Иными словами были либералы, были либеральные идеи, но не было



жүктеу 307.01 Kb.
Дата16.06.2018
өлшемі307.01 Kb.



ВВЕДЕНИЕ
Повышенный интерес, наблюдаемый в последнее десятилетие к историческим путям и судьбам российского либерализма, неизбежно возвращает исследователей к размышлениям над его истоками. С кого начинать, кто «первый» русский либерал? Вопрос при всей его запутанности неизбежно встает всякий раз, когда речь заходит о персонифицированной истории отечественного либерализма. От того, кто окажется в начале пути, зависит вектор всего движения, и в конечном итоге построение научной модели. Так, например, Б. Ф. Егоров, взяв за отправную точку Н. М. Ка­рамзина, предложил циклическую модель либерального движения в России (Егоров 1996). Им же была верно подмечена «еще одна характерная особенность слабого русского либерализма XIX века – отсутствие групп и партий. <…> Главными генераторами и проводниками либеральных идей, а также их практического осуществления были отдельные лица» (Там же, 482).

Иными словами были либералы, были либеральные идеи, но не было своей порождающей их либеральной среды. Поэтому «русский либерализм ориентировался на западные образцы, его идеалом становилось устройство парламентских государств Запада, поэтому русские либералы были, как правило, убежденными западниками» (Там же, 481).

Между тем необходимость образования в России либеральной среды, которая имела бы возможность не только влиять на правительство и общество, но и иметь свое правительство и свое общество, ощущалось на всех этапах становления отечественного либерализма. Об одной из попыток создания в России либеральной жизни и пойдет речь в предлагаемой читателю книге.

***

На фоне общего повышенного внимания к либерализму взрыв интереса к декабристам в настоящий момент, кажется весьма примечательным1. Как всегда в таких случаях поиски новых путей, сопровождаются внимательным отношением не к вчерашнему дню, который, как правило, отвергается, а к позавчерашнему. «Либерализация» декабристского движения, наметившаяся в современной историографии, является результатом победы одной из двух «конкурирующих» еще с середины XIX в. концепций: «революционной» легенды А. И. Герцена и «либеральной» легенды Н. И. Тур­генева. Если в середине XX в. практически, господствовала «революционная» точка зрения на декабризм, крайним воплощением которой стали труды М. В. Нечкиной, то сегодня быстро возвышается противоположный «либеральный» взгляд.

Однако, зеркальность здесь мнимая. Наиболее серьезные современные работы исходят из идеи сосуществования в декабризме как революционных, так и либеральных идей (Империя и либералы 2001; Житомирская 2001; Жуковская 1992; Ильин 1996 и др.). Это свидетельствует о безусловно плодотворном намерении перейти от абстрактных размышлений над «вечными» проблемами к исследованию конкретных сюжетов.

***

Влияние на декабристов современных им идей французских либералов настолько очевидно, что возможно в силу этой очевидности исследователи, не отрицая важности этой темы, не видели здесь каких-то специальных проблем, достойных монографического изучения. Поэтому до сих пор эта тема разработана лишь на уровне общих положений и коллекции высказываний декабристов о тех или иных французских либералах и их сочинениях.

Первый систематический свод данных о влиянии на декабристов французской общественно-политической мысли и Хартии приведен в классической книге В. И. Семевского (Семевский 1909, 221–239). При этом автор не ставит перед собой задачи не только охарактеризовать это влияние и указать его причины, но даже не выделяет его на фоне других европейских источников декабристской идеологии.

В появившейся через год после монографии В. И. Семевского книге французского исследователя Э. Омана «Французская культура в России», так же ставшей классической, довольно много места уделено декабристам. Оман смотрит на декабристское восприятие Франции не только с общественно-политической, но и с общекультурной точки зрения. «Несомненно, – пишет Оман, – что декабристы хотели «трансформировать Францию в Россию», где ничто не было готово для подобной трансформации. Впрочем, они это знали, но как революционеры всех времен, они полагались на чудо, временное правительство, которое, по мнению Пестеля, должно предшествовать установлению Конституции, это так называемый deus ex machina, который по мановению палочки, чтобы не сказать топора, делает невозможное возможным» (Haumant 1913, 334).

Феномен быстрого усвоения декабристами новейших идей как Франции, так и западной Европы в целом, М. О. Гершензон объяснял общекультурными процессами, берущими начало еще в петровской европеизации России. По его мнению, «здесь была далекая подготовка Петровских, Елизаветинских, Екатерининских времен. Как холст грунтуется для принятия красок, так известная часть дворянской молодежи ко времени заграничных походов 1812–1815 годов была психически загрунтована для принятия западных идей и манер» (Гершензон 1923, 22–23).

Наиболее обстоятельно вопрос о влиянии французских либералов на декабристов был исследован А. Н. Шебуниным в его неопубликованной монографии «Декабристы» (1925 г.) (Шебунин, рукопись; Рогинский и Равдин 1994). А. Н. Шебунин исходит из совершенно правильного тезиса: «Среди различных политических влияний, шедших из Западной Европы, наиболее сильное шло по-прежнему из Франции. Русские передовые люди этой поры уже не ограничивались мыслителями XVIII века, они испытывали на себе воздействие либеральной публицистики эпохи реставрации» (Шебунин, рукопись, 62).

В движении декабристов Шебунин выделяет три течения: «1) сословно-дворянское, выраженное в «Ордене Русских Рыцарей, взглядах Г. С. Батень­кова, А. А. Бестужева и др.; 2) либеральное, представленное Н. И. Тургеневым, Н. М. Муравьевым, кн. С. П. Трубецким, И. Д. Якуш­киным и др. и 3) демократически-якобинское, выразителем которого был Пестель»2 (Там же, 153). Все эти три течения А. Н. Шебунин связывает с влиянием трех представителей французского либерализма соответственно: 1) Мадам де Сталь, 2) Бенжамен Констан и 3) А.-К.-Л. Детю де Траси.

При всей стройности такой концепции нельзя не отметить ее схематичности. Не совсем понятно, на чем основывается А. Н. Шебунин, полагая, что Констан влиял на Н. И. Тургенева сильнее, чем де Сталь, а Детю де Траси больше повлиял на Пестеля, чем на Н. М. Муравьева и т. д. И тем не менее в изучение проблемы «декабристы и французский либерализм» А. Н. Шебунин внес наибольший вклад. Им впервые был выявлен в декабристской идеологии пласт идей, восходящих к либеральной публицистке эпохи Реставрации. К сожалению, в силу того, что монография А. Н. Шебунина не была опубликована, его идеи не получили дальнейшего историографического развития, и позднейшие декабристоведы, касавшиеся этого сюжета, брали за точку отсчета, главным образом, книгу В. И. Семевского.

В 1920–30-е гг. декабристоведы занимались в основном либо исследованием частных аспектов движения, либо монографическим изучением дея­тельности отдельных декабристов. Е. И. Тарасов в монографии о Н. И. Тур­геневе лишь попутно касается вопроса о французских истоках его мировоззрения. Им довольно подробно характеризуется круг чтения молодого Тургенева, где особенно выделяется влияние Вольтера (Тарасов 1918, 66–78). Однако в дальнейшем автор практически не затрагивает вопроса о восприятии Тургеневым идей французских либералов, выводя либерализм декабриста из общей картины распространения либеральных идей в Европе и России.

Более четко влияние французской либеральной публицистики на Тургенева прослеживается в небольшой книге А. Н. Шебунина «Николай Иванович Тургенев», представляющей собой сжатый очерк всей жизни и деятельности декабриста. Небольшой объем и популярная форма изложения не дали возможности подробно остановиться на влиянии, которое оказали на Тургенева Делольм, Б. Констан и Мадам де Сталь (Шебунин б. г. 48–50; 88–89).

Н. М. Дружинин в монографии «Декабрист Никита Муравьев» (1933 г.) отмечает «влияние публицистов периода Реставрации – Бенжамена Констана, Ланжюинэ и Детю де Траси» на Муравьева (Дружинин 1985, 64). Однако исследователь ограничивается лишь указанием на то, что декабрист был знаком с их произведениями, а также общими словами о влиянии на Муравьева идей французского либерализма.

В 1939 г. на страницах 34/35 тома Литературного наследства впервые была опубликована работа Ю. Н. Тынянова «Французские отношения Кюхельбекера». Ю Н. Тынянов ввел в научный оборот хранящееся в его рукописной коллекции «Путешествие» Кюхельбекера по Европе, где много говорится о пребывании декабриста во Франции. На основании целого ряда дополнительных источников, как русских, так и французских, исследователь воссоздал детальную картину того окружения, в котором Кюхельбекер находился во Франции. Среди парижских знакомых Кюхельбекера были такие видные деятели французской литературы и либерализма как Бенжамен Констан, В.-Ж.-Э. Жуи и М.-А. Жюльен. Особое внимание было уделено характеристике научно-литературного общества «Aténée Royal», где французские либералы выступали с лекциями. Там же весной 1821 г. Кюхельбекер читал лекции по русской литературе и русскому языку (Тынянов 1968, 295–329). Одна из этих лекций сохранилась в бумагах А. И. Тургенева и была опубликована П. С. Бей­совым в 59 томе «Литературного наследства» со вступительной статьей Б. В. Томашевского (Кюхельбекер 1954; Томашевский 1954).

В появившейся в 1955 г. двухтомной монографии М. В. Нечкиной «Движение декабристов» интересующий нас вопрос практически так и не был сдвинут с той точки, на которой остановился еще В. И. Семевский. М. В. Нечкина лишь осудила две крайние, по ее мнению тенденции, в декабристской историографии. «Было бы неправильно, – пишет исследовательница, имея в виду западноевропейскую общественно-политическую мысль, – преувеличивать значение этих идейных воздействий, чем в невероятной степени отличалась дворянско-буржуазная литература о декабристах, вообще подменявшая «западными влияниями» всю проблему генезиса декабризма и в силу своих идеалистических в методологическом отношении и космополитических по политическому существу установок не видевшая более никаких «истоков» движения декабристов. Однако наметившееся в последнее время в литературе стремление принизить, затушевать, а то и вовсе замолчать эту сторону дела надо признать глубоко неправильной тенденцией» (Нечкина I, 115–116).

Это положение, в общем не взывающее сомнения, к сожалению, осталось лишь на уровне общей декларации не подкрепленной конкретными наблюдениями. Действительно, сложный вопрос соотношения своего и чужого в идеологии декабризма не только не получил никакого решения, но даже не был поставлен в более менее корректной форме.

Несколько больше внимания влиянию идей французских либералов на декабристов уделено в книге С. С. Волка «Исторические взгляды декабристов». Однако и здесь это влияние не выделяется из общего потока европейских идей, участвовавших в формировании декабристской идеологии. Автор фактически продолжает начатую В. И. Семевским «коллекцию» цитат из декабристских текстов (Волк 1958).

Близка к интересующей нас проблеме, хотя и не касается ее непосредственно, книга Б. В. Томашевского «Пушкин и Франция», вышедшая уже после смерти автора и вобравшая в себя работы, написанные на протяжении 1930-х – 50-х гг. Характеризуя круг чтения молодого Пушкина, Б. В. Томашевский писал: «Одним из первых впечатлений Пушкина в петербургский период 1817–1819 гг. было ознакомление с произведениями передовых французских либералов. В это время только что появилась книга де Сталь «Взгляд на Французскую революцию» («Considération sur la Révolution Française»3). Эта книга произвела огромное впечатление на русских либералов, в частности на Тургеневых, которые играли большую роль в деле формирования политических убеждений Пушкина» (Томашевский 1960, 152). Идейная эволюция Пушкина в 1817–1820 гг. не только шла в русле декабристских идей, и во многом стимулировала развитие этих идей (Оксман и Пугачев 1999). Поэтому, касаясь общемировоззренческих вопросов пушкинского творчества, Б. В. Томашевский большое внимание уделяет той культурно-политической среде, в которой идеи декабристов пересекались с идеями французских либералов.

Новый этап в изучении декабристов начинается с «хрущевской оттепелью». В декабристоведение возвращаются два выдающихся ученых старшего поколения. Если Ю. Г. Оксман вернулся в буквальном смысле этого слова из сталинских лагерей, то М. К. Азадовский, после долгого перерыва, вызванного тяжелым идеологическим гнетом, снова начал писать о декабристах (Переписка 1998). Вклад, который внесли эти ученые в послевоенное декабристоведение, меряется не только тем, что ими было написано непосредственно, но и той атмосферой, которую они смогли создать в гуманитарной науке. Под их научным руководством и при их самом широком содействии в декабристоведение пришло новое поколение ученых.

Относительная либерализация советского общества на рубеже пятидесятых – шестидесятых годов способствовала тому, что нечкинская концепция декабристов как последовательных революционеров оставалась хоть и господствующей, но перестала быть единственно возможной. Снова появился интерес к либеральной стороне движения. Дворянский либерализмом начала XIX в. и декабризм как его составная часть стали предметом исследований таких ученых, как С. С. Ланда, Ю. М. Лотман, В. В. Пугачев и др. Естественно, что исследователи не могли пройти мимо соотношения французского либерализма и декабристской идеологии, и, даже не ставя эту проблему в центр своих исследований, вынуждены были так или иначе ее затрагивать. Все они исходили из верного по сути представления об отражении в политических спорах декабристов либеральных доктрин эпохи Реставрации.

В отличие от всех предшествующих историков, писавших о европейских влияниях на декабристов, за исключением А. Н. Шебунина, Ланда, Лотман и Пугачев не только выделяют французскую линию, как наиболее сильно влиявшую на русских либералов, но и в самой этой линии противопоставляют просветительские и либеральные идеи, подчеркивая при этом, что для декабристов ближе были последние. Однако если Лотман шел от идей Просвещения, в первую очередь Руссо, то Ланда и Пугачев основное внимание уделяли влиянию на декабристов французских либералов. Выводы исследователей при этом совпадали. «На фоне практических рекомендаций Бенжамена Констана, – писал Ю. М. Лотман, имея в виду декабристов, – пафос Руссо воспринимался как высокопарные мечтания, годные для юношей, но не для политиков» (Лотман 1969, 589).

В. В. Пугачев вслед за Ю. Г. Оксманом выделял в декабризме два этапа: ранний – либеральный и поздний – революционный. На раннем этапе декабристская идеология еще довольно нечетко проявляется на фоне дворянско-буржуазного либерализма, сформировавшегося в России после наполеоновских войн. Еще отсутствует принципиальное различие во взглядах декабристов, братьев Тургеневых, П. А. Вяземского, Д. В. Давыдова и др. Для всех них характерно влияние французского либерализма, в первую очередь идей Бенжамена Констана и Мадам де Сталь. «В то же время, – пишет В. В. Пугачев, – все представители буржуазно-дворянского либерализма были противниками и неограниченного суверенитета нации. В отличие от Руссо они считали, что закон превыше всего, даже выше воли нации. Наиболее четко эта мысль выражена в оде Пушкина «Вольность»» (Пугачев 1971, 20).

С. С. Ланда, анализируя петербургскую дискуссию декабристов 1820 г. о формах правления, писал: «Мы легко различаем ее либеральные контуры в определении политической системы власти» (Ланда 1975, 137). Перед тем, как сделать такой вывод, исследователь подробно остановился на отношении французских либералов к различным формам правления и на отличии их политической доктрины от радикально-демократических взглядов Руссо (Там же, 133–137).

Л. И. Вольперт в статье «А. С. Пушкин и госпожа де Сталь» касается вопроса о влиянии на декабристов книги де Сталь «Рассуждения о главных событиях Французской революции». В этом отношении она продолжает исследования Б. В. Томашевского, в которых эта проблема была лишь намечена. Вольперт показала, что интерес Пушкина к этой книге де Сталь во многом был обусловлен тем, что по выходе из Лицея молодой поэт находился под идейным влиянием Н. И. Тургенева, который «в страстной книге де Сталь видел источник вдохновения и энергии» (Вольперт 1972, 294).

Большое внимание европейскому влиянию на декабристов уделено в книге известного итальянского исследователя Ф. Вентури «Братья Поджио и движение декабристов». Ф. Вентури исходит из тезиса, что «культура декабристов принадлежит XVIII в.» (Venturi 1956, 51; 83). Поэтому особое внимание исследователь уделяет влиянию на декабристов идей французского Просвещения. В другой своей работе «Детю де Траси и либеральные революции» Вентури касается вопроса о влиянии на декабристов идей французского «идеолога» (Venturi 1981).

Русско-французским революционным связям начала XIX в. посвящены работы О. В. Орлик (Орлик 1970; Орлик 1973). Значительное место в них уделено декабристам. Исследовательница подробно останавливается на пребывании декабристов во Франции, на их знакомстве с произведениями французских политических мыслителей XVIII – начала XIX в. Следуя в целом нечкинской концепции революционности движения декабристов, О. В. Орлик, как представляется, неточно расставляет акценты, когда стремится доказать преобладающее влияние на декабристов радикально демократических идей Франции. При этом общая эволюция политических идей, как во Франции, так и в России, представляется заметно упрощенной. О. В. Орлик по сути дела оперирует всего лишь двумя понятиями: «конституционная монархия» и «республика», полагая, что в процессе эволюции одно сменяет другое.

«Изучение декабристами политических теорий и политического строя современного им Запада, – пишет исследовательница, – также способ­ствовало эволюции их взглядов от конституционно-монархических в сторону республиканских» (Орлик 1973, 68). Не говоря уже о том, что это в принципе неверно (взгляды Н. М. Муравьева, например, эволю­ционировали в обратном направлении, и это не было исключением), сами понятия «республика» и «монархия» были настолько сложны и запутаны во французской политической мысли тех лет, что необходимо в каждом конкретном случае пояснять, о чем идет речь.

Вывод, к которому приходит О. В. Орлик, мало чем отличается от приведенной выше цитаты из М. В. Нечкиной: «Передовые идеи Франции, привлекавшие в тот период особое внимание русской общественности, нашли отражение в идеологии декабристов и их единомышленников, они способствовали формированию оригинальной, взращенной на русской почве декабристской идеологии» (Там же, 86).

Несколько курьезной представляется попытка французского исследователя Мориса Колена пересмотреть традиционное представление о преобладающем влиянии Франции в формировании декабристской идеологии. «Лично мы полагаем, – пишет Колен, – что, начиная с 1780-х гг., английское и немецкое влияния приходят на смену французскому и что они лучше соответствуют декабристской чувствительности (sensibilité)» (Colin 1975, 53–54). Основой для такого, по меньшей мере, странного заявления служат, по мысли автора, два обстоятельства: во-первых, эпоха романтизма, когда литературные влияния Германии и Англии сильнее сказываются в русской поэзии, чем влияния французской литературы, во-вторых, рост антифранцузских настроений в обществе. «В напряженной атмосфере 1800-1820, – пишет Колен, – французская культурная «колонизация» была гораздо менее терпима, чем в эпоху Просвещения, она стала казаться еще более парадоксальной после поражения Франции, как своего рода ярмо, которое принималось тем ближе к сердцу, чем прочнее сохранялось в «высшем свете»» (Ibid, 61).

Что касается первого утверждения, то оно нуждается в самой тщательной проверке. Литературные влияния Германии и Англии на русский романтизм очевидны, но нельзя не учитывать при этом французский субстрат этих влияний. Поэмы Байрона нередко читались в прозаических французских переводах, а пушкинский Онегин «знал немецкую словесность по книге госпожи де Сталь». Второй довод, который приводит Колен, свидетельствует не о слабости французского влияния, а как раз об обратным. Идеи, идущие из Франции в Россию, располагаются на различных «этажах» дворянской культуры, от поверхностного подражания французской моде, до глубин мировоззренческих основ. Самые энергичные борцы с французским влиянием чаще всего оказываются людьми не просто европейски образованными, но с явным преобладанием французского элемента в образовании.

Видимо следует различать понятия французская мода и французские идеи. Если первое осуждалось многими декабристами как ненациональное явление, то второе формировало их собственную политическую культуру. Как политики, декабристы мыслят теми категориями, которые выработала французская политическая мысль XVIII – начала XIX в.

Двухсотлетие Французской революции, отмечавшееся в 1989 г., актуализировало тему «декабристы и Франция» (Итенберг, 1988, 36–43; Орлик 1988; Семенова 1989а; Эйдельман 1989; Экшут 1990 и др.). Достаточно много внимания ей уделено в книге Н. Я. Эйдельмана «Мгновенье славы настает…». Однако Эйдельман берет в основном историко-био­графичес­кий срез, показывая, как французская революция отражалась в судьбах нескольких поколений русских людей, в том числе и декабристов. Декабризм Н. Я. Эйдельман выводит из общего либерального духа, рас­про­стра­ненного по Европе Французской революцией, а декабристов трактует как русских революционеров с учетом того, что «язык 1789–1794-го очень вольно, совершенно по особому переводится в русскую речь 1812–1825» (Эйдельман 1989, 228). При этом проблема французского либерализма в узком смысле исследователем даже не затрагивается.

Несколько странное впечатление производит статья А. В. Семеновой «Д. Дидро и декабристы» (Семенова 1989б). Самое примечательное в ней, пожалуй, то, что автор ни разу не сослался ни на одно произведение Дидро. Вся статья строится лишь на подборе цитат, в которых говорится об интересе декабристов к Энциклопедии Дидро и Даламбера. Заметим, что и до появления статьи А. В. Семеновой этот интерес не составлял особого секрета.

Еще одно юбилейное издание представляет собой любопытный опыт перевода отрывков из декабристских источников на французский язык. Речь идет о книге Э. А. Павлюченко «Сыновья Вольтера в России» (Pavlioutchenko 1988). О движении декабристов в этой книге рассказывают сами декабристы. Автор удачно расположил источники согласно хронологии описываемых ими событий. При этом центральное место отведено рассуждениям декабристов о Франции. Несмотря на отрывочный характер приводимых документов, Э. А. Павлюченко трудно упрекнуть в тенденциозном подборе источников. В своей совокупности они свидетельствуют о той исключительной роли, какую французская культура сыграла в судьбе поколения, к которому принадлежали декабристы.

В монографии В. А. Федорова «Декабристы и их время» (1992) целая глава посвящена «формированию общественно-политических воззрений декабристов». Автор исходит из совершенно бесспорного тезиса: «Наибольшее влияние на декабристов оказала передовая Франция. Французская политическая мысль XVIII – начала XIX в. была наиболее разработанной и самой передовой в Европе» (Федоров 1992, 46). Однако дальше этой старинной декларации автор не идет. Он не только не показывает, как различные течения во французской политической мысли преломлялись в идеологии декабризма, но даже не выделяет французское влияние на фоне общеевропейского влияния. В этом отношении книга В. А. Федорова не содержит ничего нового, если не считать того, что автор причислил итальянца Ч. Беккарию к французским просветителям (Там же, 38).

1990-е годы практически не дали ничего нового по интересующей нас теме. Это тем более странно, что в центре внимания современных исследователей, как уже отмечалось выше, находится именно либеральная сторона декабристского движения. Между тем без уяснения характера воздействия на декабристов французской либеральной публицистики, невозможно адекватно представить не только специфику декабристского либерализма, но характер движения в целом.

Известное высказывание М. И. Муравьева-Апостола: «Именно 1812 год, а не заграничный поход создал последующее общественное движение, которое было в своей сущности не заимствованным, не европейским, а чисто русским» (Федоров 1988, 104–105) – не должно вводить в заблуждение. Своего рода психологическим комментарием к нему могут служить слова В. О. Ключевского, противопоставившего поколение екатерининских вельмож и декабристов: «Отцы были русскими, которым страстно хотелось стать французами; сыновья были по воспитанию французы, которым страстно хотелось стать русскими» (Ключевский 1989, 228).

***

Говоря о влиянии на декабристов французских идей, необходимо сделать пояснение. «Декабристы и Франция» – это не просто раздел в теме «декабристы и Европа» наряду с такими разделами, как «декабристы и Англия», «декабристы и Германия» и т. д. И дело не только в том, что влияние Франции на декабристов было несравненно шире и глубже, чем влияние других европейских стран. Само влияние здесь имеет совершенно особый характер. Если под влиянием понимать превращение чужого в свое, то в случае с Францией картина окажется совершенно иной. Французская культура для многих декабристов не была чужой. Более того, именно она для них ассоциировалась с культурой вообще. Далее мы рассмотрим случай, когда разочарование во французской культуре для Н. И. Тургенева обернулось разочарованием в культуре вообще. Французское воспитание и русское происхождение ставило декабристов между двумя мирами. Психологически они нередко ощущали себя чужими в родной среде. «Каким черным волшебством, – писал А. С. Грибоедов, – сделались мы чужие между своими!» (Грибоедов III, 117). Обратной стороной этого было осознание чужой (в данном случае французской) культуры как своей.

Первые впечатления детства многих декабристов связаны, так или иначе, с Францией. Это было не только чтение французских книг и разговоры по-французски с гувернерами, но и ощущение собственной причастности к тому, что происходило во Франции. По словам М. Ф. Орлова, его «первое политическое впечатление – падение Робеспьера» (РГБ ОР, ф. 233, карт. 39, ед. хр. 8.).

М. И. Муравьев-Апостол описывал свое детство, проведенное в среде французских эмигрантов в Гамбурге: «Пятилетний мальчик <…> был ярый роялист. Эмигранты своими рассказами о бедствиях, претерпленных королем, королевой, королевским семейством и прочими страдальцами, жертвами кровожадных террористов, его сильно смущали. Отец его садится бывало за фортепьяно и заиграет «la Marseillaise», а мальчик затопает ногами, расплачется, бежит вон из комнаты, чтоб не слушать ненавистные звуки, которые сопровождали к смерти жертв революции. Начальствующий французскими войсками в Голландии Дюмурье бежал и прибыл в Гамбург. Батюшке поручено было от нашего правительства не принимать его официальным образом в Россию, но дать уразуметь, что у нас его ждет благосклонная встреча. Чтобы успешно исполнить это поручение, батюшка угощал обедами генерала. Во время званных обедов нас – детей – приводили в гостиную, и гости вставали из-за стола. Дюмурье хотел взять за руки мальчика, чтоб его приласкать. Мальчик отскочил с негодованием и сказал: «Je déteste, monsieur, un homme qui est traître envers son roi et sa patrie!4». Можно себе представить неловкое положение дипломата при неожиданной выходке сынка своего» (Муравьев-Апостол 1922, 19–20).

Детство пятилетнего русского мальчика, будущего декабриста проходит под звуки «Марсельезы» и рассказы эмигрантов о революционном терроре. При этом ни сам М. И. Муравьев-Апостол, ни его младший брат С. И. Муравьев-Апостол, будущий организатор восстания Черниговского полка, еще не говорят по-русски, и даже не знают что такое крепостное право. Вероятно для того, чтобы детям было понятнее, кто такие крепостные крестьяне, их мать А. С. Муравьева-Апостол при возвращении на родину скажет: «в России вы найдете рабов» (Федоров 1988, 103).

Таким образом, в детском сознании выстраивается ряд, который будет в дальнейшем сложно переплетаться в сознании декабриста и порождать различные комбинации: Франция – революция – террор – роялисты – крепостное право – Россия. На входе Франция – на выходе Россия.

«Французская революция, – писал декабрист А. Е. Розен, – выгнала к нам тысячи выходцев, между ними людей весьма образованных из высших классов, но также много умных аббатов и всяких учителей. Первые из них имели влияние на высший круг нашего общества по образованию и по тонкости в общежитии; вторые – по религии и вкрадчивости в дела семейные; последние вперемежку с аббатами заняли места воспитателей и сами, убежав от революции, посеяли в русском дворянском юношестве первые семена революции» (Розен 1984, 189).

Розен говорит на первый взгляд парадоксальную вещь: французские эмигранты, среди которых иезуиты – самые непримиримые враги французской революции – в России сеют революционные идеи. Но в данном случае декабрист очень точен. Достаточно вспомнить, сколько будущих декабристов5 прошло через иезуитские учебные заведения или воспитывались дома аббатами, для того чтобы всерьез задуматься над этой проблемой. Ее детальное рассмотрение не входит в мою задачу, поэтому ограничусь лишь некоторыми общими замечаниями.

Кризис просветительской мысли в Европе привел не только к либерализации, но и к христианизации общественной мысли. Если либералы пытались переосмыслить радикально-демократические идеи просветителей, то католические мыслители их безоговорочно отрицали. Произведениями Жозефа де Местра, Шатобриана. Л. Бональда и др. католическая церковь как бы брала реванш за те удары, которые по ней наносили в XVIII в. просветители, а позже французские революционеры. Если католическая церковь стояла во главе европейской контрреволюции (Шебунин 1925), то иезуиты, при всей шаткости их официального положения, фактически возглавляли католическую реакцию в Европе.

В России идеи Просвещения ассоциировались с европеизмом как таковым и далеко не всегда получали революционное звучание. Между тем общеевропейский кризис просветительской мысли затронул и Россию. С одной стороны он проявился в выступлении «старших архаистов» (Тынянов 1968; Лотман и Успенский 1975), а с другой в попытках обрести новые европейские ориентиры. Относительный успех А. С. Шишкова и его последователей в 1800-е гг. отчасти объясняется образовавшимся «вакуумом» европеизма в русской культуре, который быстро заполнялся иезуитами, создавшими в России целую сеть учебных заведений и даже допущенных Павлом I в столицы. (Морошкин I-II, Самарин 1887, Lutteroth 1845, Tolstoy II). Вместе с тем иезуиты были сильно ограничены в проповедях собственно католических идей. Обращение православных дворян в католицизм, хотя и имело место, однако не только не поощрялось, но даже преследовалось правительством. Особенно строго за этим следили в учебных заведениях (Rouёt de Journel 1922; Ларионова 1999). Поэтому отцы-иезуиты вынуждены были делать вид, что ограничиваются лишь общеобразовательными предметами. Преподавать католицизм они были лишены легальной возможности, а преподавать православие, естественно, не хотели. В результате образование, которое получали ученики их заведений, носило подчеркнуто светский европейский характер, и многие выпускники, как, например, будущие декабристы В. Л. Давыдов или А. П. Барятинский, в религиозном отношении отличались вольномыслием. Таким образом закладывалась основа для восприятия европейских либеральных идей.

Иезуиты, как и французские эмигранты, бежавшие в Россию от революции, вместе с проклятиями в адрес революционной Франции несли с собой классическую французскую культуру. Не энциклопедисты, а французские классики XVII в., как правило, составляли основу литературных курсов в их учебных заведениях. С произведениями Вольтера, Руссо, Дидро и др. будущие декабриста знакомились в библиотеках своих отцов-вольно­думцев екатерининской поры. Все это вместе составляло прочный культурный фундамент и воспринималось не как чужое, а как свое, а негативное отношение к французской революции не только не затрагивало сферу культурного фундамента, но напротив, оборачивалось представлением, что современные французы ниже собственной культуры и не могут правильно пользоваться ее плодами. Н. И. Тургенев в 1812 г. считал, что Французская революция произошла «от искаженной образованности, от ложного просвещения» и призывал всех «вооружиться против, так сказать переродившегося народа Французского (курсив мой – В. П.)» (Тургенев II, 202).

Та боль за Францию, которую французские эмигранты несли в Россию, передавалась их воспитанникам и становилась неотъемлемой частью русской франкоязычной культуры. А. И. Герцен имел полное право сказать: «Мы так же пережили Руссо и Робеспьера, как французы» (Герцен XVII, 322; Гордон 1998).

Отголоски этой боли несомненно чувствуются и в той патриотической ненависти, которую будущие декабристы испытывали к французам во время Отечественной войны 1812 года6, и в том, как быстро произошло примирение с поверженной Францией в 1814–1815 гг.

Русский патриотизм 1812 г. нередко говорил по-французски. Одним из ярчайших свидетельств этого является французский дневник молодого русского офицера А. В. Чичерина, погибшего в Кульмском сражении. Дневник этот ценен во многих отношениях (Лотман 1994, 320–322). Для историка декабризма он просто уникален, так как в нем содержится не ретроспективный, а современный взгляд на начало кристаллизации тех идей, которые в дальнейшем составят декабристскую идеологию. Известные слова М. И. Муравьева-Апостола: «Мы были дети двенадцатого года» – в сопоставлении с дневником Чичерина приобретают особый смысл. М. И. Муравьев-Апостол вместе со своим братом С. И. Муравьевым-Апостолом, С. П. Трубецким, М. Ф. Орловым и И. Д. Якушкиным составляет ближайшее окружение Чичерина. Благодаря его дневнику мы можем слышать то, о чем они говорят в своем кругу.

Чичерин признается: «Я всегда очень любил споры. Не те, что возникают по пустякам, вызывая ссоры и досаду, но посвященные философским вопросам и способствующие размышлениям» (Чичерин 1966, 34). Одним из его оппонентов является И. Д. Якушкин. Молодые люди читают Руссо и обсуждают, должен ли человек жить в обществе или «следует удалиться от света», как считает Якушкин. Чичерин же, настроенный на высокое служение обществу, дает любопытную характеристику своему оппоненту: «Дело в том, что он молод7, но слишком рассудителен для своего возраста и настолько сумел освободить свой дух от всех принятых в обществе предрассудков, что теперь получил большую склонность к мизантропии8, а сие может сделать его совершенно бесполезным государству человеком» (Там же, 35). Опровергая Якушкина, Чичерин ссылается на общественный договор: «Если же вы говорите не о свете, но о человеческом обществе, об общественном договоре, то уже тем самым вы признаете, что человек рожден, дабы жить среди себе подобных. Ведь об этом свидетельствует его естественная склонность учиться у других, пользоваться их помощью; а когда это ему уже не будет нужно, не должен ли он сам стараться быть полезным тем, кому может?»

Якушкин не сдается и утверждает, что может «найти счастье только в деревне, делая людей (т. е. крепостных – В. П.) счастливыми». На что Чичерин находит контраргумент: «А разве другие поприща, которые перед нами открываются, ничего нам не обещают?.. Ведь каждая ступень, на которую поднимаешься, позволяет дать счастье еще одному разряду людей, каждый шаг вперед делает нас более полезными всей земле и помогает заслужить всеобщее благословение». И тут же, как бы испугавшись собственного честолюбия9, Чичерин делает важную оговорку: «Конечно, всякое величие – вещь пустая. Разумный человек, о котором вы все время твердите, не может считать разумной власть, подчинившую его государю, такому же человеку, как он сам, или генералу – тысяче разных начальников, которые выше его чином, но равны ему по человеческому праву» (Там же, 36).

Конечно, мысли молодых людей прикованы к России: «Любовь к отечеству должна заставить меня все позабыть» (Там же, 18). Но сам уровень понимания проблем своей родины определяется у Чичерина французским воспитанием. «Воспитателем его был Малерб – довольно известный в Москве преподаватель. Он обучал и декабриста М. Лунина – и Лунин впоследствии назвал Малерба в числе людей, наиболее сильно на него повлиявших…» (Лотман 1994, 320). Чичерин же не только считал Малерба своим другом, но и приводил его в качестве доказательства «того, что чужестранец может заменить родителя» (Чичерин 1966, 131).

Соотношение России и Европы в сознании девятнадцатилетнего образованного юноши строится по широко распространенной в ту эпоху антитезе варварство – цивилизация. Во время нашествия Наполеона эта антитеза оказалась перевернутой, и русская пропаганда стала называть варварами французов. Однако Россия при этом ассоциировалась не с цивилизацией, а с православием. Такое противопоставление варварство – православие придавало этой перевернутой антитезе сильный эмоциональный накал («Я дрожал, – пишет Чичерин, – при мысли о священных алтарях Кремля, оскверняемых руками варваров» (Там же, 17), но в то же время очень плохо объясняло окружающую реальность.

Чичерин, пожалуй, впервые во время военных переходов, увидел крепостную Россию во всем ее неприглядном виде: «Идеи свободы, распространившиеся по всей стране, всеобщая нищета, полное разорение одних, честолюбие других, позорное положение, до которого дошли помещики, унизительное зрелище, которое они представляют своим кресть­янам, – разве не может все это привести к тревогам и беспорядкам?..» Размышления о возможном будущем этой страны невольно порождают в сознании юного офицера неожиданные ассоциации: «Однако небо справедливо: оно ниспосылает заслуженные кары, и может быть революции столь же необходимы в жизни империй, как нравственные потрясения в жизни человека…».

Под революциями понимается, конечно, французская революция – других Чичерин просто не знал. И здесь нельзя не заметить, что мысль Чичерина опережает и его возраст, и его эпоху. Параллель с Францией свидетельствует о том, что он видел материальные причины революции. Даже Н. И. Тургенев в 1812 г., как уже отмечалось выше, объяснял Французскую революцию сугубо моральными причинами, в частности «природным непостоянством Французского народа» (Тургенев II, 202). Характерно и то, что Чичерин не желает своей родине того, что произошло во Франции: «Но да избавит нас небо от беспорядков и от восстаний, да поддержит оно божественным вдохновением государя, который неустанно стремится к благу, все разумеет и предвидит и до сих пор не отделял своего счастья от счастья народов» (Там же 47).

Верноподданнические чувства Чичерина, притом что они являются выражением почти всеобщего мнения той эпохи, имеют вполне определенные границы. Государь только тогда имеет право на проявление к нему подобных чувств, когда он выражает интересы народа.

Молодого человека мучает ностальгия, и «дым отчества» ему сладок и приятен. Но осознание непросвещенности своей страны неизбежно должно было привести Чичерина к усвоению новых европейских идей и к мыслям об их преломлении в русских условиях. В августе 1813 г. Чичерин погиб и не успел совершить той политической эволюции, которую пройдут многие из его боевых друзей. Но его дневник содержит в себе те сведения, без которых невозможно понять характера интереса будущих декабристов к идеям французского либерализма.

Если в Наполеоне раньше видели только прямое порождение Французской революции, и победа над ним как бы сама собой означала прекращение этой революции и возвращение к старому режиму10, то теперь все оказалось гораздо сложнее.

На следствии Пестель показывал: «Возвращение Бурбонского Дома на французский престол и соображения мои в последствии о сем произшествии могу я назвать епохою в моих политических мнениях, понятиях и образе мыслей: ибо начал разсуждать что большая часть Коренных Постановлений введенных Революциею были при Ресторации Монархии сохранены и за благия Вещи признаны, между тем как все возставали против Революции и я сам всегда против нее восставал» (ВД IV, 90).

Пестель как всегда высказывается очень определенно. Реставрация действительно подействовала «революционно» на русскую молодежь. Пожалуй, самым удивительным было сочетание старой монархии и новой политической реальности. Н. И. Тургенев записал в дневнике 25 февраля 1815 г.: «Александр утвердил <…> свободу Франции <…> прежде <…> нежели он возвратил ей Бурбонов. Сии вступили в следствие сего на Французскую землю, уже очищенные от всех желаний и позывов деспотисма, бышаго, так сказать, наследственным достоянием их праотцев». В то же время Тургенев на причины революции смотрит совершенно иначе, чем в 1812 г.: «Народ может взбунтоваться не от брошюр, а от долговременного угнетения, которое он чувствует сильнее, нежели доводы писателей» (Тургенев II, 283).

Таким образом, в 1814–1815 гг. в центре внимания мыслящей части русской молодежи находятся два круга вопросов: почему возвращение Бурбонов не привело к возвращению старого режима и чем французский опыт может быть полезен России?

Пока Вестрис и мадам Гардоль плясали в Grand Opéra Комаринского, Н. И. Тургенев, наблюдая жизнь русского офицерства в Париже, писал: «Теперь Французы в восхищении от наших офицеров. Теперь возвратится в Россию много таких Русских, кот[орые] видели, что без рабства может существовать гражданский порядок и могут процветать царства. Что можно сделать умными распоряжениями и постановлениями!» (Там же, 253).

Было бы крайне упрощенным полагать, что речь идет лишь о заимствовании некоторых новых идей. На глазах менялась вся система европейского мышления. «Настоящий переворот в Европе, – писал Тургенев, – переменил весьма, весьма многое. Многия даже книги, в коих рассуждения были справедливы, сделались теперь негодными или ложными. Многия истины политические, даже финансовые, были истинами до 1812 года, сим переворотом опровергнуты. Даже многия аксиомы, основанныя на истории, ничего теперь не доказывают. Какой конец увенчает теперь такия важныя произшествия! В течение сих двух годов сделано столь много хорошего и истреблено столь много дурного, что совершенно неудачной развязки даже и ожидать нельзя» (Там же, 244).

Тургенев пишет о Европе, а думает о России. В его представлении Россия должна вместе с Европой шагнуть в этот мир новых идей и новой политической реальности.

Точно также думали и многие будущие декабристы. М. С. Лунин, по словам И. Оже, «был в Париже в 1814 году и воспользовался этим, чтобы изучить социальное положение или, лучше сказать, организацию Франции, сравнительно с Россией. В то время, как другие наслаждались Парижскою жизнью, он изучал ее, стараясь все понять и отдать себе отчет в том, что зовется цивилизацией. Внимание его равно привлекали как лица, стоявшие во главе правления, так и низшие управляемые народы» (Оже 1877, 521).

Мир зарождающихся либеральных идей для будущих декабристов был новым, но не был чужим. А. А. Бестужев, по его словам, «пристрастился к чтению Публицистов, Французских и Английских до того, что речи в палате депутатов и house of commons занимали <его> как Француза или Англичанина» (ВД I, 430).

Для декабристов либеральные идеи были неотделимы от порождающей их либеральной среды. Во Франции либерализм был порожден поиском третьего пути между революцией и абсолютизмом. Французские либералы стремились в новых условиях установить то равновесие между монархией и потребностями нации, которое не удалось сохранить в 1792 г. Тогда это оказалось невозможным в силу целого ряда причин, проанализированных Мадам де Сталь в ее знаменитой книге (Staёl I, 308–322). Теперь ситуация была принципиально иной. Империя покончила и с абсолютизмом и с якобинцами. Третье сословие, как это требовал в 1789 г. аббат Сийес, из ничего превратившись в нечто, стало прочной основой формирования среднего слоя, консолидирующего нацию. На этой почве нетрудно было выработать идеологию нового гражданского общества, основанного на соблюдении прав отдельного человека.

В России же все было наоборот: не среда должна была породить либеральные идеи, а идеи должны были создать соответствующую среду. Именно этому были посвящены первые годы декабристского движения. Но еще до того, как был образован Союз Благоденствия, Н. И. Тургенев обратил внимание на странность подобного рода трансформации. В письме к брату С. И. Тургеневу от 1 февраля 1817 г. он писал: «Я давно уже заметил, что Россия идет к просвещению совсем не тем путем, каким достигли до него другие народы. У нас все как-то навыворот. Я помню, что в пансионе рисовальщик Катрин начинал всегда картины рамками, после коих принимался уж за самую картину: вот ход всего в России» (Тургенев 1936, 211).

Предложенный Тургеневым образ очень точен. В рамки европейского либерализма декабристы пытались вписать картину русской жизни. О том, как это происходило и к чему это привело, и пойдет речь в предлагаемой читателю книге.

Сразу оговорюсь, что не ставлю целью исчерпать весь круг вопросов, связанных с проблемой «декабристы и французский либерализм». Эта тема практически неисчерпаема, так как идеи французских либералов не образуют в декабристской идеологии поверхностного, легко «снимаемого» пласта, они пронизывают всю ткань декабристского мышления, начиная от первого, еще неясного, зарождения идей и кончая понятийным аппаратом. Практически во всех декабристских попытках решения российских проблем отчетливо слышится французский акцент, особенно это касается Н. И. Тургенева, о котором А. И. Герцен, человек в равной степени компетентный как в вопросах декабризма, так и французского либерализма, писал: «Образ мыслей г. Тургенева, напоминающий тонкий либерализм министерства Деказа и Мартиньяка, к несчастью не позволяет верно понять положение вещей в России» (Герцен VI, 477).

Верно или неверно Тургенев и другие декабристы понимали положение дел в России, не столь уж важно. Любая попытка, так или иначе, ответить на этот вопрос приводит к постановке нового вопроса: а насколько верно положение дел в России понимает тот, кто дает тот или иной ответ. Важно другое: как в самом понимании российских проблем сказывался «французский» опыт декабристов и как на восприятии ими французских идей влияли российские проблемы.

Речь пойдет о некоторых наиболее показательных в этом отношении моментах: на зарождении декабристской идеологии в контексте распространения либеральных идей в послевоенной Франции, на польском вопросе, в котором сложно переплелись либеральные и патриотические идеи, на представлениях декабристов об английском государственном строе, мифологизированном французскими мыслителями XVIII – начала XIX в., и, наконец, на соотношении в программных документах позднего декабризма якобинских и либеральных идей.

***

Все тексты цитируются с сохранением особенностей орфографии и пунктуации. Курсивы и подчеркивания, за исключением специально оговоренных случаев, принадлежат источнику. Цитаты из французских авторов приводятся в русском переводе, цитаты из русских авторов – на языке оригинала.



Считаю приятным долгом сердечно поблагодарить Б. Ф. Егорова, О. И. Киянскую, С. А. Мезина, Н. А. Троицкого, Д. М. Фельдмана, А. В. Чу­динова, взявших на себя труд прочитать рукопись этой книги и поделиться со мной своими ценными замечаниями.

1 Не проводя специального библиографического поиска, назову лишь работы, лежащие, как говорится, на поверхности. Источники: Воспоминания 1999; Муравьев 1999; Муравьев 2001; Соколова 2000; Тургенев 2001; монографии: Киянская 1997; Киянская в печати; Невелев 1997; Одесский и Фельдман 1997; Оксман и Пугачев 1999; Эйдельман 2001; сборники: Декабристы 1995; 14 декабря 1825 I–III Империя и либералы 2001; статьи: Андреева 1998; Боленко и Самовер 2001; Епанчин 2000; Епанчин 2001; Калашников 2001; Киянская 1997а; Киянская 2001; Киянская 2001а; Леонтьев 2001; Марасинова 2001; Потапова 2001; Рогов 1997; Эдельман 1997; Эдельман 1997а; диссертации: Ильин 1996; Эрлих 2001.

2 «Особо А. Н. Шебунин выделяет «Общество соединенных славян» – самую демократическую часть тайного общества, менее всего выражавшую классовые интересы дворянства» (Рогинский и Равдин 1994, 50). Это общество исследователь никак не связывал с влиянием французской общественно-политической мысли. Значительно позже Ю. Г. Оксман показал, что «славяне» находились под влиянием многотомного труда Сильвена Марешаля «Путешествие Пифагора», переведенного на русский язык в начале XIX в. (Оксман 1954, 474–515).

3 Б. В. Томашевский неточно приводит название книги де Сталь «Considérations sur les pricinpaux événemens de la Révolutiоn française» (Рассуждения о главных событиях Французской революции).

4 Я ненавижу, милостивый государь, человека, который изменил своему королю и своей родине (фр.).

5 В разное время в разных иезуитских заведениях в России учились С. Г. Волконский, В. Л. Давыдов М. Ф. Орлов – в пансионе у аббата Д. Ш. Николя в Петербурге, А. П. Барятинский, В. М. Голицын, Н. Н. Оржицкий П. Н. Свистунов, – в Петербургском иезуитском пансионе, А. С. Гангеблов, А. О. Корнилович – в Одесском благородном пансионе у аббата Николя, М. Д. Лаппа – в могилевском иезуитском пансионе.

6 Ненависть к французам в 1812 стала неотъемлемой частью русского патриотизма. Франция и Россия воспринимались как два контрастных мира. Наиболее ярко из будущих декабристов это выразил В. И. Штейнгейль: «Тут сражались, с одной стороны, гордость, самонадеянность, коварство, злоба, ухищрение, алчность и вероломство; с другой же – религия, любовь к Отечество, верность к монарху, человеколюбие, бескорыстие и справедливость. Се истинное ратоборство добродетели с пороком – неба с адом!» (Штейнгейль I, 65–66).

7 Якушкину и Чичерину в 1812 г. было по 19 лет.

8 Ср. у Пушкина: «Меланхолический Якушкин».

9 Незадолго до этого спора Чичерин признался: «Уже в 14 лет я перестал мечтать о том, чтобы стать государем; теперь я страшусь высокой власти» (Чичерин 1966, 20). Ср. с дневниковой записью Н. И. Тургенева от 21 июля 1818 г.: «Ни за что теперь не хочу быть Г[осу]дарем» (Тургенев III, 143).

10 С. Г. Волконский вспоминал, что молодые офицеры в то время еще «не понимали, что к отечеству любовь не в одной военной славе, а должна бы иметь целью поставить Россию в гражданственности на уровень с Европой и содействовать к перерождению ее сходно с великими истинами, высказанными в начале французской революции, но без увлечения ввергнувших Францию в бездну безначалий» (Волконский 1991, 98).



Достарыңызбен бөлісу:


©kzref.org 2017
әкімшілігінің қараңыз

    Басты бет