Игорь сонин … и слышатся лишь звуки полонеза



жүктеу 0.69 Mb.
бет2/4
Дата14.03.2019
өлшемі0.69 Mb.
1   2   3   4

Картина вторая


Та же декорация. Яркий полдень. Входит граф Шемет в халате, за ним – Каупас.

ШЕМЕТ. Ну, довольно, довольно, Юргис! Я всё понял. Если пастор уже проснулся, передай ему, чтобы спускался ко мне… Впрочем, не стоит. Кажется, он сам идёт сюда.

Входит пастор Виттенбах.

(Протягивает пастору руку.) Вашу руку, пастор Виттенбах. Я и есть Михаил Шемет, к вашим услугам. Как спали?



ВИТТЕНБАХ (пожимает руку графу). Хорошо... очень хорошо.

ШЕМЕТ. (улыбаясь). Вам никто не мешал?

ВИТТЕНБАХ (нерешительно). Н-нет... Нет.

ШЕМЕТ. Мне говорили, что мой грубиян — Брэдис — позволил себе занимать вас своими россказнями до поздней ночи?

ВИТТЕНБАХ. О, я весьма благодарен доктору Брэдису...

ШЕМЕТ. Вы — любезнейший человек. Защищайтесь здесь от всех, от меня в том числе. Мы — глушь: изголодались по образованным людям.

ВИТТЕНБАХ. Помилуйте...

ШЕМЕТ. Юргис, подай нам с пастором утренний кофе в эту залу.

КАУПАС. Слушаюсь, ясновельможный пан граф. (Уходит.)



ШЕМЕТ. Как вы на меня посматриваете, господин пастор? Узнаете? А? Пастор?

ВИТТЕНБАХ (нерешительно). Мне... кажется...

ШЕМЕТ. Ну, да... ну, да... вы меня узнали. Это был я! Вы захватили меня за большой шалостью.

ВИТТЕНБАХ. О, что вы, граф...

ШЕМЕТ. Весь вечер я провел с головной болью, запершись в своем кабинете; ночью, когда гроза чуть стихла, вышел в сад. Окна этой комнаты были освещены, и я не сдержал любопытства... Я бы должен был назвать себя, когда вы меня увидали, представиться, но положение было слишком смешным... Я устыдился и бежал... Ради бога, простите, что я испугал вас.

Входит Каупас с подносом, на котором – кофейник и чашки.

А вот и наш кофе. Спасибо, Юргис. Ступай. Мы с пастором сами справимся.



Каупас с поклоном выходит.

Прошу вас, пастор. Итак, одна из целей вашего приезда ко мне — познакомиться с «Самогитским Катехизисом» отца Левитского?



ВИТТЕНБАХ (наливает себе кофе.) О... Мне интересен... край... Я польщен знакомством с графом. Мне надо произвести некоторые исследования, укрепить мое нетвердое знание литовских наречий... Но катехизис глубоко меня интересует. Некоторые ученые решаются отрицать его существование.

ШЕМЕТ. Они ошибаются. Желая загладить мою вчерашнюю неловкость, я сам сегодня утром разыскал ваш клад в моей библиотеке. (Вынимает старинную книжку из кармана халата.) Вот вам Самогитский Катехизис.

ВИТТЕНБАХ. Боже… (Торопливо берет книгу.) Это он... это он... Вы позволите изучить?

ШЕМЕТ. Он ваш, пастор Виттенбах.

ВИТТЕНБАХ. Как мне благодарить...

ШЕМЕТ. Никак... Сказать по правде, это мой отец любил старинные книги и всякие редкости. А я читаю только современные произведения. Итак, главная ваша цель — перевести Евангелие на жмудский язык?

ВИТТЕНБАХ. А разве вы не находите, граф, что перевод Священного писания на местный язык крайне желателен. Библейское общество доверило эту миссию мне...

ШЕМЕТ. Благородная цель. Но разрешите мне маленькое замечание, пастор: среди людей, знающих только жмудский язык, не найдётся ни одного, кто умеет читать, ха-ха-ха!

ВИТТЕНБАХ. Может быть, но позвольте мне возразить, ваше сиятельство. Главным препятствием к распространению грамотности является именно отсутствие книг. Когда у самогитских крестьян будет печатная книга, они захотят её прочесть и научиться грамоте. Это уже случалось со многими дикими народами. О, о, ваше сиятельство, не подумайте, что я приравниваю здешнее население к дикарям.

ШЕМЕТ. Дикари, дикари... Ну, что же, ваше усердие во всяком случае похвально, а ваш филологический интерес к нам льстит нашему самолюбию. Только иногда на этой почве встречаются курьезы: недавно мне прислали из Кенигсберга собрание наших дайн, напечатанное немецкими буквами; признаюсь, я не мог их читать, ха-ха-ха!

ВИТТЕНБАХ. Дайны Лесснера?

ШЕМЕТ. Кажется... А уж в смысле поэзии, это прямо идиотские штуки.

ВИТТЕНБАХ О, зачем же... Но, конечно, тут интерес, главным образом, лингвистический... Однако я питаю надежду... Надеюсь набрать здесь более нежных цветов народной поэзии.

ШЕМЕТ. Нежные цветы у литовцев? Что вы!

ВИТТЕНБАХ. Однако несколько недель тому назад мне дали в Вильно запись превосходной дайны, замечательной как в историко-бытовом отношении, так и в поэтическом. (Достает блокнот.) Запись со мною: позвольте мне хоть несколько строк...

ШЕМЕТ. Сделайте одолжение. Только не забывайте пить ваш кофе.

ВИТТЕНБАХ. Дайна озаглавлена: «Будрыс и его сыновья». 



ШЕМЕТ. Будрыс и его сыновья?

ВИТТЕНБАХ (читает.) Зовет старый Будрыс на передний двор троих сыновей, кровных литовцев, как он сам, и говорит: 

«Кормите ратных коней, снаряжайте седла, вострите мечи да копья. Слыхал я в Вильно: будут трубить три похода на три стороны света. Ольдгерд грянет на русские посады, Скиргел на ляхов, Кейстут на тевтонов. Вы крепки и здоровы: послужите-ка краю, да помогут вам литовские боги!..»



ШЕМЕТ (перебивая пастора, декламирует).

Stary Budrys trzech synów, tęgich jak sam Litwinów,

Na dziedziniec przyzywa i rzecze:

"Wyprowadźcie rumaki i narządźcie kulbaki,

A wyostrzcie i groty, i miecze.
Bo mówiono mi w Wilnie, że otrąbią niemylnie

Trzy wyprawy na świata trzy strony:

Olgierd ruskie posady, Skirgiełł Lachy sąsiady,

A ksiądz Kiejstut napadnie Teutony.
Wyście krzepcy i zdrowi, jedzcie służyć krajowi,

Niech litewskie prowadzą was Bogi;

Tego roku nie jadę, lecz jadącym dam radę:

Trzej jesteście i macie trzy drogi.

Я очень извиняюсь, господин Виттенбах, но я не могу удержаться от смеха: пастор, пастор, кто так подшутил над вами? Вы, конечно, прекрасно читаете эту мнимую дайну, но это точный перевод на наш язык польской баллады Мицкевича.



ВИТТЕНБАХ (пораженный.) Что вы?! Как?

ШЕМЕТ. Кто-то хотел подпортить вашу ученую репутацию.

ВИТТЕНБАХ. Боже мой!.. Мне дала эту дайну весьма образованная паненка, с которой я имел случай познакомиться в Вильно у княгини Катажины Пац.

ШЕМЕТ. Эта паненка была ловкая обманщица... Нельзя ли узнать ее имя?

ВИТТЕНБАХ. Панна Ивинская.

ШЕМЕТ. Панна Юлька. Моя соседка. Ах, проказница! Можно было догадаться сразу. Эта девочка провела вашу великую ученость, пастор. Да, это чудесная баллада Мицкевича, которая еще лучше звучит в переводе Пушкина.

ВИТТЕНБАХ. Я ошеломлен... Как... Какая...

ШЕМЕТ. Она напечатана в последнем номере «Библиотеки для чтения», который мне прислали из Петербурга:

«Три у Будрыса сына, как и он три литвина.

Он пришёл толковать с молодцами.

«Дети! Сёдла чините, лошадей проводите,

Да точите мечи с бердышами.

Справедлива весть эта: на три стороны света

Три замышлены в Вильне похода.

Паз идёт на поляков, а Альгерд на прусаков,

А на русских Кейстут воевода».

Дорогой профессор! Вы знаете всякие учёные языки, вы прочитали все старые книги, но вы совершенно не знакомы с современной литературой. Вас провела девочка, которая, кроме модных романов, вообще ничего не читает.

ВИТТЕНБАХ. Я, ваше сиятельство… Право… Мне…

ШЕМЕТ. Не смущайтесь, профессор. Лучше пейте кофе, а то он совсем остынет. Пока вы гостите в Мендинтилтасе, можете пользоваться моей библиотекой как своим рабочим кабинетом. Наш край полон полузверей-полубогов, диких лесных божеств, легенды о которых вас должны заинтересовать, как учёного. Верстах в десяти отсюда уже начинается Матица, куда редко проникал человек, - Матица, опоэтизированная Мицкевичем. Почитайте этого нового Адама Жмуди…

ВИТТЕНБАХ. Благодарю вас, ваше сиятельство.

ШЕМЕТ. Так вы знаете панну Юльку?



ВИТТЕНБАХ (растерянно). Имел честь быть ей представленным.

ШЕМЕТ. И очарованы? А? Разве можно знать ее и не быть ею очарованным?

ВИТТЕНБАХ. Действительно — она обворожительна... Я редко встречал столь... как сказать... кружащее голову существо.

ШЕМЕТ. Ха-ха-ха... Кружащее голову? Так что она вам показалась очень милой?

ВИТТЕНБАХ. Очень.

ШЕМЕТ. Всем так... А между тем...

ВИТТЕНБАХ. Она красавица. В Вильно я встретил ее на балу, который княгиня Пац давала в честь офицеров русского гарнизона.

ШЕМЕТ. Ну, да, ну, да... Вот, вот. Самое подходящее общество для нее. Тут-то она дает волю своему легкомыслию... Сейчас она с сестрой гостит у своей тётки в Довгеллах. Их усадьба возле села того же имени, которое вы проезжали… Панна Юлия, о, я хорошо её знаю… Всех дурачит, всех увлекает, над всеми издевается. А, в конце концов, какой-нибудь щелкопер адъютант женится на ней и увезет ее в Петербург... Панна Августа вынуждена и сюда выписать для неё гостей офицеров, русских лоботрясов. Удивительная девушка: абсолютно не способна к любви, а живёт только любовью, как будто её цель – влюблять в себя всё, что встречается по дороге. Ей предстоит пустая жизнь. Впрочем, что нам за дело до неё. Правда? А жаль, что она совсем не годится в пасторши? Вы ведь не женаты, Виттенбах?

ВИТТЕНБАХ. Нет... Но я помолвлен.

ШЕМЕТ. Это лучше.

Входит Каупас.

КАУПАС. Ясновельможный пан граф, пан доктор просит великодушно простить его. Он очень просит после разговора с паном пастором уделить ему немного времени.



ШЕМЕТ (нахмурившись). Вот как... Пускай придет сюда.

КАУПАС. Ясновельможный пан граф, пан доктор просит разговора отдельно.



ШЕМЕТ. А я приказываю ему прийти сюда. Понятно? Скажи Брэдису, что пан Виттенбах и так все знает. Так и скажи ему. Его сиятельство уверено, что пан Виттенбах и так все знает. Так и скажи, Юргис!

КАУПАС. Слушаюсь, ясновельможный пан граф. (Уходит.)



ШЕМЕТ. Этот доктор Брэдис мужлан. Не глуп. Но груб... Он будет говорить мне неприятности. Пусть говорит при вас. Я извиняюсь, но вы позволите? У нас есть споры, в разрешении которых вы, может быть, примете участие. Я чувствую к вам большое доверие. Вы, пастор, знаете наши секреты (смеётся). Вчерашняя ночь вас хорошо ориентировала... Не будем говорить об этом… Доктор славный парень... по-своему... Впрочем, он говорит вещи, за которые надо было бы вышвырнуть его вон!..

Входит Брэдис.

БРЭДИС. Здравствуйте, ваше сиятельство.



ШЕМЕТ. Добрый день, Брэдис.

БРЭДИС. Здравствуйте, господин Виттенбах.



ВИТТЕНБАХ. Здравствуйте, доктор.

ШЕМЕТ. О чем поведете речь, Брэдис?

БРЭДИС. Хочу справиться о самочувствии вашего сиятельства. Избавились ли вы от своей мигрени?

ШЕМЕТ. Почти что. До следующего приступа.

БРЭДИС. Хочу заметить вашему сиятельству, когда он ездит по Россиенской дороге в сторону Довгелл, он всегда возвращается с мигренью и в плохом настроении?

ШЕМЕТ. Вы на что намекаете, доктор?

БРЭДИС. Я смею утверждать, что причина мигрени вашего сиятельства гостит сейчас в Довгеллах у своей тётушки панны Августы.

ШЕМЕТ. Не забывайтесь, Брэдис!

БРЭДИС. Как можно, ваше сиятельство. Я, как доктор, призван в этот дом осуществлять заботу о состоянии здоровья его хозяев. Я предупредил ваше сиятельство, что разговор имеет такой характер, что требует некоторой конфиденциальности.

ШЕМЕТ. Дело о ваших личных секретах, что ли?

БРЭДИС. Нет, — о делах вашего сиятельства.

ШЕМЕТ. Тогда предоставьте мне, Брэдис, знать, с кем мне быть откровенным.

БРЭДИС. Я боялся, что мне не удастся установить границы желательной вашему сиятельству откровенности в присутствии человека, вчера ночью появившегося в Мединтилтасе и только один час имеющему счастье быть знакомым с вашим сиятельством.

ШЕМЕТ. Говорите всё.

БРЭДИС. Тем лучше: теперь я могу говорить с вами прямо, граф Михал. Вы знаете, что я, в отличие от вас, не верю в родовые проклятия и прочую галиматью, о которой болтают тёмные деревенские бабы. И за это их следовало бы примерно выпороть, что я неоднократно советовал вашему сиятельству сделать.

ШЕМЕТ. Оставьте ваши советы, Брэдис.

БРЭДИС. Воля ваша, граф. Но, как доктор медицины, я ещё раз напоминаю вам о том, что существует наследственное физическое перерождение тканей и нервов из рода в род. И это реальность, а не бабьи сказки. Вашего деда ещё в прошлом, XVIII веке отдали под опеку королевского комиссара из-за вспышек его безумия. Здоровье вашего покойного батюшки также оставляло желать лучшего. Наконец, состояние родной вашей матери заставляет меня предупредить вас, граф!

ШЕМЕТ. О чём?

БРЭДИС. О преступной безответственности ваших намерений! Вы думаете, что я не понимаю причину ваших частых визитов в Догвеллы?

ШЕМЕТ. Я не женат. Я последний граф Шемет. После моей смерти Мединтилтас с 4000 крестьян, 15000 десятин леса и прочими угодьями отойдёт русскому правительству! Не слишком ли щедрый подарок Петербургу?!

БРЭДИС (меняя тон разговора). По существующему у нас праву, вы, граф, можете свободным завещанием распорядиться огромной частью своего богатства. Ваше сиятельство знает, в чем дело. Дело в составлении духовной, по которой ваше сиятельство, как лицо, не имеющее сколько-нибудь близких родственников, отказало бы всю немайоратную часть своего имущества, а она составляет три четверти вашего состояния, крестьянам вашего сиятельства, которые составили бы для сего особое общество за круговою порукою, объемлющее все деревни и все семьи дворовых вашего сиятельства.

ШЕМЕТ. Да... это верно, Виттенбах. Я — холостяк без родственников. Отдав бедным труженикам мое имущество — я обираю только русский фиск, к которому — видит бог — родственных чувств не питаю, ха-ха-ха.

БРЭДИС. Совершенно справедливо, ваше сиятельство.

ШЕМЕТ. Но, Брэдис, не надо считать меня дураком. Если не вы сами, то первый мужик, узнавши о существовании такой духовной, — при первом благоприятном случае почтет своим приятным долгом укокошить меня. Считая вас умником — не поручусь, что этого не сделали бы вы.

БРЭДИС. Ваше сиятельство!



ВИТТЕНБАХ. О!

ШЕМЕТ. Если меня зарезать — то, пожалуй, суд отвергнет завещание, но если извести меня исподволь, по-докторски, научно, — кто будет знать?

БРЭДИС. Никогда не предполагал я, что в голове вашего сиятельства зародится столь чудовищное предположение. Чем подал я повод считать меня преступником?

ШЕМЕТ. Умом. Вы не идеалист, Брэдис, о нет. Вы рассуждаете в вашей умной голове доктора из мужиков: крестьяне создадут общество совладельцев этого препорядочного-таки имущества, — кто же будет его руководителем, защитником, фактическим хозяином? — Ну, конечно, мужицкий доктор Брэдис. И вот Ян Брэдис въедет патроном в Мединтилтас; Брэдис будет, так сказать, некоронованным графом этих мест. Ха-ха-ха! Вы видите, я действительно не глуп.

БРЭДИС. Я возмущён! Я клянусь вам...

ШЕМЕТ. Чем? Богом? В которого вы не верите? Брэдис, зачем вы врач? Вам нужно было стать юристом!

БРЭДИС (дрожащим голосом). Перестаньте же шутить, ваше сиятельство!

ШЕМЕТ (улыбаясь). Ррр... Слышите, как он рычит, Виттенбах? Всякий литовский мужик потомок медведя. (Надменно.) Кто может, уважаемый доктор, запретить мне шутки в моем доме? Кому не по нраву шутки графа Шемета — тот свободен покинуть его кров. (Меняет тон и смеется.) Ррр...

БРЭДИС. Вы дурачитесь!

ШЕМЕТ. Вы забываетесь!

БРЭДИС. Потому что дело обстоит совсем не так, как вы говорите. Но я знаю, в чем дело. Ваше сиятельство собирается жениться.

ШЕМЕТ. Как? Без вашего разрешения, Брэдис? Да посмел бы?

БРЭДИС. Но отчего же ваше сиятельство не скажет этого прямо?

ШЕМЕТ. Потому что это дело еще кривое. Бабушка надвое сказала: не то женюсь, не то застрелюсь. Ха-ха-ха!

БРЭДИС. Женитесь, непременно женитесь, ваше сиятельство. Я желаю счастья вам и нареченной. Желаю побольше детей графу и графине... И чтоб вышли в дедушку, в прадедушку. Или по возможности превзошли их.

ШЕМЕТ (грозно хмуря брови). Брэдис! Брэдис, я убью вас!



Пастор встает, полный беспокойства. Граф и доктор смотрят друг на друга с ненавистью.

БРЭДИС (наружно спокойный). Кто же тут рычит? Кто тут потомок медведя?

ШЕМЕТ (замахиваясь). Брэдис!

БРЭДИС. Но меня бить нельзя, я, к счастью, уже не крепостной ваш.

ШЕМЕТ (пересиливает себя и садится в кресло). Идите вон!

БРЭДИС. Женитесь, граф Шемет. Только помните, что для вас лучше стать убийцей, чем отцом. (Пауза. Граф, вцепившись руками в ручки кресла, тяжело дышит.) Вам хорошо известны ваши предки, да и вы сами хороши. Разве вы не чувствуете в эту минуту, какой зверь сидит в вас? Вы еле сдерживаетесь, того и гляди...



ВИТТЕНБАХ. Доктор, прекратите же это... нельзя так, нельзя больше...

ШЕМЕТ. Оставьте его... пусть говорит.

БРЭДИС. И я скажу. Ваша мать безумна в полной мере. Как врач могу сказать вам с точностью таблицы умножения: ваши дети будут кровожадными извергами, убийцами, преступниками...

ШЕМЕТ. Дьявол! (С искаженным лицом бросается на Брэдиса, хватает его за горло и душит. Брэдис пытается обороняться, но колени его подгибаются, он хрипит.)



ВИТТЕНБАХ (хватая руки графа). Умоляю, умоляю, бог в небе, что вы делаете! Опомнитесь, граф! Вы задушите доктора! Граф! Вы же не зверь!! Не зверь!!!

ШЕМЕТ (выпускает Брэдиса и отталкивает его от себя). Благодарю, Виттенбах. Я мог... Я мог убить его...

БРЭДИС. Я этого не могу так оставить. Вы меня оскорбили. Я требую сатисфакции.

ШЕМЕТ. Стреляться? — Извольте...



ВИТТЕНБАХ. Нет, господа, я был свидетелем этой сцены, и должен сказать по чести: оскорбление было взаимным. Вы... Как сказать, бог в небе! Вы прямо пытали друг друга. Это хуже дуэли, такой разговор. Вы должны простить друг друга.

ШЕМЕТ (делая попытку засмеяться). Я готов. Я действительно сыграл дурака, буяна. Вы уже победили меня в этом соревновании, Брэдис. Я думал раздразнить вас, а сам преглупо вышел из себя. Мир. (Протягивает руку.)

БРЭДИС. Я рад, что вы не чувствуете себя оскорбленным. Но я, плебей...

ШЕМЕТ. Полно, полно, Брэдис… Полно... Я говорю серьезно: вы были правы. Правы граждански, научно, человечески. Нет. Я не должен жениться, я не смею жениться. Пастор, мы сейчас же едем в Довгеллы. Вы и я. Вы будете свидетелем. Я зашел несколько далеко с этой девушкой. Дальше, чем позволяет это моя судьба. Я при вас сам скажу, что готов был полюбить ее... но... но, что я... урод... чудовище... и не должен, не могу... Мы объяснимся с нею. При вас. А то ведь, чего доброго, без вас я и там выйду из себя. А когда я вернусь из Довгелл, напишу духовную и отдам ее тебе, тебе, Брэдис. Ну, доволен? Руку же!

БРЭДИС. Я боюсь ваших порывов.

ШЕМЕТ. Перед Виттенбахом клянусь тебе моей графской честью — не порыв, а решение. Все будет так.



Брэдис подает ему руку.

ШЕМЕТ (пожимая руку). Вот так. Теперь идите, доктор.



Доктор кланяется и уходит.

ВИТТЕНБАХ. Вам горько?

ШЕМЕТ (долго смотрит на него). Очень. Моя вспышка — лишнее доказательство того, какой я негодный человек. Ни слова, Виттенбах. Готовьтесь к нашей поездке. Поедем мы в кабриолете? Верхом?



ВИТТЕНБАХ. Как вам угодно.

ШЕМЕТ. Тогда верхом



Затемнение

Картина третья

Поместье в Довгеллах. Светлая открытая терраса. В глубине сцены – большой стол, который слуги застилают белой скатертью и сервируют к обеду. Служанка выносит охапку осенних цветов. Вбегают сёстры Ивинские – Мария и Юлия.

МАРИЯ. Давай делать букеты, Юлия.

ЮЛИЯ. Нет, это уж я сама, Мария. Ты знаешь, я обожаю цветы, как музыку и почти как танцы. И всюду люблю творить! Творить! Творить! (Разбрасывает вокруг цветы.)

МАРИЯ. Юлия! Прекрати! Вот уж натворила, так натворила. (Начинает собирать разбросанные цветы.)

ЮЛИЯ. Спасибо, моя маленькая пуританка. Хорошо, хорошо! Будешь помогать мне. Давай сюда вазу.

Мария берёт со стола вазу, устраивается рядом с сестрой, помогает составлять букет.

МАРИЯ. Какой сегодня до невозможного чудесный день.

ЮЛИЯ. А почему у моей сестрёнки рожица такая кисленькая? Почему глазки тревожные?

МАРИЯ. Не хочется верить, что скоро начнутся серые осенние дожди, что мы опять уедем… Я люблю Довгеллы. У тётушки здесь так хорошо. Ты ведь совсем не помнишь поместье наших родителей. Ты малюткой была, когда не стало мамы. А потом отца…

ЮЛИЯ. Знаю, знаю! И то, что мы, Ивинские – старая, по всей Польше знатная шляхта, и что мои предки стояли у самого трона королей, и что считали подданных многими сотнями. Всё я знаю! Только нет теперь ни трона, ни королей, ни подданных! Танцуем мы на балах с русскими офицерами и живём от щедрот нашей Августы – тётушки-толстушки.

МАРИЯ. Юлька, как не стыдно!

ЮЛИЯ. Не стыдно. Что поделаешь, ну, не люблю я этих грустных разговоров. Не люблю!

МАРИЯ. А ты вообще хоть что-то любишь, Юлия?

ЮЛИЯ. Довгеллы я люблю! И тётушку люблю! И тебя, мудрилка! (Обнимает и целует сестру.)

МАРИЯ. Будь на миг посерьезней. (Юлия отрицательно качает головой.) Да, Юлька же... (Юлия опять качает головой отрицательно). Мне надо с тобой очень серьезно поговорить.

ЮЛИЯ. Говори серьезно, а я серьезной не буду: все на свете мне смешно.. Ты, Марыся, специально родилась, чтобы быть мученицей. Вот я так прямо и воображаю тебя в Древнем Риме: вот ты вся в белом… на арене Колизея. И вдруг лев выбегает... И к тебе прямо, чтоб растерзать. Но как глянет в Марысины очи, так и ляжет, мурлыкая, к ножкам твоим. А Нерон какой-то там кричит: принести мне красавицу в мой золотой дворец, на мое пурпуровое ложе...

МАРИЯ. Фу, какая ты бесстыдница, Юлька! Я даже не смеюсь (смеётся). Бесстыдница какая!..

ЮЛИЯ. Разве лев тебя тронет? Тётя говорит, что тебя даже комары не кусают, из уважения.

МАРИЯ (с мрачной серьезностью). Никто меня ко львам не тащит, а вот ты в опасности.

ЮЛИЯ (хохочет). Да ну? А, понимаю: намек на моего Мишку, на моего чудесного медведя, которому так хочется отведать меда моих уст. (Показывая букет.) Хорош? Разве не живопись, а?! (Высоко поднимает его над головой и любуется.) Осенние цветы не пахнут, но так красивы... Правда, чопорные они немножко и трагические... Ну, что ж поделаешь: каждому времени своя краса (напевает): «Ах, розы, розы, зачем вы отцвели?»... Боже, Мария, как я розы люблю. Когда я буду графиней Шемет, у меня в будуаре, — разумеется, не в этой медвежьей берлоге в Мединтилтасе, а, конечно, в Вене или в Париже, круглый год будут розы: кусты прямо, самые разные. И меня будут звать: прекрасная графиня в розах.

МАРИЯ. Не болтай же ты без умолку: дай слово сказать. 

ЮЛИЯ. Я молчу и собираю другой букет, еще красивее.

МАРИЯ. Ты разве решила выйти замуж за графа Михаила? 

ЮЛИЯ. Решила.

МАРИЯ. Разве он тебе предложение сделал?

ЮЛИЯ. Когда захочу, — сделает.

МАРИЯ. Послушай меня, Юлия. Ещё от матери я научилась правилу: человек тем достойнее, чем он больше себя отдает высокому. Все добрые люди были, есть и будут за правду. Правду в великом надо блюсти и в малом; и к врагу, и к тому с правдой... А граф Шемет не враг, он наш...

ЮЛИЯ. О! Боже правый! Моя Мария – проповедница!

МАРИЯ. Полно тебе. Я его почти что люблю как брата.

ЮЛИЯ. О... Панна Мария.

МАРИЯ. Да постой же. Он такой бывает мрачный, такой бывает жалкий, словно его среди бела дня ночь окутала своим плащом, словно у него вместо сердца руины и там совы зловеще хохочут... Кажется мне иной раз, что нет на свете человека несчастнее графа Михаила. Он роком обижен: и смотрит иной раз так жутко робко, словно себя боится, словно пощады просит, как смотрит зверь в клетке, — зверь которого больше бьют, чем кормят. Брось играть им, Юлия. Это безбожно. Граф Шемет больной человек.

ЮЛИЯ (выпрямляясь, смотрит на Марию). Кто сказал?

МАРИЯ. Брэдис.

ЮЛИЯ. Ворона. Чёрт бы побрал этого Брэдиса!

МАРИЯ Юлия, не надо отрицать ничьих достоинств. Брэдис – доктор медицины. Его труды печатают в России, Польше и Германии. Хотя ты его терпеть не можешь, я доверяю его компетенции.

ЮЛИЯ. Каков же диагноз поставил этот… доктор медицины?

МАРИЯ. Граф болен страшной болезнью... Наследственно... О, такой страшной, что сказать нельзя!.. И дети у него будут чудовища...

ЮЛИЯ. Очень мне нужны его дети...

МАРИЯ. Раз выйдешь замуж...

ЮЛИЯ. Не говори мне, пожалуйста, ни о каких детях. Разве это прилично девушке твоего возраста? Опомнись! Мне, Мария, аист детей принесет. И прехорошеньких, маленьких. А так как мне и самых хорошеньких детей воспитывать некогда будет, то я буду их тебе дарить.

МАРИЯ. Юлька же!

ЮЛИЯ. А если пойдут чудовища, — можешь держать их в клетке.

МАРИЯ. Юлия, я требую внимания. Дело серьезное и страшное. Он безумный, он с ума сойдет.

ЮЛИЯ. Вот и чудесно. Я приставлю к нему Брэдиса. Пусть граф со своей мамашей в пикет играет. Или в какую-нибудь игру с болваном. Ха-ха-ха... А за болвана — пан доктор.

МАРИЯ (почти плача). Невозможная девчонка! Он убьет тебя, от ревности убьет.

ЮЛИЯ. Так и убил. Скажу: Мишка, тубо, ложись. Ну? Почесать тебе ухо?.. Ну, ну, не ворчи, Мишка, хороший, хороший... Обмакни Мишкину лапку в мед, да соси. Так вот.

МАРИЯ. Юлия. Я не позволю тебе больше шутить. Дело идет о счастье, о жизни.

ЮЛИЯ. А то знаешь: возьми ты себе графа. Вот тебе я его уступлю.

МАРИЯ. Ну, дура.

ЮЛИЯ. Право — тебе уступлю. С тобой уж он с ума не сойдет. Ревновать будет нечего. Будете вы жить в деревне. Если его детям суждено быть демонами, то ведь твои, наверно, должны быть ангелами. Вот — середина на половину — будут себе люди, как люди... А когда вы умрете, вам построят часовню Марии и Михаила. Ей богу, хорошо.

МАРИЯ. Ты такая пустая. Ты даже не умеешь думать. Всё только злые шутки.

ЮЛИЯ. Ведь он тебе нравится, а? Нравится?.. Мария?.. Ты свет, он тьма, тебя не может не влечь к нему. Какое мне, например, дело до его счастья? Мне дело только до его титула и доходов. Он со мной, конечно, будет несчастлив. Только ты, одна только ты, способна его спасти. О, какая мне мысль пришла в голову: ты искупишь проклятый род, прервешь своей святой безгрешностью цепь ужасной болезни, осветишь поток великой фамилии Шеметов, текущий от самих Гедеминов. Как красиво! Ну, посмотри на меня; я говорю серьезно. Я не смеюсь.

Входят граф Шемет и пастор Виттенбах.

ШЕМЕТ (снимая шляпу). Прекрасные паненки среди цветов...

ЮЛИЯ (насмешливо). Как вы сегодня нарядны!

ШЕМЕТ (слегка смущаясь). Приехал для некоторой церемонии... С визитом. Хочу выполнить долг.

ЮЛИЯ. Уж не хотите ли кому-нибудь сделать предложение?

ШЕМЕТ (смущенно). Панна Юлия всегда так скажет...

ЮЛИЯ. ...что пан граф словом подавится. Если вы приехали сделать предложение, то делайте его Марысе. Она — ангел... И к тому же, глупый пан граф, — она вас любит.

МАРИЯ (вспыхивает). Ах, Юлька, негодная — шути себе, но не мною! (Хочет уйти, Юлия хватает ее за руку и удерживает.)

ЮЛИЯ. Любит, и смотрите, граф, какая она сейчас хорошенькая. И какое же это сокровище — любовь, граф Михаль. О, будь я на вашем месте, я давно уже положила бы к её туфелькам Мединтилтас и свое трепещущее сердце!

МАРИЯ (вырывается). Гадкая... Злая... (Убегает. Юлия хватает ее за шаль, которая остается в ее руках.)

ЮЛИЯ. Умчалась, испуганная птичка. Теперь, граф, как хотите: позвольте мне перевязать вас этой шалью через плечо... В честь Марыси.

ШЕМЕТ. Панна Юлия... Я приехал извиниться... в присутствии моего друга Виттенбаха... Попросить прощения. Я зашел с вами, быть может, слишком далеко.

ЮЛИЯ (немного строго). Вы зашли, граф, ровно столько далеко, сколько я допустила.

ШЕМЕТ (смущаясь). Повсюду создалось такое впечатление... Будто я езжу как жених. Будто претендую на вашу руку. А этого нет... И быть не может. И прямо скажу — не потому, чтобы я, чтобы я... не любил вас. Позволь я себе — я бы вас адски полюбил, а потому, что — как знает и мой друг Виттенбах — судьба, судьба не позволяет мне иметь семью. И тем лучше... Так как единственная девушка, которую я воображаю себе иногда своей женой... меня не любит и никого любить не может.

ЮЛИЯ (к пастору.) А вы что имеете сказать, пан пастор?

ВИТТЕНБАХ (от неожиданности страшно конфузится). Я... Бог в небе, я ничего.

ЮЛИЯ. Вот это лучше... Пан пастор сердится на меня за шутку с балладой Мицкевича?



ВИТТЕНБАХ Нет, нет...

ЮЛИЯ. Ну, и слава богу. Эдакий вы увалень, граф, ведь какой вы красавец-мужчина, сколько в вас грации и силы, каким могли бы быть увлекательным кавалером, а манеры иногда прямо медвежьи. Ну... Наклонитесь. (Граф наклоняется, она перевязывает ему шаль через плечо.) И носить целый день! Слышишь, Михасю?! Я требую повиновения! (Смеётся.)

ШЕМЕТ (срывает и бросает повязанную шаль). Панна Юлия!..

ЮЛИЯ. Я услышала вас, граф! Мы вас ждали сегодня к обеду. Не нужно устраивать сцен. Будьте вежливы. Идите и поздоровайтесь с панной Августой. Тётушка будет рада видеть вас и пана пастора. И отнесите Марысину шаль! (Смеётся.)



Шемет послушно поднимает шаль и выходит с Виттенбахом.

ЮЛИЯ (после паузы). Силён медведь, да воли нет.



Входит в блестящей форме Аполлон Зуев.

ЗУЕВ (щелкая каблуками). Паненка!

ЮЛИЯ (делая реверанс). Пан Аполлон. (Протягивает руку, он целует.)

ЗУЕВ (с удивлением). Одна?!

ЮЛИЯ. Представьте.

ЗУЕВ. Какое счастье!

ЮЛИЯ. Поболтаем.

ЗУЕВ. Какое блаженство!

ЮЛИЯ. Сядем.

ЗУЕВ. Какой Эдем!

ЮЛИЯ. Генерал хорошо сделал, взяв вас с собой.

ЗУЕВ. Взяв с собой? Я, как паук в басне, прицепился к орлиному хвосту генерала. (Пауза. Юлия занимается цветами.) Панна Юлия, как вы недопустимо прекрасны. Ну, можно ли быть такой красивой?

ЮЛИЯ. Очень нравлюсь?

ЗУЕВ. Какое слово. Разве тут надо такое слово?.. Тут такое слово надо... Ах, зачем я не поэт! Вот у нас в полку есть один такой... На ежа ужасно похож, так, знаете, все поглядывает исподлобья и вдруг спрячется... а вдруг уколет... впрочем, прекрасный малый... Лермонтов фамилия... Смешная, правда? Вот стихи пишет. Ну, дивно!

Графиня Эмилия

Бела словно лилия,

Стройней ее талии

На свете не встретится,

И небо Италии

В глазах ее светится,

Но сердце Эмилии

Прочнее Бастилии...

Ха-ха-ха! А я не могу так. Стараюсь, а не выходит.

Прекрасная Юлия,

Лежу ли, хожу ли я...

Это очень хорошо, а дальше не выходит... Ха-ха-ха!

ЮЛИЯ. Вам сколько лет?

ЗУЕВ. Ни мало, ни много, в самый раз — двадцать шесть. 

ЮЛИЯ. И не женаты?

ЗУЕВ. Беден. Свой цветник завести не могу: порхаю по чужим.

ЮЛИЯ. Мародёр!

ЗУЕВ. Кавалерист. В мужья не гожусь, но предлагаю себя в рабы. Вам предлагаю. Выходите поскорее замуж, панна Юлия, и берите меня рабом. У замужней женщины гораздо лучше быть рабом.

ЮЛИЯ. Ну-ка, раб, смотрите, у меня распустилась лента на башмаке. Завяжите.

ЗУЕВ. Какое упоение! (Становится на одно колено, на другое ставит ее ногу и перевязывает лентой.) Вот, кажется, так же элегантно, как и на другой ножке. Награда раба.



Хочет поцеловать ее ногу. Она вырывает ее, оба смеются. Входят Шемет и пастор. Зуев встает и нагло смотрит на графа. Юлия хохочет.

ЮЛИЯ. Ну... Штабс-капитан Аполлон. Выполнять мою команду – за тётей Августой: налево кругом, марш! (Зуев делает деревянное лицо и, шаржируя военные телодвижения, исполняет команду и уходит.) Пан пастор. (Протягивает ему руку. Он пожимает ее.) В Кенигсберге ручек не целуют?



ВИТТЕНБАХ. О... целуют. (Несколько принужденно целует ей руку.)

ЮЛИЯ. Почему лица у вас, как у католического поста? (Склоняет голову на бок и делает постное лицо.) Мадонна со святыми... Ха-ха-ха!.. Веселей оба. Слышите! Граф, в петлицу пеструю георгину! Веселую, как этот ясный день. А пану пастору — астру! Per aspera ad astrum! (Смеётся.)



ШЕМЕТ (сурово сжимая брови). Вот и эта сцена, панна Юлия...

ЮЛИЯ. Какая?



ШЕМЕТ. Которую мы застали здесь... Вот и она показывает, что вы за девушка! Как вы легко играете: и во всяком случае, как вы нисколько меня не любите. И это очень хорошо...

Зуев выводит под одну руку Марию, под другую – молчаливую гувернантку-немку. Генерал Ростовцев ведет под руку расплывшуюся панну Августу Довгелло.

ГЕНЕРАЛ. У себя я за завтраком выпиваю немного водки и только. Вино за обедом пью, ну за ужином, конечно, дорогая панна Августа. Но чтобы с 12 часов так много пить — этого у меня не бывает.



АВГУСТА. Все на здоровье, генерал, когда пьет и кушает добрый человек и предложено от души.

ГЕНЕРАЛ. Но вина у вас отменны. Прелесть что такое Довгеллы ваши, пани, да и только. Оазис культуры. Сад, парк — великолепные, дом, как дворец, музыка... а главное столь грациозные обитательницы... При том — французская кухня!



АВГУСТА. Ещё покойный мой, молодым был, послал этого повара, по фамилии Кабан — в Париж учиться. Теперь он стар и болен, но, поверите ли, еще говорит по-французски, а когда пьян, то даже не хочет ни на каком другом диалекте изъясняться.

ГЕНЕРАЛ. Вот чудак какой! Какой день червонный, панна Юлия. И как мне хорошо у вас. Такая право досада, что завтра надо возвращаться в тоскливое Ковно.



ЮЛИЯ (быстро подходит и кладет ему руку на плечо). Оставайтесь, генерал. Ну, хоть на неделю оставайтесь. Я обещаю за вами волочиться.

ГЕНЕРАЛ. О, ха-ха-ха, это я... ха-ха. Это я должен... да я уж поступил к вам в... ха-ха-ха, влюбился положительно на старости лет...



ЮЛИЯ. Когда же и любить? Когда ж и веселиться? Пока молод — тратишь жизнь попусту, например, в мечтах. Ведь, кажется, что у тебя еще такой запас дней и ночей, весен и зим... А к вечеру жизнь с особым наслаждением смакуешь каждую минуту и ни одной, прямо ни одной не позволяешь пройти, не подарив тебя какой-либо тонкой усладой.

ГЕНЕРАЛ. Вот ум. Говорит, как будто голова ее поседела, а сердце уже обработано жизнью.



ЮЛИЯ. А знаете, генерал, мне ведь не долго жить. Вы еще будете плакать, если Марс дозволит вам увлажнить слезой мою могилу.

АВГУСТА. О, Юлька, что за слова? И грустно и неприлично...

ГЕНЕРАЛ. Откуда такие мрачные предчувствия?



ЮЛИЯ. Колдунья предсказала. Есть тут одна. Знаменитая. Ей сто лет. Она завораживает гадюк... все видит в прошлом и будущем.

ГЕНЕРАЛ. Не верьте этим шарлатанкам.



ЮЛИЯ. Да ведь я только веселее от этого. Только некогда мне заниматься науками, например, как господин пастор, или даже как Марыся. Некогда мне читать. Мое время дорого. Мне надо быть все время счастливой и только. Давайте ж веселиться.

ЗУЕВ (подлетая к ней и щелкая каблуками). Охотно. Я вполне к вашим услугам. Для вашего веселья все сделаю, все, что прикажете.

ЮЛИЯ. Нет, не все, пан Аполлон. 

ЗУЕВ. Ей богу — все.

ЮЛИЯ. Ведь вы, пожалуй, перехватили хересу, а? пан Аполлон?

ЗУЕВ. Так что же? — Херес только изощряет мои необъятные способности.

ЮЛИЯ. Ну, вот что: я завяжу вам глаза... и вы пройдете по этой половице, из того угла — вот сюда, и пальцем прямо попадете вот в это место... Ну-ка, идите, смельчак, завяжу глаза.

ЗУЕВ (становясь на колени). Сделаю... а какая награда?

ЮЛИЯ. Общий хор похвал, а наказание — общее шиканье. (Отводит Зуева в сторону, три раза поворачивает его на одном месте и говорит.) Ну, раз, два, три. (Зуев уверенно идёт и попадает пальцем, куда надо. Общие аплодисменты.) Молодец, пан Аполлон, можете-таки пить.

ЗУЕВ. Я, панна Юлия, все могу в огромном количестве. Я и в любви сверхъестествен. Один офицер у нас — большой остряк, — Лермонтов, я вам о нём рассказывал, посмотрел как-то на мои подвиги, да говорит: ты, брат, не Аполлон вовсе, а Бахус. И представьте, так ведь и прозвали в полку: Баша Зуев. Как вам нравится?

ЮЛИЯ. Я вас так и буду называть, пан Баша.

Гувернантка выражает беспокойство.

АВГУСТА. Что ты, Юлька. Это неприлично. 

ЮЛИЯ. Вполне. Ну-с, генерал, за вами черед;

АВГУСТА (в ужасе). Юлька. Fraulein, was thut es, unartige Kind!

ГУВЕРНАНТКА. Sie haben Recht, gnadige Frau. (Смотрит с укором на Юлию.)

ЮЛИЯ (завязывает глаза улыбающемуся генералу.) Завязала... Отвела. Повернитесь вокруг своей оси, генерал, ведь все светила поворачиваются вокруг своей оси. Теперь в путь, чреватый опасностями, генерал. (Генерал идет, протянув руку вперёд, сбивается с линии и готов натолкнуться на кресло, но Юлия становится перед ним и обнимает его.) Совсем не туда, генерал!

ГЕНЕРАЛ (срывает повязку, хохочет.) Именно туда попал, вот именно туда! (Целует Юлию.) Ах, что за прелесть! (Юлия притворно отбивается от объятий генерала.) Нет, нет, молодежь, вам от нас не убежать, не правда ли, панна Августа? Мне очень хорошо у вас, панна Довгелло, и я вдвойне вам благодарен. Здесь нас русских не балуют гостеприимством.

ШЕМЕТ. Да и за что бы?

ГЕНЕРАЛ. Что вы сказали, граф?

ШЕМЕТ. Я сказал: за что бы? — Ведь вы здесь не гости. Вас ни в Польшу ни на Литву никто не звал.

АВГУСТА. Ох, нет, только не о политике. Граф Михаль, я вас прямо умоляю.

ГЕНЕРАЛ (прищурившись, смотрит на графа). Можно поговорить и о политике с вельможным паном графом, только в другом месте.

ШЕМЕТ. Надеюсь, еще будет такой разговор, и крупный.

ГЕНЕРАЛ. Вот кого бы я заставил пройти по половице! Уж не вино ли пану графу в голову ударило?

ЗУЕВ. Говорится: пьян — правдив. Что у трезвого на уме...

ГЕНЕРАЛ. Не ожидал я от вас, большого помещика...

АВГУСТА. Ах, прошу вас, оставьте без значения, генерал. Для меня вы все дорогие гости.

ЮЛИЯ (не без интереса наблюдавшая сцену.) Довольно, довольно: вы становитесь серьезны, а нам надо веселиться. Нам с генералом некогда этим заниматься. А то еще вмешается Марыся. Она ведь у нас читает Сен-Симона, генерал.

ГЕНЕРАЛ. Да неужто? Усердие похвально, а направление сомнительно, — а, панна Мария?

МАРИЯ. А вы читали?

ГЕНЕРАЛ. Нет.

МАРИЯ. Советую. Это — новое христианство.

ГЕНЕРАЛ. Ох, не довольно ли с нас и старого?

ЮЛИЯ. Ну, а теперь, боюсь, вмешается пан пастор, да и начнет угощать нас богословием. Пан пастор, вы, самый здесь ученый человек — расскажите нам какое-нибудь свое приключение.

ВИТТЕНБАХ. Извольте, панна Юлия. Хотя я далек быть искателем приключений, но имел их много.

ЮЛИЯ. С любовью или без любви?

ВИТТЕНБАХ (строго.) С любовью к богу и людям, если смею сказать. Я жил в Перу и Уругвае, просвещая племена краснокожих. С ними я ел и спал, а наибольше верхом ездил. И так почти четыре года. Конечно, тут имелись приключения. Я видел людей самых первобытных и научился их любить. Да, они были дикари… Но имелись часто случаи светлого благородства и самоотверженности... так... Это были в действительности рыцари.

ШЕМЕТ. Все люди смешаны из хорошего и дурного, и нигде не ушли они далеко от животного.



ВИТТЕНБАХ. Но все отношения к природе там ближе.

ЮЛИЯ. Я слышала, пастор, что дикари пьют кровь. Расскажите, так ли это?



ВИТТЕНБАХ. Когда гаучосы пересекают пампасы – местность, далёкую от воды, солнце там жарит, как пожар. Чтобы не погибнуть от жажды, они протыкают ножом артерию у лошади на шее и пьют горячую, солёную кровь.

ГЕНЕРАЛ. Наши калмыки в своих степях поступают точно так же.

АВГУСТА. Как противно-то!

ЮЛИЯ. Посмотрите, как граф Михаль слушает ваш рассказ. Граф Михаль вам так хочется крови? Смотрите, не перепортите всех лошадей в вашей знаменитой конюшне. Кстати, вы знаете, господин пастор, что все животные страшно боятся графа Шемета? Собаки поджимают хвост, лошади шарахаются.

ШЕМЕТ (мрачно). Они чуют, что я человек несчастный.

ЮЛИЯ. Вы? Вы — страшно счастливы. Третьего дня вы выиграли у генерала четыреста рублей. Казалось бы, вам не должно везти в любви, а вам везет, везет...



АВГУСТА. Юлька... Так нельзя говорить. Ну, что за манеры у тебя?!

ГУВЕРНАНТКА. Die gnadige Frau. hat wolkommen Recht. (С упреком смотрит на Юлию.)

ШЕМЕТ. Если таково отношение между любовью и картами — то сегодня генерал может проиграть мне золотые горы.

ЮЛИЯ. Вы осмеливаетесь утверждать, что вам не везет в любви?

ЗУЕВ. Калмыки и гаучосы пьют кровь лошадей, а граф ест сердца девушек.

ШЕМЕТ (вспыхнув и рассвирепев). Что вы хотите этим сказать, штабс-капитан?

ЗУЕВ. Я хотел сказать, что вы сердцеед, граф, дон Жуан; что в том обидного?

ШЕМЕТ. Во-первых, я не сердцеед и не дон Жуан, а вполне порядочный человек. Конкуренции вашему армейскому волокитству не составляю. А, во-вторых, потрудитесь выбирать выражения.

АВГУСТА. Ах, ах. Ссора, ссора. Ради бога, я умоляю — без ссор. Марыся, ангел, помири их скорее. Долго ли до дуэли?

ЗУЕВ. Это Пушкин у нас дуэлянт известный. Нет, я, знаете, в вашем доме и все прочее, не намерен огорчать хозяев. Нет. Я не подыму графской перчатки. Но граф, я не драчун, не бреттер, однако второй раз вам не спущу, — так и знайте.

ШЕМЕТ. Я тоже не хочу огорчать панну Августу. Но я воздерживаюсь, чтобы не сказать, что я о вас думаю.

ЗУЕВ. Не очень интересуюсь.

ШЕМЕТ. Пока скажу лишь, что вам мое мнение доставило бы мало удовольствия.

ЗУЕВ. Да почем вы знаете, что мое удовольствие зависит сколько-нибудь от вашего обо мне мнения?



МАРИЯ (подходит к ним). Фу, как гадко, панове. Как вы оба злы и смешны сейчас. Как это достойно человека: быть вместе, жать друг другу руку, есть за одним столом, а потом, за непонравившееся слово грозить друг другу оружием? Кажется, мужчины, подобные вам называют это честью? Я называю это бесчеловечием, а потому и бесчестием.

ГЕНЕРАЛ (с восхищением смотрит на Марысю). Однако!

АВГУСТА. Она их мирит. Она — ангел.

ГУВЕРНАНТКА. Die gnadige Frau hat absolut Recht!

МАРИЯ. Как такое возможно, граф Михаль? Не думала я видеть вас в таком положении.

ШЕМЕТ. Я глубоко извиняюсь, панна Мария. (Низко кланяется ей). Вы очень правы.

ЗУЕВ. Я ссоры не ищу.

ЮЛИЯ. А вот что касается меня — я было обрадовалась. Дуэль — как интересно! Если бы пан Аполлон убил графа — я непременно надела бы траур, сходила бы на его могилку…. Я посещала бы... вашу урну... так кажется говорится?

АВГУСТА. Lass dosh! Fraulein!

ЮЛИЯ. Ну, нет. Я ничего дурного не говорю.

ГЕНЕРАЛ (хохочет). Ах, панна Юлия!

Граф закусывает губу и отходит в сторону.

АВГУСТА. Ты его обидела,

ЗУЕВ. А если бы я был убит, панна Юлия?



ЮЛИЯ. Я отрезала бы у вас, в гробу, ваш белобрысый чубчик. Я вечно носила бы его на груди в медальоне, Старушкой я показывала бы его внучкам: Внучки, смотрите, вот локон самого Аполлона.

Все хохочут.

А другое удовольствие. Вдруг рана в руку, в ногу. Один, прихрамывая, опирался бы на мою руку в прогулках по парку. Другой, бледный, с рукой на перевязи, благодарно улыбался мне за цветы, положенные у его прибора. Ах, Марыся, зачем расстроила ты такую интересную дуэль?

ШЕМЕТ (оборачиваясь к ней с искаженным лицом). Могилка, как вы изволите шутовски выражаться, пани Юлия, и без дуэли недалека. Я прошу вас вспомнить сказанное мною сегодня... Пан Виттенбах, едем.

ЮЛИЯ (подбегает к графу и кладет ему руки на плечи). Вы уедете? Не станцевав со мной танца, который я клятвенно обещала генералу? Да ни за что. Вы сердитесь? Граф, здесь в этом доме две милые, милые девушки любят вас. А вам не довольно? И вы, скрежеща зубами, хотите сбежать от нас? Что вы сказали утром, не хочу помнить; я не злопамятна. А вы говорили злые вещи. Fraulein, bitte, spielen sie ein Stuck Barentanz. Панове, есть у нас здесь в крае очаровательный, крестьянский танец, я еще очаровательнее переработала его и назвала танец медведя и русалки. Сама я русалка обворожительная. С медведем труднее было. Граф Шемет чувствовал отвращение к этой партии. Мне стоило много труда приучить его к ней. Но это удалось. По той причине, что я его люблю. Ведь вы знаете это, Бука? Не извольте хмуриться. Желаете танцевать?

ШЕМЕТ. Я буду танцевать.



ЮЛИЯ. Это другое дело... (Топает ногой.) У, чудовище. Другая бы не простила, а я вот сразу прощаю. Also, Fraulein, ein Stuck Barentanz hab ich gesagt.

АВГУСТА. Юлька!

Гувернантка с тяжелым вздохом играет прелюдию. Юлия быстро снимает башмаки и остается в чулках.

ЮЛИЯ. Это танцуется босиком.

Юлия становится в позу. Граф как бы нехотя опускается на колени и садится. Юлия порхает вокруг медведя, кокетливо заигрывая с ним и посылая ему поцелуи. Наконец он встает. В движениях вместе и неуклюжих и благородных он робко пытается ловить ее, чем дальше, тем скорее. Русалка ускользает, кружится, становится все обольстительнее. Медведь гоняется за ней все яростнее. Постепенно граф теряет такт музыки и с настоящей страстью стремится схватить Юлию. Она же увертывается, ни на минуту не забывая танца. Зрители в восхищении. Вдруг граф порывисто устремляется вперед, схватывает Юлию в свои объятия и покрывает ее поцелуями.)

ЮЛИЯ (задыхаясь и смеясь). Не по правилам, не по правилам! (Выскальзывает из его рук.) Ну, разве это гоже? Вот и танцуй с ним! В танце, панове, нет ничего подобного. (Хохочет.) Как вы смели меня целовать? Смотрите на тётю Августу и на фрейлейн: вы их убили. Теперь на Марысю. На пастора. Кайтесь же.

ШЕМЕТ (сконфуженно улыбаясь). Генерал же вас поцеловал...



ЮЛИЯ. А вы не доросли! Вам еще двадцать семь лет расти до таких прекрасных седин, как у генерала. Нет, я вам этого так не оставлю. (Ко всем остальным.) А вы что же? Полюбуйтесь, какая публика. Они даже не аплодируют. Вашу руку, балетмейстер Шемет! (Берет его за руку, отставляет далеко от себя и церемонно кланяется. Зуев и генерал бешено аплодируют.) Жидкие аплодисменты. Постойте, граф. Одну минуту. Я надену мои туфли. (Надевает их.) Наделали вы дела, граф. Всех сконфузили, сами сконфузились. (Зуев и генерал хохочут.)

ГЕНЕРАЛ. Ах, панна Юлия!

АВГУСТА (очнувшись от оцепенения). Прошу откушать, господа, чем Бог послал. Эй, подавайте обед! (Громко хлопает в ладоши.)



Слуги начинают выносить блюда с роскошными яствами и расставлять их на столе.

Занавес


Достарыңызбен бөлісу:
1   2   3   4


©kzref.org 2017
әкімшілігінің қараңыз

    Басты бет