Испанский язык XVI xvii вв. И испанское языковое сознание: взаимосвязь и взаимодействие



жүктеу 0.63 Mb.
бет3/4
Дата02.04.2019
өлшемі0.63 Mb.
түріДиссертация
1   2   3   4

Третий раздел включает две главы и посвящен описанию морфологии частей речи (корпуса частей речи и их грамматических категорий) с позиций профессионального языкового сознания XVI–XVII вв., а также в современном научном освещении.

Корпус частей речи в работах испанских авторов рассматривается в целом в соответствии со взглядами их греко-латинских предшественников, насчитывавших восемь их разновидностей, согласно «Александрийской» классификации: имя, местоимение, глагол, наречие, причастие, союз, предлог и междометие.

Испанские грамматисты не дают объяснения классификационным принципам своих типологий, ограничиваясь лишь ссылками на классическую (по преимуществу латинскую) традицию; однако, как показывает сравнительный анализ, суть, которую вкладывает каждый из них в понимание частей речи, может быть разной (о чем будет сказано ниже). Общее представление о девяти частях речи, сделанное на основе вышеперечисленных грамматик, выглядит следующим образом:


  • Имя обозначает вещи и идеи и имеет категории рода, числа и падежа;

  • Артикль является «морфемой», указывающей на род и падеж (в зависимости от автора) имени, к которому относится;

  • Местоимение служит для замены имени;

  • Глагол обозначает действие или его переживание (pasión), имеет категории лица и времени;

  • Причастие сочетает в себе признаки имени (падеж, род, число) и глагола (время и способность сочетаться с дополнениями);

  • Предлог употребляется в препозиции к имени и указывает на его падеж;

  • Союз соединяет предложения или части речи;

  • Наречие употребляется с глаголом, дополняя его значение;

  • Междометие выражает состояние души.

Сравнение всех классификаций, представленных в грамматических трудах XVI–XVII вв., позволяет сделать вывод о том, что в них нашли свое отражение глубинные трансформации, затрагивавшие формальные и смысловые характеристики самых категориально и семантически «нагруженных» частей речи – имени существительного и глагола, а также местоимения, наречия и союза.

Категории глагола и существительного продолжали осмысляться далее согласно объективному развитию человеческой мысли. Различие в количественном составе классификаций и типологическом обозначении конкретных категориальных разновидностей имени (шесть у Небрихи и в среднем три у его последователей) свидетельствует о большей или меньшей степени приверженности традициям греко-латинской школы, сочетавшей логико-семантический и морфологический критерии. Их дальнейшее сокращение в среднем до трех (род, число, падеж) говорит о выделении более абстрактных категорий, характеризующих существительное.

Понимание рода как самой яркой в плане своей естественной соотнесенности (у существительного по своему содержанию она была бинарной) категории обнаружило тенденцию к упрощению из-за слишком большой «нагруженности» дополнительными морфологическими элементами. Единодушное мнение авторы высказывают по отношению к среднему роду, проявляющемуся при помощи артикля lo у прилагательного.

Прилагательные не обнаружили вариативности в представлении своих грамматических категорий. В грамматиках того времени нашло отражение только становление форм их сравнительной и превосходной степени.

На протяжении XVI столетия выкристаллизовалась семантика определенного артикля, в котором языковое сознание обрело средство референциальной идентификации имени существительного, трансформировав изначально пространственную указательную семантику через виртуальный дейксис и анафору в апелляцию к существующей реальности, противопоставленной виртуальной сущности. XVI в. фиксирует начальную фазу процесса, когда артикль воспринимался лишь как морфологически нагруженный элемент. Субстантивирующую роль артикля (с инфинитивом) фиксируют Небриха, Корреас и иностранные грамматисты (Алессандри, Шарпентье, Франчозини).

Выделение идеи о некоей неизвестной говорящим сущности посредством еще одной разновидности детерминатива (названного впоследствии неопределенным артиклем) уже широко применялось на практике, однако время его научного осмысления в XVI в. еще не пришло. Скорее всего неопределенный артикль воспринимался как неопределенное местоимение (именно так трактует его Корреас) – интерес Небрихи к тому, есть ли у uno форма множественного числа, говорит о том, что грамматист, видимо, уже различал uno/una и unos/unas как морфологически разные сущности.

С точки зрения профессионального описания XVI–XVII вв. местоимения демонстрируют относительное постоянство: на протяжении более чем ста лет их классификация обозначена достаточно устойчиво (личные, притяжательные, относительные и указательные). Корреас первым приводит примеры неопределенных местоимений (хотя и неполный их состав), а относительные распределяет сообразно с антецедентом (первым вводит в обиход этот термин).

Самое активное языковое творчество фиксируется в сфере отрицательных местоимений, а самый многочисленный состав – в сфере их неопределенной разновидности. Разночтения в частеречной типологии неопределенных местоимений свидетельствуют о становлении их системы.

Сфера глагола продемонстрировала наибольшее количество структурных и семантических изменений, обусловленных расширением представления о семантике, характеризации и референциальной отнесенности действия (весьма показателен факт отнесения Энкарнасьоном (1624) глаголов ser/estar к существительным исходя из их семантики). В XVI в. коллективное языковое сознание обратилось к поиску новых более экспрессивных модальных и аспектуальных форм, которые по-прежнему отталкивались бы от идеи связи с настоящим.

В работах XVI – XVII вв. семантическая сущность глагола (способного выражать как активное действие, так и пассивное переживание) сводилась к выделению данных двух ипостасей: грамматисты того времени четко представляли себе, что испанский глагол не имеет однозначной синтетической формы, закрепленной за пассивным залогом, однако не «видели» еще пассива состояния (pasiva de estado).

Большинство из авторов не претендует на полное изложение теории глагольных времен: опираясь на латинских классиков, они чаще всего сопоставляют кастильские временные формы с латинскими, добавляя (каждый на свое усмотрение) те или иные времена в парадигму индикатива или субхунтива. Диего де Энкарнасьон выделяется из общего ряда благодаря попытке теоретического осмысления времен не только исходя из их названий, но и на основе отношения обозначаемых ими действий к моменту речи. Корреас первым характеризует различие между относительными и абсолютными временами.

Современные ученые фиксируют, что происходило дальнейшее эволюционирование глагола haber в сторону десемантизации и закрепление за ним вспомогательной функции, хотя он еще не потерял своего посессивного значения. Факт ввода в обиход конструкции с глаголом haber знаменовал собой явление нового порядка: данная структура стала первой составной временной формой, за которой вскоре последовали другие ее временные вариации. Образование аналитических временных форм, по сути, отразило потребность языкового сознания в грамматическом выражении аспекта действия.

Поскольку составные формы (haber + причастие прошедшего времени) никак не укладывались в латинскую модель, авторы первых грамматик посчитали нужным рассматривать их в отдельном разделе как глагольные обороты, одновременно констатируя, что форма-субститут сохраняет то же значение, что и форма-оригинал. В то время такая «уловка» отражала естественное положение вещей, при котором латинский язык продолжал быть непререкаемым авторитетом, а составные новообразования исключались из глагольной системы в силу несоответствия латинским эталонам. В данном случае именно старый традиционный менталитет в профессиональной сфере не давал возможности сделать шаг вперед в их осмыслении как временных форм испанского глагола, несмотря на то что все чаще и чаще грамматически рассогласовывавшееся с дополнением причастие уже давно «сигнализировало» об этом. Именно эта независимость его формы и дала Небрихе возможность уже в свое время назвать его «неопределенным причастным именем» и рассматривать его как отдельную часть речи.

К середине XVII столетия в грамматической мысли полностью утвердилась семантико-синтаксическая концепция наклонения, согласно которой все модальные разновидности были объединены под общим названием «subjuntivo». Однако в сфере сослагательного модуса происходит значительная семантико-синтаксическая реорганизация (исключившая из индикатива форму на –ra и сослагательную форму будущего времени).

Самое большое формальное разнообразие демонстрирует семантика ирреальности, закрепленная как за сослагательным наклонением как передающим сугубо субъективные референции, так и за кондиционалом, причем ее доминанты приходятся на выражение вероятности/возможности и желательности действия.

В области глагольной семантики последовательно развивалось и различение признака постоянный/непостоянный на примере глаголов ser/estar, которое стало знаковым для испанского языкового сознания, уделявшего признаку постоянства/переменчивости большое значение.

Несмотря на то что наречие устойчиво интерпретировалось во всех грамматиках как глагольный модификатор, формальные показатели отнесенности слов к данной части речи еще не были выработаны полностью, что явилось следствием исторического пути кастильского языка. Различное типологическое наполнение классификаций свидетельствует об активных процессах образования некоторых разновидностей наречий и наречных выражений в то время (обновление вопросительной и отрицательной разновидности наречной системы за счет романских новообразований). Налицо эволюция графического написания наречий (-mente начало осмысляться как морфема, а не отдельное слово).

При описании предлогов авторы допускали вариативность их падежной парадигмы, свидетельствующую о еще не устоявшемся управлении существительного и глагола.

Несмотря на то, что корпус союзов остается практически одним и тем же, различные семантические классификации набора союзов явились непосредственным отражением еще не завершенного процесса их оформления и закрепления за конкретными типами сложного предложения, оттачивавшего формы выражения умозаключений и сложных суждений.

Оценивая языковые явления XVI–XVII вв. с позиций современного лингвистического знания, можно зафиксировать следующие процессы, происходящие в языковом сознании носителей испанского языка:

1. Эволюционная специфика испанского языкового сознания8, выразившаяся в потребности выделять признак одушевленности в объекте (прямом дополнении) при помощи предлога а, помимо этого проявляется в феномене leísmo/loísmo/laísmo, а также в новых формах nada/nadie и algo/alguien.

2. Испанское языковое сознание не отказалось от среднего рода, который продолжал бытовать в виде абстрактной идеи у артикля, местоимения и частично у прилагательного. Его предназначение заключалось в обслуживании семантики абстракции, «оторванной» от реальной предметности существительного и мыслимой самостоятельно.

3. Варьирование местоименных форм, наблюдавшееся в тот период, можно объяснить потребностями коллективного языкового сознания, нуждавшегося в формальном заполнении семантических лакун новыми элементами (как, например, в случае с quien и quienes, alguien и nadie, nada и nunca), в указании на ставший для него приоритетным признак одушевленности/неодушевленности (явление «leísmo, laísmo, loísmo»), в дальнейшем развитии системы социального дейксиса (vos – vuestra merced) и в уточнении степени неопределенноличности/безличности («se + глагол», «uno + глагол», «hombre/omne/ome + глагол»), или же имевшей место в ту эпоху референциальной нечеткостью или синонимичностью некоторых форм (este и esse; aqueste/ este и aquesse/esse).

4. Можно выделить основные семантические сферы, в рамках которых в то время прецизировалась идея действия: аспектуальность, условность, будущность, ирреальность, неопределенноличность, постоянство/непостоянство признака. Практически все они (за исключением последней) подтверждают универсальную тенденцию развития человеческого мышления, выразившуюся в стремлении к совершенствованию форм мысли. Последняя демонстрирует национальный способ представления признаковой реальности.

5. Развитие отрицательной и неопределенной разновидностей местоимения, а также отрицательных и вопросительных наречий свидетельствует о том, что пространственно-временная и качественная характеризация действия, а также система личных, притяжательных, указательных и относительных местоимений уже устоялись. Оттачивание форм эксплицирования самой «размытой» семантики (отрицания и неопределенности объективной действительности) происходит на более поздних этапах эволюции языкового сознания.


Четвертый раздел включает пять глав и посвящен исследованию синтаксиса словосочетания и предложения, представленного в трудах грамматистов XVI–XVII вв., а также в современном научном освещении; рассмотрению стилистических тенденций эпохи, представляющих испанское литературное языковое сознание XVI–XVII вв.; рассмотрению способов выражения некоторых языковых и грамматических категорий в кастильском языке классического периода; описанию последствий арабского влияния на испанское языковое сознание.

Синтаксис (как часть грамматики) и риторика (стилистика) как руководство по искусству построения фразы были разобщены в профессиональном языковом сознании Испании Золотого века. Практически отсутствующее в кастильских грамматиках XVI в. описание синтаксиса испанского языка объясняется, с одной стороны, влиянием французских и итальянских авторов, которые, будучи самыми цитируемыми в Европе, не обращали должного внимания этой сфере, а с другой – позицией самих испанских авторов, в большинстве своем относивших к грамматике орфографию и морфологию. Синтаксис понимался как функциональный акт языка, усвоенный по рождению, в отличие от стиля как формы выражения идей.

В том виде, в котором он был представлен в грамматиках, синтаксис являл собой не более чем выхолощенный остов, предназначенный для схематичного усвоения (синтаксические описания в основном сводятся в исследуемых работах к изучению глагольного и именного управления (régimen), а также правилам согласования по роду, числу и падежу у различных частей речи (concordancia)). Его живая реализация была прерогативой риторик, весьма преуспевших в деле перфекционизма, и детально развивших теорию кастильской фразы в стилистическом аспекте (известно, что в XVI в. в общей сложности 30 работ по риторике, не считая 15 трудов, посвященных искусству проповеди и пяти – эпистолярному жанру, было написано испаноязычными авторами). Подобное раздвоение языковой «личности» логично укладывалось в идеологические рамки Испании XVI в., явившей Европе, несмотря на теоретическую скудость в вопросах синтаксиса, испанскую литературу во всем ее великолепии.

Синтаксис испанского языка Золотого периода невозможно изучать в отрыве от стилистических тенденций эпохи. Сравнение нормативных языковых явлений и контрастирующих им стилистических новаций своего времени позволяет оценить степень несоответствия последних норме для того, чтобы увидеть направление дальнейшего развития языковой системы, поскольку стилистическое творчество зачастую приводит к зарождению новой синтаксической тенденции, приобретающей впоследствии статус нормы.

Синтаксическая (а следовательно, и риторическая) нормативная идеология XVI в. зиждется на вере в природную естественность двусоставной уравновешенной фразы и провозглашает своим стилистическим лозунгом принцип «естественность и избирательность средств» («naturalidad y selección») вместо общепринятого до того (в XV в.) принципа «латинизация и маньеризм выражения («cultismo y afectación»).

В первой половине XVI столетия заметной фигурой в области разрабатывания стиля кастильской фразы и изложения его принципов является Хуан де Вальдес, который провозглашает присущую народной речи естественность без искусственной манерности: краткость, ясность, простота и легкость речи без тяжеловесных излишеств, – вот его основные критерии определения хорошего литературного вкуса.

Гораздо большее влияние на умы того времени оказали изданные труды Кристобаля де Вильялона («Scholástico», примерно 1538 г.), Педро Мехии («Silva de varia lección», 1542), Алехо Венегаса («Agonía del tránsito de la muerte», 1543) и Амбросио де Моралеса («Discurso sobre la lengua castellana», 1546), в которых они сравнивают кастильский с классическими языками и признают его не менее достойным для того, чтобы обсуждать на нем самые сложные темы и излагать высокие материи (materias grandes).

Качественно новый период в идеологии литературного стиля наступает во второй половине XVI в. – с 1555 по 1585 гг., – тогда намечается новое направление в рамках общепризнанного движения испаноязычной мысли, объясняемое исключительным религиозным влиянием. Мистическая литература сознательно выходит из-под влияния принципов куртуазного стиля и предлагает свою собственную манеру изложения, характеризующуюся аскетической простотой и доходчивостью (el estilo de clara sencillez).

Однако и он перестанет быть образцовым к концу столетия, уступив дорогу новым веяниям: согласно периодизации Р. Менендеса Пидаля, – с 1585 по 1617 гг., – в поэзии опять намечается возврат к маньеризму и стилистическим излишествам, но национальная литературная норма уже ориентируется на лучшие стилистические авторитеты.

В прозаической литературе к концу XVI столетия по-прежнему явно доминирующим остается естественный стиль, максимально копирующий общеупотребительные обороты, самыми яркими представителями которого являются такие авторы, как Матео Алеман («Guzmán de Alfarache», 1599) и великий Сервантес.

В первой трети XVII столетия возвращается мода на стилистическую вычурность и пышность, что, впрочем, характерно не только для Испании, но и для всей Европы: эта эпоха продемонстрировала слияние воедино всех литературных и идеологических тенденций, отдельно проявлявшихся в течение предыдущего века, в рамках одержавшего победу направления барокко, культивировавшего совершенство формы и изысканность фразы.

Новый стиль обозначил собой поворот не только в литературной мысли, но и в общем направлении коллективной ментальности, который обозначил возврат к духовным позициям позднего Средневековья. Новая творческая генерация представила вниманию читателей капитальные прозаические и поэтические труды. Свои главные произведения пишут Лопе де Вега, Франсиско де Кеведо, Тирсо де Молина, Кальдерон, Луис де Гонгора и другие авторы.

Высокопарность и напыщенность (culteranismo) соседствуют с концептизмом (conceptista) и являются основными стлистическими направляющими в литературе. Во главу угла ставится эстетическое восприятие действительности, и этой цели подчиняются все языковые средства: латинизмы практикуются для того, чтобы избежать повседневной обыденности и придать высказыванию выскую изысканность и изящество; синтаксис изобилует латинизированными структурами и конструкциями из древнегреческого (опущение артикля, абсолютный аблатив, инфинитив с аккузативом, греческий аккузатив, аккузатив отношения и т.п.). Излюбленным приемом является транспозиция элементов словосочетания (так называемый гипербатон), принявшая практически гипертрофированные формы у Гонгоры. Строй его фразы приобретает неоправданно усложненные формы за счет многочисленных предложений, входящих в его состав, и становится доступным для очень узкого круга избранных. Несмотря на то что стиль Гонгоры являл собою необоснованную крайность, он тем не менее нашел живой отклик в литературном творчестве того периода и приветствовался многими поэтами.

Неясность смысла и намеренная завуалированность формы стали главным принципом всего барочного литературного творчества. Однако их основным инструментарием по-прежнему оставался морфосинтаксический строй кастильского языка, призванный, по мнению как культеранистов, так и концептистов в большей или меньшей степени имитировать классическую латинскую фразу, и если культеранисты придали этой фразе слишком изощренные формы, то концептисты, наоборот, добивались классической органичности в ее внешнем виде.

Примечательно, что если термин «культеранист» («culterano») появился сразу же, как только обозначилось это выходящее за рамки общепринятой стилистики направление, то слово «концептист» не было знакомо языковому сознанию того времени (оно будет зафиксировано в словарях XIX в.), что уже говорит само за себя: данное течение воспринималось как нечто обыденное и привычное, а потому не требовавшее особого названия. Несмотря на идеологическое расхождение двух течений, их практика обнаруживает сходство в выборе средств и частые интерференции у самых разных авторов.

Вторая треть XVII в. прошла под знаком творчества Бальтасара Грасиана (1601–1658), провозгласившего искусство (но не маньеризм) главным принципом создания литературного произведения и советовавшего избегать стилистической экстравагантности. Можно констатировать, что в то время синтаксис был в наименьшей степени затронут какими-либо изменениями в угоду стилистической моде.

Все вышеперечисленные теории стиля кастильского литературного языка XVI–XVII вв. в целом пользуются одним и тем же синтаксическим инструментарием, помогавшим выстраивать традиционные или же архаичные структуры в угоду стилистической моде конкретной эпохи. Знаковые фигуры того периода, каковыми были поэты и прозаики, – несмотря на явные различия своих теоретические предпосылок, – стали главными выразителями и теоретиками стилистической идеологии и законодателями строя фразы в литературе.

При этом обращает на себя внимание еще один факт: часто расцениваемые современными исследователями как нововведения ненормативные конструкции классического периода оказываются «хорошо забытыми», знакомыми еще в XV в. структурами, вышедшими впоследствии из употребления. По большей части все эти отклонения от нормативного употребления являют стилистические особенности каждого автора, оцениваемого с позиций современного языкового сознания, в то время как следует оценивать их с позиций их современников. Недаром Рамон Менендес Пидаль, характеризуя стиль Антонио де Гевары как самый вычурный и надуманный (artificioso), говорит тем не менее что это типичный стиль определенного социального круга (придворных), воспринявшего через литературу традицию, берущую начало еще у Цицерона и нашедшую в столь присущем испанскому языку красноречии благоприятную почву.

Согласно весьма распространенному в наши дни мнению, Гевара злоупотребляет риторическими приемами в речи, однако его современники находили это вполне естественным и, более того, привлекательным: его роман «Marco Aurelio Reloj de Príncipes» (1529) стал самой читаемой книгой после Библии и был переведен в 1531 г. на французский, в 1532 г. – на английский, а затем и на другие европейские языки. Письменный и разговорный стиль Гевары полностью отвечали духу своего времени, возводившему в абсолют все придворные формы речи и царившему в Испании всю первую половину XVI в.

К XVI в. все стилистические возможности кастильского синтаксиса, выражавшиеся в построении фразы, уже были полностью развиты; если бы это было не так, языковое сознание устами того же Вальдеса не смогло бы осознать равновеличия своего лингвистического достоинства в сравнении с классическими языками. При помощи средств кастильского синтаксиса можно было уже не только выразить все (здесь уместно вспомнить слова Педро Мехии, в 1542 г. сетовавшего о том, что испанцы до сих пор не решаются выражать любое суждение о самых тонких материях на своем родном языке, как, например, итальянцы), но даже больше – оформить новые (и, надо отметить, довольно высокие) стилистические запросы испаноязычного лингвокультурного сообщества, иначе Небриха не смог бы перечислить в синтаксическом разделе своей кастильской Грамматики так называемые фигуры, украшавшие или же засорявшие как ненужный балласт речь, и констатировать их бесчисленное множество, ограничившись только лишь (!) 55 самыми распространенными.

Таким образом, в первую очередь своим быстрым, если не сказать стремительным достижением высшей ступени развития кастильский синтаксис обязан доставшемуся от латыни богатому риторическому наследству. Веками практиковавшаяся традиция сделала свое дело, одарив кастильский синтаксис той же пластичностью формы, способной удовлетворить самый изысканный вкус и любую творческую потребность. Прекрасно владея синтаксическими приемами родной речи, испанские авторы благодаря знанию высокой классической (латинской и древнегреческой) поэзии и прозы сумели довести до совершенства искусство трансформации кастильской фразы и представить ее во всем великолепии.

Рассмотрение испанских классических текстов с позиций строго научного синтаксиса позволяет констатировать, что какого-либо семантически нагруженного понятия «синтаксис классического периода» в филологической литературе не существует, ибо оно высвечивает только временные рамки в исследовании языка.

Отечественная лингвистика по данной теме представлена такими именами, как Г.В. Степанов, Ю.С. Степанов, Е.М. Вольф, Р.А. Будагов, Н.Д. Арутюнова, И.А. Короленко, О.К. Васильева-Шведе, А.В. Супрун, Ю.А. Рылов, Г.Ф. Лепесская, К.В. Ламина, Е.В. Литвиненко, Н.Н. Корбозерова, Е.Б. Передерий, О.М. Мунгалова, Н.Н. Маслюченко и др., в чьих работах систематизирован богатейший теоретический материал, охватывающий самые разнообразные вопросы исторического и современного испанского синтаксиса как на уровне предложения, так и на уровне словосочетания.

Признанными авторитетами в этой области среди современных испаноязычных филологов являются V. Delmonte, I. Bosque, J.M. Lope Blanch, J.L. Girón Alconchel, F.J. Herrero Ruiz de Loizaga, M. Rueda Rueda, I. Andrés Suarez, R. Eberenz, L. Carreter, P. Carbonero Cano, G. Rojo, E. Rodríguez Sousa, T. Jiménez Juliá, A. López García, C. Rojas Nieto, J.L. Román del Cerro, J. Antonio Martínez, A. Narbona Jiménez, T. Echenique Elizondo, C. Folgar, A. Yllera, J.L. Rivarola, Concepción Company, H. Urrutia Cárdenas, M. Álvarez, E. Ridruejo и др.

Исследование синтаксиса испанского словосочетания и предложения в литературных произведениях Золотого периода позволяет сделать вывод о том, что литературная практика дала мощнейший импульс развитию в языке синтаксической сочетаемости частей речи: слово начало более ярко проявлять свои функциональные и сочетательные свойства, демонстрируя новые возможности передачи смысла.

Так, например, кастильское существительное на уровне синтагмы продемонстрировало новую грань своей сочетательной возможности, допуская употребление при себе другого субстантива в функции приложения: литераторы XVII в. (среди них особенно выделяется Кеведо) использовали эту матрицу для своей синтаксической эквилибристики (acrobacias sintácticas), как называет подобные случаи употребления Р. Лапеса: voces sirenas, juez mercadería, truxeron toros leones/ para hércules caballeros, la dama duende. В данном случае модель, служившая ранее образованию единого смысла, явилась лазейкой для синтаксической новации, наделяющей кастильское существительное способностью передавать качественную характеризацию субъекта, не прибегая к деривационным средствам.

Кроме того, в системе имени наблюдается трансформация в позиционировании качественного прилагательного по отношению к определяемому слову: испанский язык классического периода, в отличие от вульгарной латыни, теоретически уже допускал как пре-, так и постпозицию атрибутивного качественного прилагательного, которая, однако, полностью зависела от литературных вкусов конкретной эпохи и синтаксических факторов. Использование прилагательного-эпитета в препозиции по отношению к существительному (los verdes y deleitosos prados, el fresco viento, el blanco lirio) было характерно для литературных текстов и имело яркую экспрессивную окрашенность.

В текстах той эпохи отмечаются так называемые адвербиализованные прилагательные primero, pronto, claro (habla claro), прилагательные, формирующие наречные выражения (a derecho – según justicia, a menudo, a salvo, de seguro, en vano), прилагательные в абсолютных конструкциях, унаследованных из латыни как отголоски абсолютного аблатива.

Иную семантическую разновидность представляло собой прилагательное в функции обстоятельственного дополнения (adjetivo complementario circunstancial) глагола, относящееся к подлежащему, прямому или косвенному дополнению и предназначенное для конкретизации причинных, темпоральных и предельных характеристик действия. В данном случае его связь с глаголом выглядит не столь явной, как у предикативного атрибута, однако демонстрируемая им смысловая гамма столь же разнообразна.

Широкие сочетательные возможности продемонстрировал определенный артикль: его употребление начинает распространяться и на такие части речи, как вопросительные местоимения и наречия. Продолжает редко встречаться в литературных текстах первой половины XVI в. и архаичная синтагма «артикль + притяжательное местоимение», ранее необходимая испанскому языковому сознанию для того, чтобы подчеркнуть эмоциональность (por seguir al mi Jasón9, возвеличивание (aquel suave estruendo del su gracioso nadar10), обозначить канцеляризм (como la mi merced fuese), передать речевой оборот (a la mi fe), выдержать разговорный стиль («¿es possible que tengo en mis braços al mi caro amigo, al mi buen vezino Sancho Pança11). Исчезновение этой формулы в испанском языке во второй половине XVI столетия представляет собой загадку. Специалисты до сих пор не могут ответить на два вопроса: «Случайно ли французский и испанский отказались, а итальянский, каталанский и португальский сохранили такие формулы?» и «Чем объясняется этот факт – структурными различиями языков или различной психологией, характером и стилем жизни конкретного языкового сообщества?»12

Имеет свои особенности и использование артикля с прилагательными и причастиями: помимо основной функции презентатора конкретного имени, он может иметь и другое предназначение, зависящее от семантико-синтаксического окружения.

Употребление артикля с инфинитивами в значении глагольного имени (el morir) является общероманской тенденцией; однако испанский язык пошел дальше, распространив ее в XVI в. на придаточные вопросительные косвенной речи, а затем и на сложноподчиненные субстантивные, продемонстрировав, таким образом, новую чисто испанскую традицию соотносить с субстантивом сложные единства все более явной глагольной природы, превзойдя итальянский и повторив путь греческого языка.

Более того, испанское языковое сознание использовало элемент lo в качестве презентатора абстрагированного качества или свойства, получившего развитие в XIII–XV вв. (lo alto). К XVI столетию консолидировалось употребление с качественными прилагательными и причастиями для передачи абстрактного квалитатива; в ту же эпоху наблюдается его дальнейшее распространение на семантику образа действия за счет создания новой структуры с предлогом a, а также вовлечение в его сферу стилистического (экспрессивного) смысла; в XVII в. элемент lo распространяет свое влияние на существительные, и тогда же появляется самая необычная конструкция, сочетающая показатель среднего рода lo с согласованным с субстантивом в роде и числе адъективом (lo hermosas), в которой признак представлен как некая абстракция, в то же время согласованная с родовой и численной природой его обладателя.

В структуре глагольной системы отмечается, прежде всего, практически завершенная к середине XVII в. грамматикализация перифразы «haber + причастие прошедшего времени» и ее разграничение с конструкцией «ser + причастие прошедшего времени». Глагол haber окончательно закрепил за собой функции вспомогательного при образовании составных временных форм, в то время как глагол ser (ранее использовавшийся для тех же целей с непереходными и возвратными глаголами) стал обслуживать исключительно пассив и значительно уменьшил свое употребление в перфективных конструкциях в классический период: если у Сервантеса, Эспинеля и Лопе де Веги оно еще изредка встречается как разговорный вариант, то большинство историографов и литераторов XVII в. (Монкада, Солис, Кеведо) используют при образовании этого времени в качестве вспомогательного исключительно глагол haber. Благодаря такому функциональному разграничению стало возможным появление обоих вспомогательных глаголов в составных пассивных формах (ha sido cantado, había sido cantado), а также окончательное их размежевание при выражении пассивного залога.

Феномен существования в классическом кастильском языке большого количества перифрастических конструкций является свидетельством еще одной его особенности, заключающейся в широкой сочетаемости испанского глагола, о которой в свое время писал Амадо Алонсо (1951). Примеры глагольной сочетаемости, по его словам, являют сугубо испанскую специфику внутренней формы языка, выражающуюся в свободе и разнообразии синтаксических сочетаний кастильского, не знающего границ в референциальной креативности этой части речи. Данная особенность напрямую связана с семасиологической природой этих единиц, допустившей на протяжении истории некие трансформации и высветившей в результате неожиданно новые значения. В частности, перифразы с глаголами движения демонстрируют гениальную, по словам Алонсо, тенденцию испанского языка представлять события, действия и состояния в их внутреннем развитии.

Не все, что заключено в содержании подобных структур, подчиняется, по мнению ученого, логике и коммуникативному заданию, – в значительной степени на нем лежит отпечаток национальной психологии и эмоциональности, игры фантазии, направляемой коллективным национальным менталитетом (у Алонсо – «стилем лингвистического сообщества»).

Испанский ученый обращает внимание читателей на качественную перемену, произошедшую в восприятии причастия на рубеже Средневековья и Возрождения, когда на смену его в основном пассивному характеру, унаследованному из латыни, пришло выражение адъективного содержания, «повернувшее» общий смысл его конструкций в активное русло.

Появление субстантивированного инфинитива в арсенале частеречных средств испанского языка тоже не случайно – он не может служить заменителем отглагольного существительного, поскольку языковое сознание носителей стало различать таким образом динамическую (el trabajar hace el valer, el holgar descaer) и статическую (el trabajo) природу концептуальной сущности. Корреас, упоминая о способности испанского инфинитива сочетаться с артиклем, говорит об элегантности такого выражения: «Xuntamos articulo a los infinitivos con eleganzia...»13 Во все эпохи неопределенная форма глагола, имевшая при себе именной актуализатор, представляла собой особый случай, фиксируемый сознанием говорящих как нечто, не укладывающееся в традиционные рамки и требующее неординарного осмысления.

Изучение сложносочиненных и сложноподчиненных разновидностей испанского предложения позволяет констатировать, что на рубеже XV–XVI столетий в испанском уже существовали 24 разновидности сложного предложения (с сочинительной и подчинительной связью). Кастильский насчитывал к тому времени 18 типов сложноподчиненных предложений (sujetivas, agentes de pasiva, predicativas, objetivas, prepositivas, adnominales, adjetivas explicativas, adjetivas especificativas, temporales, modales, comparativas, consecutivas, causales, finales, condicionales, concesivas, locativas, de complemento indirecto), которые представляли собой свернутые логические суждения, и шесть (regentes, copulativas, adversativas, disyuntivas, distributivas, ilativas)14 видов сложносочиненных, которые свидетельствуют о том, что к началу XVI в. семантико-синтаксическое структурирование кастильского предложения достигло своего предела. С точки зрения логического анализа испанское сложное предложение продемонстрировало развитую способность коллективного языкового сознания выражать все известные типы умозаключений и сложных суждений, охватывающие все оттенки смысла. Семантическая компрессия представляла собой способ дальнейшего развития презентации сложных суждений и умозаключений.

При изучении грамматического строя кастильского языка классического периода нельзя не учитывать и весьма значительное в предыдущие эпохи влияние арабского менталитета, которое может объяснить некоторые, кажущиеся на первый взгляд непонятными факты общероманской истории, наиболее репрезентативно представленные на примере судьбы общероманского неопределенно-личного компонента hombre/omne/ome в кастильском языке (hombre dice в испанском/on dit во французском).

В специальной литературе высказываются два предположения касательно его исчезновения в испанском. Согласно первому из них (M. Moliner, Ch. Brown, S. Kärde, F. Carrasco, A. Ricós Vidal), одной из причин ее выхода из употребления была сильная стилистическая «привязанность», акцентированная вполне определенной социолектной маркированностью, не отвечавшей правилам хорошего тона.

В соответствии со второй версией (А. Galmés de Fuentes), данная испанская словоформа, употреблявшаяся и в местоименном значении, сохраняла тем не менее в большей степени свой субстантивный смысл, чему способствовало знание арабских соответствий слова «hombre» и что явно прослеживается во всех переведенных с арабского языка кастильских текстах. По мнению А. Гальмеса де Фуэнтеса, именно естественная тенденция арабского языка избегать любой неопределенности при детерминации агенса в конечном счете воспрепятствовала дальнейшей фонетической и смысловой трансформации в кастильском словоформы hombre/omne/ome (что произошло раньше во французском) в XIII в.



Достарыңызбен бөлісу:
1   2   3   4


©kzref.org 2017
әкімшілігінің қараңыз

    Басты бет