Игорь сонин … и слышатся лишь звуки полонеза



жүктеу 0.69 Mb.
бет3/4
Дата14.03.2019
өлшемі0.69 Mb.
1   2   3   4

А К Т В Т О Р О Й

Картина четвёртая

Действующие лица те же. Декорация та же. Послеобеденное время – начинает вечереть. Слуги убирают со стола приборы, тарелки, бокалы.

ГЕНЕРАЛ. Панна Августа, благодарю за такую изумительную трапезу! Ваш повар большой искусник, хоть и старый пьяница. Мастерство, как говорится, не пропьёшь!

АВГУСТА. Рада угодить, генерал! Я, как хозяйка, люблю, когда гости в моём доме хорошо кушают.

ГЕНЕРАЛ. От души! От души, милая панна Августа! Вы, профессор Каспар, так интересно рассказываете о своём учёном занятии. Большое дело, скажу вам, друг мой!

ВИТТЕНБАХ. Это дело моей жизни, ваше превосходительство. Разве это не прискорбно, что иной раз язык исчезает, не оставив после себя никаких следов? Бог в небе… Умирают носители языка, исчезает и сам живой язык. Остаются только записи учёных. Я думаю, что через несколько лет прусский язык – язык моей родины станет уже мёртвым…

ГЕНЕРАЛ. Не переживайте, друг Каспар! Мой вам совет – лучше учите русский. Всё больше сгодится для вашей Пруссии! (Генерал и Зуев хохочут.)

ЮЛИЯ. Панове, я хочу спеть для вас.

ГЕНЕРАЛ. О, панна Юлия! Перед обедом вы нас всех просто ошеломили своим танцем! Спойте, спойте – потешьте старика.



Юлия начинает акапельно петь полонез Огинского «Прощание с Родиной» по-польски:

Pieśń do Ojczyzny zna swój szlak,

wirując w niebie niby ptak

do kraju leci, gdzie jest ojców dom,

gdzie czeka na mnie miła i kochana,

co na zawsze mi oddana

tam, gdzie polonezem każda księżycowa noc zaczarowana.
Мария присоединяется к сестре. Ивинские продолжают дуэтом:
Z tamtych pól i wód wszyscy pochodzimy,

stamtąd jest nasz rodowód,

dokąd kiedyś powrócimy,

nie opuścimy go już

(kochany kraj, kochany kraj).


Kościół na górze stoi tam,

biegałem doń w dzieciństwie sam,

z błękitu nieba, w blasku słońca mi

śpiewali dla mnie słodko aniołowie

i przemawiali ojcowie,

świecił do mnie tam z ambony

i koiły mnie kościelne dzwony.
Панна Августа присоединяется к племянницам. Немка-гувернантка подсаживается к инструменту, начинает аккомпанировать им:
Boże, dodaj nam siły!

Boże, bądź miłościwy!

Boże, broń nas przed wrogiem!

Boże, wskazuj nam drogi

tam, gdzie czarujący kraju blask,

tam, gdzie najpiękniejszy w świecie las,

tam, i rzeka czekają na nas,

skąd płynie do nas życia czas,

tam jest Ojczyzna,

tam jest nasz kraj,

do ziemi swej

powinniśmy powrócić.
Граф Шемет присоединяется к дамам, последний куплет они поют вместе:
Pieśń do Ojczyzny zna swój szlak,

wirując w niebie niby ptak

do kraju leci, gdzie jest ojców dom,

gdzie czeka na mnie miła i kochana,

co na zawsze mi oddana

tam, gdzie polonezem każda księżycowa noc zaczarowana.

Повисает пауза. В тишине раздаются вялые хлопки генерала Ростовцева, их подхватывает Зуев.

ГЕНЕРАЛ (сурово и сухо). Изумительно, господа. Да… Огинский – большой талант… Панна Августа, завтра нам с адъютантом вставать ни свет, ни заря – в Ковно ехать. Я тут загостился, надобно осмотреть порядок в гарнизоне. Так что, поеду я от ваших гостеприимных обедов подальше.

АВГУСТА. Генерал, у нас ещё ужин впереди. Панове, пойдёмте в сад гулять, пока ещё не стемнело. Последние дни бабьего лета – такая чудная пора!

ГЕНЕРАЛ (предлагая Августе руку). Для вас чудная, моя милая. Да и для меня.



Генерал выходит под руку с панной Августой. Пастор Виттенбах предлагает руку Марии, выходит с нею. Зуев направляется к Юлии, та отрицательно мотает головой, не двигаясь с места. Зуев вздыхает и предлагает руку гувернанте-немке, удаляется с ней. Юлия и граф Шемет остаются вдвоём.

ЮЛИЯ. Что ж, граф! Так вот вы как! Сначала изволите от меня отрекаться, а после при всех целуете. (Граф молчит.) Удивляетесь, что некоторые осмеливаются думать, будто бы ищете моей руки? (Граф молчит.) Итак?

ШЕМЕТ (бормочет). Я безмерно виноват...

ЮЛИЯ. И только?

ШЕМЕТ. Безмерно виноват... Юлия, во мне два человека.

ЮЛИЯ. Две души в груди? Как у Фауста?

ШЕМЕТ (серьезно). Именно... Только иначе. Хуже всего то, что обе вас любят.

ЮЛИЯ. Не нахожу в том дурного. Так что насчет моей скромной особы у обеих ваших душ нету спора?

ШЕМЕТ. Большой. Моя верхняя душа... Она долго отвергала вас, за ваше пустое легкомыслие. За ваше, почти непристойное, кокетство. А кончила тем, что полюбила вас. О, как она полюбила вас! Юлия, она трепещет за вас. Наш мир страшен. И моя душа хотела бы укрыть вас, защитить вас от всего... И сберечь. Ах, я целовал бы ваши ручки, ножки и плакал бы, смотря в ваши очи, и говорил бы: красота, красота, красота!

ЮЛИЯ. А что же вторая душа, Михась? (Кладет ему руку на голову.)

ШЕМЕТ. Моя высшая душа боится моей низшей души. Из-за вас боится. Моя низшая душа тоже вас любит. Она любит вас... Животно, похотливо, страшно... Юлия, она любит вас... свирепо. Но так сильно, так стихийно, что готова разбить все препятствия, чтобы обладать вами.

ЮЛИЯ. Теперь, когда вы все сказали, я вам тоже скажу кое-что. Я ваша. Любите меня и нежно, любите меня и страстно. Я ваша, Михась. Твоя... (Граф закрывает глаза.) Мои условия такие. Пусть я порхаю, нарядная и веселая. Любуйся мною и говори себе: она моя. И когда мы останемся одни, пусть твоя другая душа владеет мною со всею страстью. Я этого не боюсь, Михась, я этого хочу. И я обещаю тебе, как бы и с кем бы я ни дурачилась — обладать мною будешь только ты. Ну, ты счастлив? Брось же все это фаустовское! Не надо… (Проводит рукой по его лбу и касается губ.) Улыбку, дайте мне вашу улыбку.

ШЕМЕТ (с тоской). Ты, Юлия, не знаешь, какой я.

ЮЛИЯ. Всё я знаю. Мне про это достаточно пели! Твоя наследственная болезнь и все прочее. Это всё рассказывает гадина Брэдис. Я не боюсь призраков в Мединтилтасе. Ты одичал в этой берлоге, с больной матушкой. После нашей свадьбы мы поскорее умчимся в Ниццу. Идет зима, и первое время мы будем жить в уединенной вилле, выше города, откуда видно необъятное море. А внутри нашего белого домика, утопающего в розах, будет море нашего счастья. И мы поживем там только вдвоем... Пьяные солнцем, морем, розами, страстью. (Граф смотрит на нее с обожанием.) И твоя душа изменится, станет ручной и совсем не страшной. Так? А потом я покружусь в вальсе роскоши и веселья. В Ницце, в Париже и всюду вокруг будет шепот восхищения. Брось мрачные думы, брось опасения! Ты — сильный, благородный, красивый, богатый, знатный мужчина. Вот кто ты! Гони прочь эту тварь, Брэдиса, который шипит, как змея. Мне верь, мне верь!

ШЕМЕТ. Юлия. Сколько счастья! Какой-то серебряный водопад упал вдруг на меня. Юлия, я смотрю в твои глаза и чувствую, что здоров, что обожаю... Что счастлив, как другие... Что все возможно... Что жить, жить, жить мне можно... А я уж хотел умереть.

ЮЛИЯ. Ну, Михась, ну, Михась! Нет, милый, мы будем жить. Целуй меня!

Шемет порывисто обнимает Юлию, осыпая поцелуями.

Михась, тут нас увидят. Пойдем, милый. Дай руку. Пойдем в дом. Вдвоем. (Прижимается к нему.) И ничего не бойся.



Медленно уходят. Ясно где-то звонит колокол к вечерней службе.

Входит Мария, за ней пастор.)

МАРИЯ. Нет их тут. Ну, что же? Сядем, пан пастор (садятся). Так вот какое дело. Понимаете ли, что эту свадьбу расстроить надо?

ВИТТЕНБАХ (потирая лоб). Я понимаю, но я, право...

МАРИЯ. Граф вам верит. Я бы сама с ним говорила, да нельзя мне теперь с ним говорить. Никого не осталось, — только вы.

ВИТТЕНБАХ. Я ведь человек приезжий. Я человек посторонний. Бог в небе. Граф может очень рассердиться. Конечно, я могу ему напомнить, что он клялся графской честью...

МАРИЯ. Напомните. Ведь он вас в свидетели призывал. 

ВИТТЕНБАХ. Да, так.

МАРИЯ. Пусть бежит... Уедет куда-нибудь. Пастор, мне за них страшно... Так страшно (вздрагивает). Если мы не станем против, — будет какой-нибудь ужас. А я — люблю их, пан пастор. Я жизнь свою за них отдала бы. Скорее надо, скорее. (Встает, вытягивается и, приставив руку ко рту, кричит): Юлька! (прислушивается.) Юлька, откликнись! (Прислушивается и кричит со страхом): Юлька, откликнись же! (К пастору.) Оставайтесь здесь, я их в парке поищу. (Убегает.)

Выходит граф Шемет.

ШЕМЕТ. Как хорошо, что вы здесь, Каспар! Я только что сделал предложение паненке Юлии Ивинской, и она его приняла. Пожелайте мне счастья, друг мой!



ВИТТЕНБАХ. Да, ваше сиятельство. Бог в небе… Только что я тут говорил с Марией Ивинской… (Волнуясь.) Панна Мария... вы заметили, как она была удручена весь день?

ШЕМЕТ. Да.



ВИТТЕНБАХ. Она... боится... будет ли счастлива ее сестра.

ШЕМЕТ (смеётся). То есть, не съем ли я Юльку? Да? не так ли?



ВИТТЕНБАХ. О, что вы! Как вы это сказали? Но у вас тяжелый характер... Кто знает! Ваши странности, не знаменуют ли они, действительно, некоторые особенности.

ШЕМЕТ. Мои странности, несомненно, знаменуют мои особенности. И представьте себе: мои особенности знаменуют мои странности. Перестаньте, пастор... Во-первых, это же не ваше дело.



ВИТТЕНБАХ. Вы совершенно правы, граф.

ШЕМЕТ. А, во-вторых, панна Юлька не робкого десятка. Мы вместе с ней объявим войну странностям и особенностям. Войну за наше счастье, поняли? Как я отдам моё счастье? Я, который через два-три дня смогу сжимать в объятиях мою, совсем мою панночку... Я, который каким-то чудом ей полюбился... Я отдам это Брэдису! Да пошёл бы он к чёрту, господин пастор! И с вашим ангелом Марысей в прибавку. К черту, к черту!



ВИТТЕНБАХ. Вы совершенно правы, граф.

ШЕМЕТ. Не будем ссориться (подает ему руку). Все идет к лучшему. Если бы вы знали, Каспар, как я был несчастлив до этого дня! Если бы вы только знали!..

ВИТТЕНБАХ. Бог в небе, ваше сиятельство.

ШЕМЕТ. У меня ведь никогда не было матери, пастор. Эту безумную, которую вы видели ночью, я боюсь. Жалею её и… боюсь. Покойный отец не любил меня. Считал, наверное, что моё рождение повлияло на болезнь графини. Сама она, впадая в буйство, кричит, что я… не сын ей… Что я зверь… Вся округа полна слухов, что род наш проклят. Вы слышали – меня даже звери боятся.

ВИТТЕНБАХ. О, граф Михаил, я принял эти слова как гиперболу, как некоторое литературное преувеличение.

ШЕМЕТ. Нет, Каспар. Это не преувеличение и не бред больного… Два года назад я попал в такое же положение, как и моя мать когда-то…

ВИТТЕНБАХ. В когти медведя?

ШЕМЕТ. Да. Только это было не на охоте. Я ненавижу охоту. Но меня всегда необъяснимо тянет в лес. Он манит меня. Я бегу туда… Тайком от всех… По ночам…

ВИТТЕНБАХ. Я успел это заметить.

ШЕМЕТ. Медведей давно истребили в моих владениях. В пуще, которой окружена усадьба, полно другого зверя: кабаны, олени, лоси, даже волки… А тогда, в лесу передо мной, как из-под земли, появился огромный медведь. Ударом лапы он повалил меня на землю. Я лежал, затаив дыхание, стараясь не шелохнуться. Я ждал смерти... Медведь понюхал, понюхал меня и, вместо того, чтобы растерзать, лизнул. Потом пошёл прочь своей дорогой. Я был уверен, что зверь принял меня за своего.

ВИТТЕНБАХ. Бог в небе… Бежал от волка, а попал на медведя.

ШЕМЕТ. После того случая я готов был верить и в проклятье, и во всё, что говорит мне доктор. Я знаю Брэдиса с детства. У нас разница всего в шесть лет. Он воспитывался в нашем доме. Отец был с ним даже ласков… более, чем со мной… Теперь он – семейный врач. Заставляет меня читать всякие медицинские книги, английские журналы. Бесконечно мучает меня. Вот, Каспар, взгляните! (Достаёт из внутреннего кармана сложенный листок бумаги, протягивает его пастору.) Я взял эту бумагу с собой. Это форменное завещание, на котором настаивает доктор. Проект, но подписанный свидетелями. Мной он ещё не подписан. Но завещание составлено и заверено почтенными свидетелями больше года назад. Они свидетельствуют о здравом уме и твердой памяти. Я сделал это на случай скоропостижной кончины, но всё не подписывал и ни слова не говорил Брэдису, чтобы не дать ему искушения отравить меня. (Забирает у пастора завещание, отправляет его обратно в карман.) Так знайте же: когда я ехал сюда отказаться от нее — моё твердое решение было, — вернувшись в Мединтильтас, подписать эту бумагу и покончить с собой.

ВИТТЕНБАХ. Нельзя так.

ШЕМЕТ. Вы — пастор, вы — верите в бога. Бог не велит отчаиваться. Бог велит надеяться на него. Он может все привести к хорошему. Я сейчас так счастлив. Я почувствовал, как кошмар упал с моего сердца от ее нежного смеха, от ее любовных слов.

ВИТТЕНБАХ. Сказано: не искушай господа твоего. Нельзя с завязанными глазами подходить к краю бездны, держа женщину на руках и говорить: Бог не допустит падения по благости своей. О, граф, бог допустил на свете много страшных преступлений и кровь леденящих несчастий. Что знаем мы о Боге? Мы ничего о нем не знаем! Он не похож на нас, ни на лучших, ни на худших. У него нет добра и зла по мерке человеческой. Мы имеем о нем одно несомненное откровение: мир. Кроме мира, мы ничего о боге не знаем, а мир мы знаем едва-едва. Однако мы можем сказать, как он прекрасен и страшен.

ШЕМЕТ. О да!

ВИТТЕНБАХ. Если весь мир -- только риза Бога, то прекрасен и страшен и он сам... Все необъятно, все необъяснимо. Мир — борьба. Человек побеждает зверя, зверь побеждает человека. Миры рождаются. Миры гибнут. Во всем единое. Пусть же человек руководится светильником своего разумения и шепотом своей совести.

ШЕМЕТ. Совесть моя шепчет, что мы засиделись в Довгеллах. Погода портится, Виттенбах Нам пора возвращаться. Мне теперь нужно так много успеть! Так много успеть!..



Затемнение

Картина пятая

Мединтилтас – родовая усадьба графа Шемета. В доме идут приготовления к свадебному торжеству. В глубине сцены Каупас украшает гирляндой из цветов и лент помост для жениха и невесты. Михалина специальной щёточкой из перьев снимает паутину с резных рам на зеркалах. Входит доктор Брэдис.

МИХАЛИНА (Брэдису). А скажите, наш доктор, может, нужно тут написать чего, на лентах?

БРЭДИС. Напиши: добро пожаловать, новая хозяйка, в эти вековые стены!

МИХАЛИНА. Не знаю, как стены, доктор Брэдис, а люди не очень-то охотно встречают новую хозяйку.



Входит Цекупский.

ЦЕКУПСКИЙ. Поговори мне! Чего встреваешь не в своё дело?! Тебе велено за графиней смотреть. Праздник в доме, в кои-то веки гости сюда съедутся. Не много, правда, только самые близкие. Всё ж наспех, всё наспех… Но всё равно – свадьба! Шумно будет, беспокойно! Кто её сиятельство караулить будет? Я, что ли?

МИХАЛИНА. Мне пан доктор разрешил тут немного помогать и на свадьбу посмотреть.

БРЭДИС. Я дал графине приличную дозу успокоительного. Она должна спать.

ЦЕКУПСКИЙ. Вот иди и смотри, чтоб графиня хорошо спала. Брысь отсюда! (Михалина уходит.) Итак, доктор Брэдис, мы с вами, как говорится, с носом остались?

БРЭДИС. Это у тебя, Филидор, длинный нос, а у графа хорошенькая жена.

ЦЕКУПСКИЙ. Да уж теперь у него начнется прибыль. За свадьбой недалеко и до крестин. Да здравствуют Шеметы из рода в род и до скончания веков!

БРЭДИС. Этот человек дал мне свое графское слово.

ЦЕКУПСКИЙ. А что, доктор Брэдис, крапива не обещала вам принести малины?

БРЭДИС. Чего не бывало, — того и не будет.

ЦЕКУПСКИЙ. Каупас, работай живее, скоро гости соберутся. Юргис! Слышишь меня, старый пень! (Каупас кивает.) Пойду, прослежу, чтобы бочки с медовухой во двор выкатили из погреба. Когда выкатят бочки, наши мужики развеселятся. Пожалуй, будут петь и скакать, как на всех богатых свадьбах в былое время.

БРЭДИС. Нет. Теперь уж иное время... иное, чем бывалое.



Цекупский выходит. Тут же входит Михалина, словно она поджидала ухода управляющего.

БРЭДИС. А что, Михалина, будешь с девушками петь величанье?

МИХАЛИНА. Нет, уж мы лучше помолчим, пан доктор.

БРЭДИС. Разве я пан?

МИХАЛИНА. Наш доктор. (Ласково смеется.)

КАУПАС. Тут приехал офицер из Ковно. Почему-то не захотел ехать ни в Довгеллы, ни в церковь, а попросил комнату, заперся там и чего-то творит. Хохочет там. Как бы не учудил какую пакость.

БРЭДИС. Русские пакостить графу не будут. А что, Каупас, граф вполне себе представляет, как рады его свадьбе люди?



КАУПАС. Как будто. Пан Цекупский, — знаете, какой он большой любитель свадеб, — пристал к нему, чтобы все было по старине. Но граф сначала очень уперся. Дело решила молодая. Она поддержала пана Филидора.

БРЭДИС. Так что он представляет себе положение?



КАУПАС. Представляет... Пан Филидор взял с собой своих егерей доезжачих. Свою зеленую гвардию. Вот уж сегодня плетки прогуляются по нашим мужикам.

БРЭДИС. Ну, этого ему лучше не делать.



КАУПАС. Не дай Бог!

БРЭДИС. Я и не хочу бунта. Народ гудит, потом ещё и напьётся.



КАУПАС. Вы, Брэдис, человек умный.

БРЭДИС. Надеюсь. Плясать будешь сегодня, Михалина?

МИХАЛИНА. А как же!

БРЭДИС. Вот и ступай пока к графине. Выйдешь, когда танцы начнутся. Поняла меня?

МИХАЛИНА. А как же!

БРЭДИС. Вот и ступай отсюда!



Михалина выходит. Входит Цекупский, размахивая хлыстом. Он толст, но молодцеват.

ЦЕКУПСКИЙ. Каупас, собачий сын, что ж ты стоишь, словно тут хоронить кого-нибудь будут, а не венчать! Ну-у?

КАУПАС. Не мы ведь женимся, пан Филидор. Пусть жених радуется, а нам, старикам, что? Одни хлопоты.



ЦЕКУПСКИЙ. Ты пошути, пошути! Попадешь у меня в шуты!! Надо, чтобы народ разыгрался к приезду свадьбы. Факелы, как стемнеет, зажжём. Как жених и невеста уйдут в опочивальню, зажжём костры. Тогда вынесут жаркое и водку. Веселиться — не работать, а у меня за веселье — плата. Будут хорошо веселиться, дам мужчинам по рублю, по серебряному, а девкам — по шелковой ленте. А не будут веселиться, собачьи дети, управляющий накинет три дня барщины на каждого. Вот вам, косопузые черти! Жмудь — медвежье отродье!

БРЭДИС. Филидор, сколько бочек выставил мужикам на угощение?

ЦЕКУПСКИЙ. Две пива и две с медовухой.

БРЭДИС. Почему так мало?

ЦЕКУПСКИЙ. Сколько граф велел. Граф в своём двору, что медведь в бору.

БРЭДИС. И медведя люди учат. Вели все бочки во двор выкатить. Особенно те, в которых водка и спирт. Понят меня?

ЦЕКУПСКИЙ. Понял! Пить можно! Разве доктор сказал, что нельзя пить?

БРЭДИС. И факелы хорошо подготовь. Ты меня хорошо понял?

ЦЕКУПСКИЙ. Кажется, понял. (Выходит.)

БРЭДИС. Юргис, где будет играть оркестр?

КАУПАС. Оркестр будет в зале.

БРЭДИС. Оркестр? И в этой зале? Безмозглая голова, сюда не надо! Пусть играют в соседней большой комнате, поближе к покоям графини-матери: и здесь будет хорошо слышно, и для её светлости будет радостно. Праздник! Единственный сын женится. Поди, распорядись быстро! (Каупас выходит.) Надолго запомнит граф свою свадьбу!



Возвращается Цекупский.

ЦЕКУПСКИЙ. Вот это ладно! Потом музыка будет играть. А теперь я распорядился, как вы велели, пан доктор!

БРЭДИС. А дальше что?

ЦЕКУПСКИЙ. А дальше пир горой. Только веселитесь. И молодые будут веселиться. Все должны быть веселы сегодня ночью. Вроде приехали. (Из соседней комнаты звучит свадебный марш.). Ну, что это за музыка? (Горестно машет рукой.) Эх, не успел привести полковую. А все граф, торопится, как на курьерских.



Входят граф Шемет и Юлия. Он во фраке с белой астрой в петлице, в перчатках и кружевных манжетах, тщательно причесан. Она в белом подвенечном платье, венке из мирт и длинной фате, закрывающей ее лицо. За ней панна Августа, Мария, генерал Ростовцев, Виттенбах, другие гости. Цекупский выступает навстречу, поднимает обе руки с деревянным блюдом, покрытым полотенцем, на котором хлеб и солонка. Кланяется молодожёнам. Граф несколько сконфуженно и хмуро принимает подарок и передает Виттенбаху. Юлия отбрасывает фату с лица, кланяется и улыбается.

Брэдис быстро выходит.

АВГУСТА (Юлии). Зачем ты фату отбросила, это не принято?

ЮЛИЯ (смеясь). Да ведь я красивее ее.

Предшествуемые Цекупским, граф Шемет и Юлия всходят на помост. Генерал и панна Августа садятся на стулья. Остальные гости стоят по сторонам, как свита.

ЦЕКУПСКИЙ. В честь красавицы новобрачной ура! В честь графа ура!

ЮЛИЯ. Бог с вами, пан Филидор! К чему все эти церемонии. Я и так счастлива, без величания. (Смеется.)

ЦЕКУПСКИЙ. Красавица новобрачная, ясновельможная графиня, дозвольте старому Филидору выпить ваше здоровье. Только не из бокала и не из кружки. И не из ладони, и не прямо из бочки, как пивали в былых походах. Дозвольте, ясновельможная красавица моя, пить ваше здоровье из туфельки, которою обута несравненная ваша ножка. (Гости смеются.)

ЮЛИЯ. Извольте, милый пан Филидор. (Снимает ногой туфлю.) О, я этот обычай знаю. Но в ответ пить из вашего сапога не согласна! (Все смеются.) Туфлю с правой ноги вам?

ЦЕКУПСКИЙ. Обе в равной мере божественны. (Становится на колени и подымает туфлю.) Видал ли кто такую маленькую туфельку? Разве что у шестилетнего ребенка. (Хохот, целует туфлю.) Гей же, гей же, виночерпии, не спите, тащите сюда вина. (Каупас приносит бутылку шампанского и наливает в туфлю, а потом гостям в бокалы, поднос с которыми разносит Михалина.) Здоровье красавицы-невесты — ура! (Почти ничего не разливая, выпивает шампанское из туфли.) Ох, так вино во сто раз лучше. (Залихватским жестом вытирает губы и передает туфлю генералу.) Вижу ясно, что вашему превосходительству хочется отведать из той же чаши богов.



ГЕНЕРАЛ (хохочет). Что ж охотно... Только не так ловко. (Туфлю наполняют, генерал пьет, разливает на мундир и кашляет.)

АВГУСТА. Только можно ли? Генерал, можно ли так пить?

ЦЕКУПСКИЙ. Не только можно, а вполне принято и очень, хорошо, и молодец наша графиня — только ножки целовать.

ЮЛИЯ. Уж молчите, пан Филидор, испортили мою туфлю.

ЦЕКУПСКИЙ. Я... я... никто, как я. (Коленопреклоненно и картинно надевает Юлии туфли).



Юлия грациозно сбегает с помоста. Начинается танец. Торжественно звучит полонез Огинского. Гости встают парами. Начинается танец –шествие, который возглавляют граф Шемет и Юлия. Медленный, красивый и торжественный, этот танец отражается в зеркалах, которые умножают количество гостей, делая картину почти нереальной. Вдруг вбегает большущий бурый «медведь», который начинает кувыркаться, за всеми гоняться, хватать дам. Музыка сбивается, танец рассыпается, дамы визжат.

ЦЕКУПСКИЙ. Это ещё что такое?



В толпе волнение от неожиданности.

ШЕМЕТ (гневно). Что тут происходит, кому вздумалось так шутить?



Шемет срывает с “медведя” голову-маску, под нею обнаруживается ряженый Аполлон Зуев.

ЗУЕВ (громко). Теперь уж подлинно: медвежья свадьба! (Хохочет.)



ГЕНЕРАЛ. Вы раздражены? Я сожалею, граф. Полагал, шутка капитана Зуева посмешит вас, понравится гостям.

ШЕМЕТ. Нет. Мне не нравится, извиняюсь. Кончайте все ваши безвкусные церемонии, пан Цекупский. Довольно комедии. Прав я был, когда просил, чтобы ничего этого не было.

Граф берет под руку Юлию и собирается уходить.

ЦЕКУПСКИЙ (умоляюще). А речи не скажете? Ведь всегда водилось на старых вельможных свадьбах на Литве? Хоть два слова.



ШЕМЕТ (резко). Нет!

ЦЕКУПСКИЙ. Дорогу графу и графине!

ЗУЕВ. А мы хотим выполнить старый обычай и от нашей к вам речи не отказываемся... Слушайте, ясновельможный граф.

ШЕМЕТ. Не желаю слушать. Довольно. Пойдем, Юлия. Довольно, даже слишком.

ЗУЕВ. Ведь я не буду говорить ни длинно, ни зло. Я только желаю —счастья бедной новой графине.



МАРИЯ (горячо). Довольно. Дурно то, что вы делаете.

ЗУЕВ (не слушая ее и повышая голос). Много творилось в этих древних стенах дурного. Да не падут последствия тяжких грехов на новую молодую хозяйку.



ШЕМЕТ. Убирайтесь, не то я голову вам разобью!

ЗУЕВ. А, вам хочется закончить по-медвежьи медвежью свадьбу?



Шемет в бешенстве подходит к Зуеву, но перед ним вырастает фигура Марии.

МАРИЯ. Успокойтесь, граф! Лучше уведите сестру: она встревожена и напугана.

Юлия зацепляется за что-то своим длинным шлейфом и падает. Граф с неожиданной ловкостью подскакивает и хватает ее вовремя в объятья, нежно несёт её. В эту минуту вдруг появляется старая графиня. Она бешено вырывается из рук удерживающей её Михалины, вся растрепанная, пронзительно кричит.

ГРАФИНЯ. Медведь уносит женщину! Стреляйте! На помощь!

Среди гостей и шум и замешательство, вскрикивают женщины.

ГРАФИНЯ. На помощь, люди, медведь унес женщину! На помощь!

МИХАЛИНА. Доктора! Найдите пана доктора! Где доктор?!

ГЕНЕРАЛ. Кажется, мы горим, господа!

Сцена начинает заполняться дымом и отсветом полыхающего огня.

АВГУСТА. Пожар! Пожар! Горим! Спасите!

МИХАЛИНА. Доктора! Найдите доктора!

Общий гвалт, беготня, панические крики.

Затемнение.



Достарыңызбен бөлісу:
1   2   3   4


©kzref.org 2017
әкімшілігінің қараңыз

    Басты бет