Грамматика ошибок и Грамматика конструкций: «херитажный» русский



жүктеу 383.28 Kb.
бет1/2
Дата16.04.2019
өлшемі383.28 Kb.
  1   2

Е.В. Рахилина, А.С. ВЫренкова, М.С. Полинская
Грамматика ошибок и грамматика конструкций:
«эритажный» («УНАСЛЕДОВАННЫЙ») русский ЯЗЫК*



АННОТАЦИИ, КЛЮЧЕВЫЕ СЛОВА

Русск.

Англ.

В статье обсуждается природа ошибок в текстах носителей особого варианта русского языка: детей эмигрантов, выросших в иноязычной среде и унаследовавших свой русский от родителей. В англоязычной традиции такой вариант родного языка называется heritage language (в нашем случае heritage Russian), т.е. унаследованный (эритажный) язык. Материалом послужил корпус текстов детей американских эмигрантов Russian Learner Corpus. Показано, что ошибки таких говорящих отличаются и от ошибок обычных носителей, и от ошибок иностранных студентов, а их механизм представляет существенный интерес для теоретической лингвистики.

Ключевые слова: унаследованный русский, эритажный русский, корпус, речевые ошибки, композициональность



The article gives an overview of mistakes made by a peculiar type of speakers – children of emigrants from Russia who grew up in a foreign linguistic environment and inherited their Russian from their parents. English tradition refers to this variety of Russian as heritage Russian. The study is based on the data from the Russian Learner Corpus, which includes texts produced by children of emigrants to the USA. The results show that the mistakes made by this type of speakers are different from those made by both common speakers of Russian and L2 students, and the process of their emergence is of significant linguistic interest.

Key words: heritage Russian, corpus, mistakes, compositionality

Введение
Обсуждая проблему ошибок в языковой системе, мы хотели бы начать с сугубо теоретического вопроса, которая, на первый взгляд, не имеет к ошибкам никакого отношения. Речь идет об известном споре между сторонниками и противниками идеи композициональности, выдвинутой в свое время Г. Фреге: порождаются ли естественно-языковые конструкции по общим правилам или запоминаются целиком и строятся по готовым образцам.

Если первое, значит, правы те, кто представляет себе сочинение текста как конвейерную сборку из независимых друг от друга мелких деталей, которые постепенно складываются в нечто целое. Если второе, то для порождения текста нужна другая метафора – например, метафора танца, которую в свое время предложил Борис Гаспаров [Гаспаров 1996]: танцевальные па настолько связаны, что движения разных частей тела представляют собой некое единство, своего рода гештальт. Невозможно даже представить себе, чтобы восприятие танца или обучение ему разрывало это единство и описывало его элементы как независимые.

Переводя сказанное с метафорического на более строгий терминологический язык, возвратимся к Г. Фреге, который рассматривал композициональность как главный принцип существования человеческого языка, и его сегодняшним сторонникам: композициональность сложного выражения предполагает, что его значение сводится к значению частей и синтаксических отношений, их связывающих, см. [Фреге 1977; Partee 1995] и др. Соответственно, некомпозициональность добавляет к этому набору еще и значение самого целого, т. е. той конструкции, в которую эти части складываются и в которой функционируют синтаксические отношения.

В качестве простой иллюстрации к сказанному можно было бы разобрать расхожую просьбу: Поставь чайник! Ее композициональный анализ состоял бы в предложении привести чайник в вертикальное положение из горизонтального или перестать держать его в руках и поставить на опору – например, на стол. Именно такой будет буквальная интерпретация императива от каузативного глагола поставить, объектом которого оказалось имя чайник. Однако нужный нам смысл этого высказывания – т. е. тот, который мы, как правило, подразумеваем, когда его произносим, – радикально нарушает принцип композициональности и представляет собой сложную стяжку смыслов, а именно ‘набери воды в чайник, поставь его на огонь, чтобы вода дошла до кипения (чтобы потом пить чай)’.

В современной лингвистической теории сторонников неполной композициональности естественного языка или, в более радикальном варианте, его принципиальной некомпозициональности становится все больше. В последнее время к этой точке зрения склоняются не только теоретики (в первую очередь, авторы Теории Грамматики конструкций, как Ч. Филлмор, А. Голдберг или Л. Микаэлис1), но и экспериментаторы, как М. Томаселло или Е. Домбровска [Tomasello 2003; Dąbrowska 2004] и типологи, см. прежде всего [Croft 2001]. В пользу этого подхода говорят и известные прагматические постулаты П. Грайса [Grice 1975], cогласно которым говорящий всегда стремится сократить свои усилия («переложив» основную коммуникативную работу на слушающего) и сжать всякое свое высказывание: он уверен в себе и в слушающем – эта уверенность дает ему возможность превратить свою речь в цепочку «нечленимых» конструкций.

Все сказанное, однако, касается стандартных говорящих и нормальных условий коммуникации. Именно в этих условиях растет число некомпозициональных высказываний, которые человек воспроизводит целиком, а не порождает. У говорящего, которого можно назвать нестандартным [Mustajoki et al. 2010: 5–16] – т. е. у не вполне полноценного носителя языка (например, двуязычного носителя, эмигранта, во взрослом состоянии оказавшегося в чужой стране, ребенка эмигрантов, выросшего в иноязычной среде) или не-носителя языка (т. е. человека, который этот язык только изучает) – по-видимому, задействованы другие механизмы. Такой говорящий, с одной стороны, не вполне уверен в своей собственной языковой компетенции, а с другой не может в полной мере положиться и на общность своего языкового опыта с опытом слушающего. Риск быть непонятым для него слишком велик, так что он просто не может позволить себе быть сколько-нибудь идиоматичным. Именно у таких говорящих гораздо больше оснований для апелляции к принципу композициональности при построении текстов.

Эту идею мы хотели бы обсудить, обратившись к языковому материалу, собранному в рамках проекта «Учебный корпус русского языка» (Корпуса с размеченными ошибками) в НИУ ВШЭ. Основная задача корпуса – дать новый, современным образом организованный материал для исследования разных типов нестандартных носителей, который позволил бы выделить и сравнить между собой их типичные ошибки, а также понять, какие стратегии они выбирают, чтобы преодолеть ощущаемое ими «расстояние» до слушающего. Планируется, что корпус будет включать в себя учебные тексты (прежде всего, письменные) нескольких типов:


  • образцы академического письма студентов первых курсов (курсовые работы, эссе, рефераты, аннотации и пр.);

  • записи текстов двуязычных носителей, представляющих региональный русский;

  • тексты студентов-иностранцев (русский как иностранный или РКИ) разных уровней;

  • тексты так называемых эритажных говорящих – второго поколения эмигрантов из России, выросших и живущих за ее пределами, для которых родной русский язык перестал быть основным и имеет особый статус «унаследованного» от родителей (heritage Russian)2.

Настоящая работа опирается на данные Учебного корпуса русского языка3 (Russian Learner Corpus) в той его части, которая охватывает две последние категории нестандартных говорящих. Этот подкорпус создан как часть Национального корпуса русского языка в рамках сотрудничества с National Heritage Language Resource Center (UCLA) и Language Science Lab Гарвардского университета (под руководством М.С. Полинской) и исследовательской группы Направления фундаментальной и прикладной лингвистики филологического факультета НИУ ВШЭ под руководством Е.В. Рахилиной. Главный конструктор корпуса –Т.А. Архангельский. В состав корпуса входят тексты Учебного корпуса академической речи (Russian Learner Corpus of Academic Speech), разработанного О.В. Киселевой и А.А. Алсуфиевой, а также тексты, собранные И.Е. Дубининой и Е.С. Деньгубом.



Общий объем доступных в нем в настоящее время текстов такого рода составляет более 360 тыс. слов; все они снабжены метаразметкой, которая содержит сведения об их принадлежности к типу «эритажных» и об уровне владения автора русским языком в терминах универсальной классификации, принятой в США: IM средний, AM средний продвинутый, L низкий и др. Помимо метаразметки (данные для которой представлены американскими коллегами), тексты имеют автоматическую морфологическую разметку (с помощью программы MYSTEM, а ошибки разных типов размечены вручную. Уже в этом виде, несмотря на небольшой объем, они представляют достаточно интересный материал для исследования, однако Корпус продолжает постоянно пополняться.
1. Эритажный «унаследованный» русский VS русский как иностранный
Традиционно считается, что носители, в распоряжении которых есть две языковые системы, хорошо владея правилами основного для их повседневной жизни языка, часто совершают ошибки, обусловленные калькированием «знакомых» структур в язык, которым они владеют ограниченно. Калькирование всегда привлекало внимание исследователей процесса освоения иностранного языка (или SLA: Second language acquisition); подробнее см. [Ellis 2003]. Главная цель проводимых в этом направлении исследований – сделать обучение более эффективным, но есть и другая: понять сам процесс усвоения иностранного языка. Еще с 60-х годов прошлого века многие исследователи пытались сделать это, сравнивая первый язык и изучаемый. Так родилось влиятельное в то время направление контрастивного анализа в SLA (подробнее см., например, [Granger 2003]). Оно основано на гипотезе о том, что обучающемуся труднее даются те языковые явления, которые в иностранном и родном ему языке устроены по-разному [Lado 1960]. Так, в рамках контрастивного анализа появилось одно из важнейших понятий SLA, объясняющих калькирование, – языковой перенос или языковая интерференция (language transfer / language interference). В [Odlin 1989] языковой перенос определяется как результат влияния, возникающего на фоне сходств и различий между родным (или ранее усвоенным) и изучаемым языками. Языковой перенос активно исследуется в связи с разными языковыми явлениями: грамматическими [Gass 1979; Stockwell et al. 1965; Kellerman 1979], фонетическими [Chang, Mishler 2012], семантико-синтаксическими [Littlemore 2009; Ellis 2013], связанными с механизмом порождения речи [Selinker 1983; Skehan 1998]. Если перенос лексической единицы приводит к ошибке (а это происходит не всегда4), то перед нами калька. Вот некоторые примеры ошибок, допущенных студентами-иностранцами (РКИ), которые обусловлены языковой интерференцией5:


  1. В утра я люблю чай чордней [вместо: черный] с молоком (ср. англ.: in the morning в утро при правильном русском утром).

  2. Зато мне кажется, что каждое время, когда я включаю телевизор, я вижу ещё другую передачу о здоровье (ср. англ.: each time каждый время при правильном русском каждый раз).

Степень интерференции бывает разной: примеры (1) и (2) иллюстрируют случаи полного переноса английских конструкций в русскую речь, но есть и более «изысканные» примеры:




  1. Читаю и пишю в по-русский трудна.

  2. Я учу по-русский язык.

  3. Я люблю говорю с русскии и русския или луди кто говорите по-русский язык.

Предложения (3)–(5) взяты из одного и того же эссе и написаны одним и тем же говорящим, который явно хорошо помнит звучание русской наречной формы для выражения значения ‘язык, на котором происходит процесс коммуникации’ (ср.: говорить по-русски, писать по-русски и т. п.). Однако он не владеет ни морфологическим правилом образования этой формы (путает наречие с прилагательным: по-русский вместо по-русски), ни лексико-синтаксическими правилами ее употребления в контексте. Поэтому в его тексте русское наречие начинает функционировать в соответствии с английскими правилами, ср.: предлог в (3), как в to write in Russian и отсутствие предлога в (4) и (5), как в study / learn Russian; speak Russian.

Логично было бы предположить, что носители «унаследованного», или эритажного, русского, на языке которых мы сосредоточимся в этой статье, тоже будут в основном калькировать английские конструкции, «путая» две языковые системы – доминантного языка и родного. Тем не менее предварительный анализ собранных в Корпусе примеров показал, что таких ошибок в речи эритажных говорящих примерно в четыре раза меньше, чем в речи изучающих русский язык как иностранный.

Такой результат сначала показался нам удивительным, но в принципе он объясним, ведь эритажные говорящие – это нестандартные среди нестандартных, потому что русский язык для них одновременно и родной, и иностранный6. Правда, ответ на вопрос, в чем именно заключается это своеобразие с лингвистической точки зрения, пока не получен.

В последнее время появились исследования, посвященные особенностям эритажных носителей по сравнению с обычными студентами-иностранцами, но акцент в них, как правило, ставится на синтаксис, ср. [Polinsky 2008a; 2008b]. Между тем нас привлекает задача описания лексики и прежде всего конструкций, которые демонстрируют сложные лингвистические явления и их взаимодействия и о которых мы говорили в начале в связи с проблемой композициональности.

С педагогической точки зрения важно не только обнаружить ошибку, но и предъявить способ ее устранения, чтобы можно было заменить неправильный фрагмент текста правильным – другими словами, важно описать конкретную причину нарушения правильности в данной точке языковой системы. Для лингвистов и этого недостаточно: самым существенным было бы выявить общие механизмы или стратегии, которые заставляют говорящего выбирать ту или другую форму – в нашем случае – конструкцию. В следующих разделах мы исследуем некоторые особенности эритажных стратегий при построении конструкций.


2. «Не-кальки»
Итак, данные Корпуса говорят о том, что носители эритажного русского гораздо чаще избегают прямого калькирования с английского, чем иностранные говорящие, изучающие русский язык. Их характерная стратегия – «изобретение» конструкций, отсутствующих и в русском, и в английском языках. Такие конструкции мы назвали не-кальками. Само название подразумевает, что в распоряжении говорящего есть две системы, одна из которых могла бы стать «донором» слова или конструкции при неуверенном выборе средства выражения того или иного значения. Однако при том, что потенциально возможность переноса языковых единиц из одного языка в другой существует, говорящим она не используется.

Не-кальки представляют большой интерес: они находятся вне языковой интерференции, и свидетельствуют о том, что говорящий свободен от правил конкретной языковой системы. Такое непосредственное языковое поведение до сих пор в достаточной степени не исследовалось. Начиная с известной гипотезы Сепира–Уорфа, лингвистов в основном волновал вопрос о влиянии языковой системы на стратегии выражения тех или иных значений – пространственных ([Levinson 2003, Majid et al. 2004] и др.), временных (ср. обзор [Bender et al. 2010] и др.). Поведение нестандартных носителей – через не-кальки – может обнаружить принципы «чистой», лишенной языковой конвенции, в некотором смысле надъязыковой, семантики.

Для иллюстрации сказанного вспомним известную работу Д. Слобина о влиянии языка на концептуализацию движения [Slobin 2004]. Пытаясь показать, что концептуализация реальности в нашем сознании, по крайней мере, в момент речи, подвержена непосредственному влиянию языковых категорий, он рассматривает специфику кодирования глаголов движения людьми, говорящими на разных языках.

Как известно (см. [Talmy 1985; 1991] и др.), системы глаголов поступательного движения в языках мира различаются в зависимости от морфологических средств, которыми кодируется способ и направление движения. Есть языки так называемого сателлитного типа, где корневая морфема глагола называет способ передвижения, а направление выражено дополнительными лексическими единицами (ср., например: англ. run into или русск. вбежать в). В языках другого – глагольного – типа, напротив, вне глагола выражен способ передвижения, а сам глагол указывает на направление (ср., например: франц. entrer en courant, букв. входить на бегу) Задача, которую решали испытуемые в эксперименте Д. Слобина, состояла в описании серии картинок, изображающих движение разного рода. В результате этого эксперимента оказалось, что говорящие на языках сателлитного типа употребляют гораздо больше глаголов со значением способа передвижения (ср. русск. бежать, ползти, прыгать и пр.), чем говорящие на языках глагольного типа. Теперь рассмотрим следующий пример из нашего корпуса




  1. И собака туда пошла за него.

Предложение описывает ситуацию, когда собака ныряет за мальчиком в воду. И русский, и английский языки относятся к сателлитному типу, это значит, что оба языка должны «программировать» говорящего использовать глагол, в котором выражена семантика способа движения. Для русского в этом случае наилучшим вариантом был бы предикат нырять (его английским коррелят – глагол to plunge), однако это довольно малочастотный, а значит, довольно «сложный» глагол – эритажник может его просто его знать или не помнить. Если это так, то ему естественнее было бы выбрать «простые» плыть или прыгать. Другая возможность – употребить глагол последовать, который выражает не способ движения, а локализацию субъекта относительно объекта. В этом случае мы получили бы ошибку-кальку, потому что русская фраза Собака последовала за ним представляет другой стилистический регистр7 и неприемлема по отношению к собаке, а вот английский язык без особых оговорок допускает в данном случае глагол to follow (аналог последовать)8.

Заметим, что ни одним из ожидаемых путей говорящий не идет – он выбирает особый путь, избегая как глагольной, так и сателлитной стратегии. Направление движения в (6) выражено предлогом, и ожидалось бы, что способ движения будет кодироваться глагольной лексемой, но этого не происходит. По-видимому, для передачи нужного смысла говорящий пользуется здесь сложением простейших в семантическом отношении блоков: глагол идти в русском языке вполне может считаться прототипическим глаголом движения – комбинацию этого глагола и предлога в и использует эритажный говорящий, чтобы нагляднее описать базовую пространственную ситуацию.

Прозрачное, не регламентированное частными контекстными правилами языковое поведение невозможно проследить в речи стандартного носителя. В полной мере овладевший нормой языка, он уверенно пользуется некомпозициональными конструкциями и умеет быстро формировать ментальные образы таким образом, чтобы они легче поддавались вербализации. Мы полагаем, что композициональность в языковых конструкциях проявляется в речи нестандартных носителей, и демонстрируем это на примерах не-калек, которые являются чрезвычайно интересным для этого материалом.


3. Типы лексико-синтаксических не-калек
Еще раз напомним, что нас будут интересовать в основном лексико-синтаксические или конструкционные ошибки. Все примеры не-калек, рассмотренные ниже, были найдены в текстах, написанных носителями «унаследованного» русского. Обобщив собранный материал, мы выделили четыре разных типа, отражающих разные тактики, которыми пользуются такие говорящие:


  • Толкования:

говорящий, пытаясь передать необходимый ему смысл, раскладывает значение некоторой единицы на элементарные, то есть дает ее объяснение или толкование.

  • Использование обобщающей модели для построения конструкции:

говорящий выводит значение единицы из ряда известных ему однотипных конструкций и комбинирует ее с другими, упрощая сочетаемостные и грамматические правила.

  • Нарушение (упрощение) некомпозициональных грамматических правил:

говорящий игнорирует грамматические нюансы употребления конструкции.

  • Нарушение (упрощение) коммуникативной и интерпретационной структуры высказывания:

говорящий упрощает правила организации семантической информации в высказывании.
Рассмотрим подробнее каждый из этих типов9.
3.1. Толкования-объяснения
Мы начнем с самых простых, на наш взгляд, примеров – случаев, когда эритажный говорящий по тем или иным причинам не может воспроизвести нужную лексему и заменяет ее на простые толкования, устраняя идиоматичность, и покажем на примерах, как эта стратегия может быть реализована.


  1. он катается на лыжах с лодкой, его лодка везет на лыжах по воде.

В тексте, из которого взят пример (7), описывается эпизод из мультфильма «Ну, погоди!», где заяц едет на водных лыжах10. Очевидно, что говорящий не знает, что в русском языке есть выражение водные лыжи и кататься / ехать на водных лыжах, поэтому он пытается передать необходимую идею, разложив ситуацию на более простые элементы. Интересно, что эритажный носитель не прибегает к калькированию соответствующей английской фразы to water ski, а выбирает совсем простой способ: эксплицитное выражение всех участников ситуации. Такое буквальное описание представляет собой детальное толкование идиоматичного русского кататься на водных лыжах и в этом смысле является более композициональным.

Теперь рассмотрим более сложный пример (8) – описание нужного значения через разложение на семантически простые элементы:
(8) Может быть клас [=‘курс’] в котором мы можем учить ешё после этого класа.
В небольшом тексте, из которого взят этот пример, речь идет о том, что у студента заканчивается курс русского языка, который он (или она) хочет продолжать в следующем году.

Недоступным говорящему оказался глагол продолжать (учить), и он, как может, пытается его объяснить. Получается вполне прозрачная в семантическом отношении конструкция: простая сумма значений ‘учить’, ‘еще’ и ‘после’ дает необходимое значение ‘продолжать учить’. Эта конструкция не является калькой: ее прямой аналог ?we can study (learn) more after this class в английском языке звучит неестественно11. Это дает нам возможность говорить именно о не-кальке.

В примере (9) объяснительная стратегия несколько отличается от двух предыдущих:


  1. У меня большой аксент.

Если в предложении (8) говорящий раскладывал значение лексической единицы на более простые составляющие, то здесь он выбирает прилагательное с базовым параметрическим значением, которое, хотя и может нарушать действующую в языке сочетаемость (и нарушает ее), обязательно будет понятно любому слушающему. Действительно, согласно сочетаемостным правилам и русского, и английского языков, существительное акцент в значении ‘особенности произношения, свойственные говорящим не на родном языке и отражающие отступление от языковой нормы’ связано с идеей силы, а не размера. По данным Национального корпуса русского языка и Корпуса современного американского языка (COCA), сочетания сильный акцент и strong accent оказываются примерно в семь раз частотнее, чем сочетания со словами большой и big. Но именно big и большой соотносят параметрические имена самых разных типов с максимумом на шкале. Таким образом, не владея в полной мере сочетаемостью абстрактного русского существительного акцент, не желая калькировать английскую сочетаемость и одновременно стремясь быть понятнее, говорящий выбирает более доступную и универсальную лексему, добиваясь более композиционального способа выражения необходимого значения.


Каталог: data -> 2014
2014 -> [Оставьте этот титульный лист для дисциплины, закрепленной за одной кафедрой]
2014 -> Программа дисциплины «Теория и история зарубежного искусства»
2014 -> Р. Ю. Почекаев Почекаев, Р. Ю. 2006 Материал(ы): Особенности формирования и эволюции правовой системы Улуса Джучи / Почекаев, Р. Ю., формат: doc, размер: 153,00Кb Источник информации: Тюркологический сборник
2014 -> Программа дисциплины Философия и эстетика для направления 031600. 62 «Реклама и связи с общественностью» подготовки бакалавра
2014 -> [Оставьте этот титульный лист для дисциплины, закрепленной за одной кафедрой]
2014 -> Политическая и экономическая история (Программа)
2014 -> Тематический план учебной дисциплины


Достарыңызбен бөлісу:
  1   2


©kzref.org 2019
әкімшілігінің қараңыз

    Басты бет