. Создается дэстетизированная картина, противоположная гоголевской. Да и сам Гоголь почему-то едет в женское платье Пульхерии Ивановны, то самое, в каком она просила себя похоронить, он «ходит по саду, в колотушку стучит, плачет, будто маленький ребенок, так сильно, страшно плачет, заливается»29. Созданные Колядой с большим мастерством монологи-перечисления с отсутствием подлежащего и сказуемого, произносимые стариками, создают ощущение бессмысленного бреда, придают событиям абсурдистский характер. Ограничусь двумя примерами: Пульхерия Ивановна, подбирая лекартство мужу от расстройства желудка, «веники облезлые достает и бормочет про травы, прямо по алфавиту: «Адонис, горицвет весенний, аир болотный, алтей лекарственный, арония черноплодная, белена черная, береза повислая, береза пушистая, бессмертник песчаный…»30 и т.д. на двух страницах пьесы. Даже в сценах смерти Афанасий Иванович будет бормотать бессмысленные слова, в т.ч. «ноженьки, ноженьки, спатеньки, кушенькать, плямкотеть, ноженьки»31. Если к этому добавить, что похоронили Пульхерия Ивановна не в том платье, как она завещала, а Гоголь в финале говорит Афанасию Ивановичу, «не было ничего»32, то замысел абсурдиста Н. Коляды становится очевиден.

Однако уже ученик Коляды екатеринбургский драматург Олег Богаев в одной из самых ярких реминисценций на гоголевские темы пьесе «Башмачкин» пытается найти характерные для Гоголя обнадеживающие ноты33.

В ней сохранилась гоголевская мысль о трагедии маленького человека. Более того, она усилилась. О богаевском Акакие Акакиевиче узнает даже сам император, приказывающий разыскать владельца говорящей шинели. Но и императорский приказ, спускаясь все к более и более низким исполнителям, оказывается чисто бюрократическим. Как совершенно точно «думает в беспокойстве» Башмачкин, «губернатор решит, что ему не с руки самолично ходить по департаментам, и перепоручит тайному… А тайный уж точно не пойдет по министерствам с мелкой шинелью и перенаправит задание главному секретарю… А тот… Не будет валандаться по департаментам! Он-то уж знает, что никто не проверит исполнение указа…»34. Современный драматург вставил в пьесу и злую пародию на средства массовой информации: шинель обращается за помощью в редакцию газеты, но там предпочитают печатать триллеры о кровожадном крокодиле, якобы живущем в Неве, нежели помочь в настоящей беде.

Оставив в пьесе гоголевские имена персонажей (Башмачкин, портной Петрович, значительное лицо Иван Абрамыч, квартальный), сохранив первые слова грабителей («Шинель моя») и визит к значительному лицу, Богаев усилил драматизм происходящего и в тоже время ослабил протест Акакия Акакиевича. В пьесе нет гоголевского эпилога с местью покойника тем, кто не захотел понять его горя. Зато есть некая аллюзия на «Записки сумасшедшего». В 20-й сцене Башмачкин, подобно Поприщину из «Записок сумасшедшего», вообразившему себя испанским королем, видит себя великаном, Лександром Македонским,35 но опять оказывается бессильным победить равнодушие мира и накопившееся там зло. Более того, зло, показывает драматург, матереет: отъем шинели сопровождается в пьесе подробностями, характерными для грабежей нашего времени. Тут и избиение ограбленного Башмачкина, и цепь убийств (один из грабителей сначала убивает другого, чтобы стать единоличным собственником шинели; затем ради денег убивает и грабит скупщика краденого). Абсурдность ситуации подчеркивается тем, что и сам грабитель-убийца попадает под сани и погибает.

Богаев не ограничивается натуралистическими подробностями, но и вводит фантастический мистический ход: шинель, подобно носу поручика Ковалева из одноименной повести Гоголя, становится живым существом, единственным, кто предан Башмачкину. Принося несчастье всем, кто хочет ею завладеть, Шинель путешествует по городу в поисках своего хозяина, но, как и Акакий Акакиевич, не находит поддержки и понимания у людей. Другими словами, в богаевском художественном мире только вещь верна человеку.

Так возникает мистическая идея обреченности человека мире. Но так же, как у Гоголя, торжеству вселенского зла при всей его силе не удается достичь окончательной победы. В последнюю минуту перед смертью героя «в комнату влетает Шинель. Все расступаются. Шинель останавливается перед неподвижно лежащим Башмачкиным. На лице Башмачкина застывшая улыбка»36. «Видать перед смертью ангела видел»37, - говорит один из мужиков, пришедших выносить гроб. На этой ноте и кончается пьеса.



***

Таким образом, можно с уверенностью говорить, что гоголевская традиция живет в современном литературном процессе и – более того – играет в нем первостепенную роль наряду с традицией наиболее востребованного современностью гоголевского ученика и продолжателя Ф.Достоевского.



Записки Русской Академической группы в США. Том XXXVI. – Н-Й, 2010



1 Гоголь Н.В. Собр. соч.: В 6 т. – М.: Худож. лит., 1937. Т. V. – С. 153-154. В дальнейшем все ссылки даются по этому изданию в тексте.

2 Белинский В.Г. Собр. соч.: В 3 т. – М.: Худож. лит., 1948. Т. 3. – С. 801. В дальнейшем все ссылки даются по этому изданию в тексте.

3 См.: Достоевский Ф.М. Cобр. соч.: В 15 т. –Т. 15. - СПб.: Наука. – 1996. - С. 405.

4 Русская литература рубежа веков (1890-е – начало 1920-х годов): Кн. 2. – М., 2001. - С. 171-172.

5 Горбатов Б. Избранное: В 2 т.– М.: Худож. лит. 1980. - Т. 2. – С. 273.

6 Там же, с. 312.

7 Платонов А.Избр. произведения: В 2 т. – М.: Худож. лит. – 1978. - Т. 1. – С. 292.

8 Там же. – С. 280.

9 Там же. – С. 302.

10 Там же. – С. 298.

11 Там же. – С. 302.

12 Там же. – С. 283.

13 Там же. – С. 304.

14 Булгаков М.А. Собр. соч.: В 5 т. - Т. 2. – М.: Худож. лит. - 1989. – С.239.

15 Там же. – С. 242.

16 Там же. – Т. 5. – С. 446-447.

17 Ерофеев Вен. Москва- Петушки: Поэма. – М.: Прометей, 1989. – С.114-115.

18 Там же. – С. 115.

19 Там же. – С. 119.

20 Там же. – С. 116.

21 Там же. – С. 122.

22 Существует статья А.Я.Аросева «До жестокости откровенны…» (Сов. Россия, 1988, 5 авг.), где утверждается, что по время перезахоронения комсомолец Аракчеев взял башмаки Гоголя; писатель Вс. Иванов – ребро; писатель А.Малышкин – фольгу из гроба и что в гробу не было головы покойного. Подлинность этой версии проверить невозможно. А на сайте РИА-НОВОСТИ (http://www.rian.ru/gogol_analysis/20090310/164137823.html) уточняется, что еще в 1909 г. меценат и основатель театрального музея Алексей Бахрушин подговорил монахов добыть для него череп Гоголя. "В Бахрушинском театральном музее в Москве, - говорится в материале сайта, - имеются три неизвестно кому принадлежащие черепа: один из них, по предположению, - череп артиста Щепкина, другой - Гоголя, о третьем - ничего не известно", - писал Лидин в  своих воспоминаниях "Перенесение праха Гоголя".

23 Королев А. Голова Гоголя. Дама пик. Носы: Коллажи. – М.: XXI век –Согласие. – 2000. – С. 34. Далее страницы в тексте.

24 Королев А. Указ. соч. – С. 316.

25 О., Коляда Н. и др. Парфюмер и др. инсценированные персонажи. – М.: Коровакниги, 2008. – С. 204.

26 Там же. – С. 238.

27 Там же. – С.223.

28 Там же. – С.224.

29 Там же. – С.203.

30 Там же. – С. 214.

31 Там же. – С. 252, 256.

32 Там же. – С. 257.

33 Дата создания пьесы мистифицирована автором и точно неизвестна. Богаев утверждает, что начал писать ее в 1988 г., когда лежал в больнице. Слова, якобы, сами приходили к нему. Однако впервые спектакль был поставлен в 2008 г. сразу в двух театрах: Н.Колядой в совместной постановке Екатеринбургского театра кукол и «Коляда-театра» и режиссером-авангардистом Владимиром Мирзоевым в московском «Театре-студии 21» с подзаголовком «Чудо шинели в двух действиях».

34 Богаев О., Коляда Н. и др. Парфюмер и др. инсценированные персонажи. – М.: Коровакниги, 2008. – С. 54.

35 Там же. – С.41.

36 Там же. – С. 61.

37 Там же. – С. 62.


Каталог: wp-content -> uploads -> 2013
2013 -> Министерство сельского хозяйства Республики Казахстан 010 000, г
2013 -> Бір көзден алу тәсілімен мемлекеттік сатып алу қорытындысы туралы №21 хаттама
2013 -> Бір көзден алу тәсілімен мемлекеттік сатып алу қорытындысы туралы №2 хаттама
2013 -> Бір көзден алу тәсілімен мемлекеттік сатып алу қорытындысы туралы №6 хаттама
2013 -> Министерство сельского хозяйства Республики Казахстан 010 000, г
2013 -> Тақырыптың өзектілігі
2013 -> «Алаш» либералдық-демократиялық қозғалысы идеологиясының маңызд


Достарыңызбен бөлісу:


©kzref.org 2019
әкімшілігінің қараңыз

    Басты бет