Книга первая Глава первая Этапной дорогой «Я ещё буду жить, а не прозябать». А. Радищев 1



жүктеу 3.59 Mb.
бет7/12
Дата02.04.2019
өлшемі3.59 Mb.
түріКнига
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   12
Глава шестая

Город на Ангаре

«Иркутск может равняться с лучшими российскими

торговыми городами и превосходить многие из них».

А. Радищев

1

В этом городе ждали Радищева с нарастающим интересом. Генерал-губернатор Иван Алферьевич Пиль, несколько месяцев назад уведомленный графом Воронцовым о приезде Радищева, готовился к встрече столь необычного петербургского гостя, которому оказывали внимание высокопоставленные лица и который следовал в ссылку как государственный преступник.



Положение генерал-губернатора Пиля было, как он сам назвал, «щекотливым». Пиль уже знал из секретного донесения, что постигло Алябьева в Тобольске, и тем не менее, сам должен был любезно встретить Радищева, как просил его об этом граф Воронцов. Генерал-губернатор взвесил всё, что могло постигнуть его в худшем случае. Портить хорошие отношения с Воронцовым он не хотел. Граф сделал ему очень многое раньше по службе, он мог быть полезен ему и в будущем. Пиль думал извлечь из этого пользу для себя. Его воображению рисовались заманчивые картины. Он видел себя в Санкт-Петербурге. За годы службы ему порядочно надоел и прискучил этот сибирский город. У него — расчётливого человека — были свои планы.

Генерал-губернатор охотно исполнял всё, что его просили сделать из Санкт-Петербурга. В случае, если дело повернулось бы по-иному, он имел под рукой веские доводы — письма Воронцова. Он хранил эти письма, как тяжёлый камень за пазухой. Пиль был прекрасно осведомлён и о другом: о дворцовых интригах. Он знал, что Екатерина II недолюбливала Воронцова и искала подходящего случая избавиться от неприятного ей вельможи. Пиль всегда мог сказать, что он не волен был ослушаться президента коммерц-коллегии и просто-напросто был введён в заблуждение его настойчивой перепиской, покровительствующим тоном его обильных писем.

Генерал-губернатор принимал и бережно хранил прибывающие экстрапочтой на имя Радищева ящики с книгами, физическими и химическими приборами, денежные переводы. Ничто не могло стеснять его в этих маленьких услугах графу Воронцову, не обременяющих ни тяжестью, ни ответственностью за их последствия. Тем более, что Пиль был лично обязан графу Воронцову, ещё будучи на службе в Риге. Тот защитил его однажды перед императрицей, сделав ревизию в губернии и найдя при этом серьёзные недостатки в его работе.

Сейчас генерал-губернатор любезно переписывался с графом Воронцовым. Он был рад удачно подвернувшемуся случаю услужить и тем доказать своё расположение к Воронцову.

Ещё в декабре, когда Радищев только подъезжал к Тобольску, Пиль вежливо отписывал графу Воронцову, что Александр Николаевич «ещё не приехал, да и никакого слуху об этом нету». По приезде же или по получении известия о Радищеве, он обещал ставить в известность об этом его сиятельство.

Найденный тон в письмах нравился самодовольному Пилю. Он не заискивал перед графом, но показывай свою любезность. Пусть даже письмо случайно и попадёт не адресату, кроме светской вежливости и услужливости, других выводов из содержания его никто не сделает… Более того, письма ни к чему не обязывали. Он и по долгу службы своей мог отписать графу об этом. Письма скорее обязывали графа Воронцова. Этот влиятельный сановник при дворе мог оказаться ему полезен. Он знал, граф Воронцов не посмеет отказать ему в просьбе, после его услуг, оказанных Радищеву.

Иван Алферьевич Пиль незамедлительно послал в Тобольск нарочных курьеров с пакетами Воронцова на имя Радищева. Карта сама шла ему в руки, счастливая карта! Ускакавшие в Тобольск курьеры возвратились в Иркутск с мартовской оттепелью и привезли весть, что, как только установятся летние дороги, Радищев тронется в путь.

А почта Радищеву из Санкт-Петербурга шла и шла. Воронцов использовал каждый удобный случай, чтобы проявить о нём непрестанную заботу. Не было просьбы Радищева, высказанной в письмах, которую Воронцов не удовлетворил бы.

В тот год в Санкт-Петербурге был Голиков, «отправляющий в Иркутске мореходную компанию и торговлю». Александр Романович не преминул использовать его, чтобы оказать помощь Радищеву. С приказчиками Голикова он выслал в адрес генерал-губернатора Пиля четыре места с барометрами, термометрами и другими физическими приборами.

К посылке прилагалось письмо. Иван Алферьевич читал его со счастливой улыбкой на заплывшем, широкоскулом лице. Слова Воронцова подкупали, заманивали, и хотя в письме не было высказано никаких обещаний, он видел их между строк. От удовольствия и заблиставших надежд у генерал-губернатора чуть тряслись руки, и убористые строчки письма прыгали перед глазами.

«Покорно прошу сделать мне одолжение, — читал Пиль, — приказать их доставить Александру Николаевичу в жилище его, чем меня обязать соизволите…»

И Пиль перечитывал последние слова, которые так искал и хотел услышать много раньше от графа Воронцова.

— «Обязать соизволите», — повторял он уже вслух и довольно потирал руки.

Тут же Иван Алферьевич писал ответ Воронцову, полный готовности сделать всё возможное, что от него зависит. Александр Романович просил наладить связь Радищева с его родителями, дать возможность сноситься с ними и позволить по человеколюбию направлять их письма адресату.

Какие пустяки! Можно ли оспаривать и не согласиться с этим? Пиль с готовностью делал всё, о чём просил его Воронцов. И курьеры иркутского генерал-губернатора вновь скакали навстречу Радищеву. Они оповещали Пиля о месте следования Александра Николаевича, и он спешил сообщить об этом в Санкт-Петербург. Выводя каллиграфически крупным размашистым почерком каждую букву, Иван Алферьевич писал:

«Имею честь донесть, курьер мне объявил, что господина Радищева объехал от Иркутска с небольшим в двухстах верстах, почему он на сих днях и ожидается сюда. По приезде же его, в каком положении будет здоровие его и как он примет намерение отправиться в определённое ему место, обстоятельно вашему сиятельству донести не оставлю…»

Письмо было написано, законвертовано, а генерал-губернатору всё ещё хотелось выказать что-либо угодное графу Воронцову. Заложив руки за спину, он размеренно прохаживался по комнате, распахнув полы длинного, гродетурового, зелёного оттенка, халата. Иван Алферьевич Пиль даже дома любил носить на халате знаки отличия, подчёркивающие его заслуги.

Генерал-губернатор остановился против окна. Сквозь облетевшие в небольшом палисаднике молодые лиственницы, рябину с рясными кистями ягод хорошо была видна городская улица. По деревянному тротуару бодро шагал человек высокого роста, помахивая картузом в руке. Простой тёплый кафтан плотно облегал его крепкую, атлетически сложённую фигуру. Чувствовалось, что этот человек любил простор. Он держал себя здесь вольно, как все мужественные мореходцы, привыкшие к штормам и бурям, к каждодневным опасностям в своей смелой жизни.

Он внимательно посматривал по сторонам, и, кажется, от зоркого взгляда его ничего не ускользало.

— Гордый и знатный мореходец, — проговорил вполголоса Пиль, придерживаясь руками за широкие отвороты халата, отделанные темнозелёным бархатом, — независимый человек с железным характером…

Это был мореплаватель Григорий Шелехов. Глядя на него из окна, Иван Алферьевич вспомнил о рескрипте Екатерины II, полученном из столицы накануне. Пиль окликнул камердинера и попросил его немедля позвать к себе Григория Шелехова.

Иван Алферьевич прилёг на сафьяновый пуховик, поправил на голове белый колпак с яркопунцовым рубчиком. Он набил трубку табаком и закурил, поджидая Шелехова. Генерал-губернатор поощрял все начинания сибирского аргонавта. Дела мореходной компании и торговли, которую умело развернул неукротимый купец, до самозабвения преданный тому, что он делал, обещали Ивану Алферьевичу личные выгоды и похвалы, которые он мог заслужить от государыни.

Он не вникал и глубоко не задумывался над тем, что сулило смелое предприятие Шелехова отечеству, а интересовался более тем, что оно могло принести ему. Покровительствуя Шелехову, генерал-губернатор думал, о том, в какой степени успехи мореходца возвысят его, наместника далёкого края, пекущегося столь рачительно о делах государственной важности, в глазах императрицы.

Шелехов, частенько бывавший в губернаторском доме, появился в дверях вслед за камердинером, не успевшим оповестить Ивана Алферьевича о его приходе.

— Ваше превосходительство, звали меня? — вместо приветствия, спросил Григорий Шелехов сильным и звучным голосом, быстро входя в комнату Пиля.

— Садись, Григорий Иванович, — указал рукой Пиль на кресло, не приподнявшись с пуховика и подчёркивая этим пропасть, какая лежала между ним и простолюдином, каким был Шелехов. Генерал-губернатор держал большую трубку с янтарным мундштуком. На коленях его лежал красный шёлковый платок и табакерка с изображением греческого мудреца.

Григорий Шелехов привык видеть генерал-губернатора и встречаться с ним в домашней обстановке и нисколько не удивился его внешне холодному приёму. Таков был по натуре этот наместник Сибири. Шелехов давно раскусил его и догадался, что больше всего интересовало Пиля в успехах его предприятия, и делал вид, что верит в искреннее желание генерал-губернатора помочь ему в начатом деле.

Не награды из рук Екатерины мечтал получить Шелехов, не возвышения себе искал он, направляясь к далёким Алеутским островам. Границы государства российского, отодвинутые к берегам Нового Света, хотел увидеть он. Ради такой благородной цели можно было отдать годы жизни на изучение мореходных книг и географии, мужественно переносить все тяжёлые труды землепроходца, пускающегося в далёкий и неизведанный путь.

Что могли значить на этом большом пути какие-то корыстные стремления одного человека, думающего лишь о себе, а не о возвеличении родного отечества? Шелехов понимал это, и для него важнее всего было то, чтобы генерал-губернатор поднимал перед Екатериной вопросы, кровно затрагивающие его интересы, умножающие славу отечества.

— Эрик Лаксман, судя по письму, задержится в Санкт-Петербурге, — сказал Пиль.

Шелехов знал, что Эрик Лаксман добивался в столице разрешения послать новую экспедицию к берегам Тихого океана. Он был другом Григория Ивановича. После того, как в руках Эрика Лаксмана очутилась карта Японии, оба они заговорили об экспедиции, предвидя, сколь важно будет для России иметь на Востоке выход к морю, которого она не имела. Заветной мечтой их стало завязать сношения с Японией, исследовать тихоокеанские окраины Сибири. Поводом к этому служили уже установившиеся сношения Иркутска с Америкой, начатые успешно мореходной компанией Шелехова и Голикова. Пиль поддержал их и написал в Санкт-Петербург пространное письмо, в котором изложил план Лаксмана и Шелехова об экспедиции в Японию. Теперь Эрик Лаксман, живя в столице, добивался разрешения Екатерины на поездку в Японию.

— Очень важно, ваше превосходительство, ускорить сие дело, — сказал Шелехов.

— Знаю, — отозвался генерал-губернатор.

Пиль не отличался независимостью своих суждений и в таких случаях всегда говорил:

— Как государыня прикажет… Бумагу послать в Санкт-Петербург можно…

Вспомнив о полученном рескрипте Екатерины, в котором уже предписывалось попытаться завести сношения с Востоком и склонить кого-либо из лучших иркутских купцов отправиться вместе с экспедицией, он осторожно спросил:

— А кого, Григорий Иванович, послать бы можно было в экспедицию из купцов наших?

— Торговля весьма разумный повод, — ответил Шелехов, — подумать надо. Плавание в Японию важно не коммерциею, а добрососедскими отношениями России со страною, которую мы ещё не знаем, но которую уже прибирают к рукам купцы аглицкие, купцы генуэзские, купцы французские…

Пиль несколько раз крякнул, удивляясь тому, сколь светел ум Шелехова, умеющего прозорливо видеть события, представляющие государственный интерес. Иван Алферьевич всегда с удовольствием выслушивал мнение Шелехова то по одному, то по другому вопросу, а потом, в тиши своего кабинета, сочинял очередные бумаги в столицу, предлагая на рассмотрение то одно, то другое предприятие, выгодное отечеству, связанное с его процветанием.

Генерал-губернатор переспросил Шелехова и ещё раз удостоверился, сколь важно то, о чём говорит мореходец.

— Ударить по рукам их надобно, — запальчиво проговорил Пиль.

— Надобно, — согласился Шелехов, — и чем раньше, тем лучше, — и спросил: — Что нового слышно на Кяхте?

— Вонифантьев и Нагель на днях возвращаются оттуда, поведают о делах, тогда и сказать можно будет о торге с Китаем…

— В Аляске торгуем, с Китаем торговать будем, завязать бы ещё узел российским купцам с Тибетом, — мечтательно и горячо сказал Шелехов.

 — Ишь ты куда хватил! От твоей мечты дух захватывает, — довольно хмыкнул генерал-губернатор. — Дать бы тебе орлиные крылья, со всем миром торговать зачал бы.

Шелехов встал, выпрямился.

 — С торговлей-то дух русский всюду просачивался бы, славу государству умножал. Это-о куда важнее, ваше превосходительство, нежели наша купецкая коммерция…

— Во-от ты ка-а-кой! — протянул генерал-губернатор.

Пиль рассмеялся, оскалив жёлтые зубы, и присел на пуховике.

«Надобно преданно служить государыне, — подумал он, — чтобы грудь украсили новые награды, надобно делать лишь то, что нравится ей и поднимает её величие перед монархами других государств».

— Экспедицию в Японию непременно пошлём, Григорий Иванович, — генерал-губернатор сощурил хитренькие глаза, — Лаксману и тебе возглавлять её поручу. Дело сие важное и отменное…

Пиль подумал и спросил уже о другом:

— Иван Ларионович долгонько задержится в Санкт-Петербурге?

Шелехов последнее письмо от Голикова получил с приказчиком Бочаровым, который привёз в адрес Пиля ящики Радищева от графа Воронцова.

— Не ведаю точно, — ответил Григорий Иванович и в свою очередь поинтересовался: что слышно о Радищеве?

— Курьеры обскакали его в Черемхове. Послезавтра ждать надобно, — неохотно сказал Пиль.

Шелехов наслышался о Радищеве от приказчика Голикова самых невероятных слухов и сейчас осторожно спросил у генерал-губернатора:

— Сказывают, опасными мыслями заражён, в немилость попал, верно ли?

— Дыма без огня не бывает, — слукавил Пиль, — приедет, увидим…

— Кстати говоря, ваше превосходительство, — осторожно сказал Шелехов, — ежели и заражён, то здравыми… Российские купцы знавали его по службе в коммерц-коллегии. Умно дела вёл, с государственною выгодою. Отзываются как о рачительном чиновнике…

— Под начальством графа Воронцова служил, — сказал неопределённо Пиль. Он явно воздерживался давать какую-либо личную оценку Радищеву из опасения, как бы потом его слова не обернулись против него же.

Генерал-губернатор отложил в сторону трубку, протёр янтарный мундштук платком и встал с пуховика. Шелехов знал: это означало, что на сегодня их беседа окончена. Григорий Иванович поклонился и торопливо вышел от Пиля.

Иван Алферьевич позвал камердинера и, когда тот просунулся в двери, сказал:

— Мундир мне и коляску к подъезду…

Ему следовало срочно отправить графу Воронцову письмо, уведомляющее о приезде в Иркутск Александра Радищева.

2

К полудню ещё издали замаячила колокольня Вознесенского монастыря, потом забелели его каменные стены. Как все обители, этот монастырь был обнесён высокой стеной с башнями по углам. За ней поднимались каменные и деревянные церквушки. К монастырю почти вплотную примыкало селение. До Иркутска оставалось четыре версты.



Четыре версты! Осенняя подмёрзшая дорога была настолько тряской, что приходилось останавливаться и отдыхать. Дети, Елизавета Васильевна, слуги чувствовали себя разбитыми и уставшими за длинную дорогу. В Вознесенском монастыре была сделана последняя остановка.

Елизавета Васильевна, Настасья и Дуняша вместе с детьми прошли к часовенке монастыря. Радищев со Степаном прогуливались вдоль глухой монастырской стены, наблюдая за жизнью, что кипела вокруг обители.

Кругом сновали монахи и монашки с восковыми лицами, в чёрном одеянии. Реже важно проходил поп в подряснике, с широким ремённым поясом, сильно перетягивающим его талию. Из-под шапки торчали распущенные волосы, на латунной цепочке болтался медный крест.

Поблизости с монастырём находился питейный дом. Около него было людно и шумно. Проходивший поп косо поглядывал на толпившийся люд. Там среди мирских зипунов чернела монашья одежда.

От питейного дома отошёл бородатый мужичок в рваном полушубке. Он, пошатываясь, подбежал к попу, скинул с головы шапку и подобострастно склонился.

— Батюшка, благослови и прости окаянного, не устоял, согрешила душа…

— Бог простит тебя…

Поп осенил его высоко вскинутыми перстами. Мужичок на лету схватил руку и, припадая губами, ослюнявил её.

Поп прошёл дальше, к воротам монастыря. Мужичок сначала крестился ему вслед, потом той же рукой почесал затылок и сдвинул шапку на лоб. Он постоял ещё несколько минут в раздумье посредине улицы, оглянулся по сторонам и опять засеменил спотыкающейся походкой к питейному дому.

— Эх, была не была-а, pa-аз живём…

— Видать, с горя грешит, — заметил Степан.

— И в горе, и в радости простой люд одинаков, — сказал Радищев. — Где ему утешенье искать? До бога далеко, а питейный дом тут как тут.

— Вы всегда такой, Александр Николаич, — махнул рукой Степан. — На жизнь по-учёному взираете…

Экипажи тронулись дальше. Тяжелы были последние сотни вёрст до Иркутска, но на душе Радищева было покойнее, чем сейчас, когда за дымящейся рекой, на горе, стали видны колокольни десятка церквей, городские башни, постройки, парусники, стоявшие у причалов.

Как-то примет изгнанника этот сибирский город и его правители? После того, что случилось в Тобольске, Александр Николаевич избегал гостеприимных встреч в пути. Радищев боялся неприятности, не желал навлечь на себя и других гнев императрицы.

В Иркутске жили люди, которые были знакомы ему по Санкт-Петербургу. Среди них находились коллежский советник Андрей Сидорович Михайлов, исполняющий должность иркутского вице-губернатора, Алексей Сибиряков, служивший некогда прапорщиком в столице и частенько захаживавший к нему. Теперь он был именитым иркутским купцом.

Встреча со знакомыми больше всего волновала и беспокоила Радищева. Как-то они примут его, дружелюбно ли отнесутся к его участи?

Вот он какой — далёкий Иркутск! Город весь окружён горами, уходящими вдаль голубыми гривами. Дремучий лес подступал к Иркутску со всех сторон. Он словно сжимал его в своих объятиях. Город издали не производил столь большого впечатления, как Тобольск, Томск или Красноярск. Радищеву даже показалось местоположение Иркутска некрасивым. Этому впечатлению содействовало тягостное состояние, охватившее его в последние часы пути.

Но Ангара, опоясывающая город с двух сторон, была красива своей стремительностью. Ещё в пути ему много рассказывали про эту своенравную реку. Будто бы замерзает она не так, как все реки России; лёд образуется не сверху, а на дне, потом всплывает и сковывает ненадолго её быстрые воды. Ангара не любит ледяного покрова. Замерзая в декабре, она в начале марта с шумом сбрасывает лёд, чтобы своими чистыми, аквамаринового цвета водами отражать, как в зеркале, такое же чистое, голубое и высокое небо.

Ещё возле Нижнеудинска путников прихватил снег, лица обожгли холодные и пронизывающие ветры. Здесь, близ Иркутска, было намного теплее. Стояли на редкость тихие погожие дни, с крепкими ночными заморозками. Осень запоздала прийти сюда. Лес на горах не успел ещё потерять свой осенний наряд и, казалось, был объят багряным пламенем.

Александр Николаевич старался рассеять свои мысли о предстоящей встрече. Парома на Ангарской переправе не пришлось ждать: он был на этом берегу.

Все вышли из экипажей на паром посмотреть на город, на стремительную реку. Елизавета Васильевна восхищалась необычной прозрачностью ангарской воды, позволяющей на большой глубине различать камни.

Паромщик, стоя у рулевого весла, с гордостью сказал:

— Вода, что божья слеза, — чиста! Брось-ка, барин, алтын и погляди, как монета пойдёт ко дну. Красива-а!

Александр Николаевич подошёл к перилам, где стояла Рубановская с детьми, и бросил монету. Поблёскивая, она, относимая быстриной, медленно опускалась на дно и была отчётливо видна, пока не коснулась каменистого ложа реки. Степану захотелось попробовать на вкус ангарской воды. Он зачерпнул деревянным черпаком воду.

— Хороша-а! Схожа с ключевою…

Радищев задумался о реке. Непокорность Ангары поражала. Богатырскую силу таила река. Неисчислимая энергия её могла служить полезному делу, будь на её берегах заводы. И Радищеву верилось, что со временем сломленная волей человека река отдаст свою силу. Иркутск станет богатейшим портом этого огромнейшего края.

На берегу, где приставал паром и был взвоз, красовалась каменная соборная церковь со старинной колокольней итальянской архитектуры. Правее её, выше по течению реки, из-за стен Кремлёвской крепости, как сторож, выглядывала небольшая Спасская церквушка, а от неё уже начинались базарные и жилые строения, уходившие в глубь города.

Левее, на взлобье, в устье Иды, впадающей в Ангару, величаво возвышался Девичий монастырь. В его сторону от взвоза были построены береговые укрепления — обрубы, частью уже разрушенные водой. Возле них стояли рыбацкие лодки, дощаники, парусники и первый гальот, выстроенный в Иркутске для хождения по Байкальскому морю.

Прямо от взвоза начиналась Заморская улица, пересекающая весь город. Она шла до палисада, где поднимались главы Крестовской церкви. Здесь была Заморская застава, и отсюда начиналась дорога к Байкалу.

Запыхавшиеся лошади остановились перед огромными триумфальными воротами. Радищев невольно взглянул на красивое сооружение и подумал, что оно возведено в честь какого-нибудь важного события в жизни этого обширнейшего сибирского края. На арке была сделана надпись:

Красою твоих хвалёных дел, Иркутска пользу умножая, Наполни радости предел, Императрице подражая.

Радищев прочитал стихотворный панегирик и усмехнулся. Позднее он узнал, что триумфальные ворота были поставлены в честь правителя этого города. Через них въезжал генерал-губернатор Пиль, получивший назначение наместника Иркутской губернии. Горожане устроили пышную встречу новому правителю, и при его въезде грянул пушечный салют иркутского гарнизона, выкатившего пушки на плац-парадную площадь возле кафедрального собора.

Миновав триумфальные ворота, экипажи Радищева въехали на Заморскую улицу и покатились по мостовой притихшего города. Окна домов закрывались тяжёлыми ставнями. Во дворах с цепей спускали злых собак, оглашающих лаем пустые улицы и городские площади.

Александр Николаевич повторил про себя:

…Наполни радости предел, Императрице подражая…

«Было бы чему подражать», — подумал он.

Сопровождающий офицер, посланный навстречу Радищеву Пилем, сдерживая коня, ехал поодаль от экипажей, указывая дорогу. Разбитые колёса прогромыхали мимо архиерейского дома и выехали к каменному гостиному двору. Здесь было совсем глухо. Доносились удары колокола. Это на колокольне Спасской церкви отбивали удары боевые часы. Вскоре экипажи остановились возле ворот городской управы. В ограде её был небольшой домик. В нём и предложено было остановиться Радищеву.

3

Несколько дней Александр Николаевич не появлялся в городе. В дороге, когда необходимо было поддерживать бодрый дух в своих путниках, он крепился, а в Иркутске сразу занемог. Елизавета Васильевна решилась навестить иркутского генерал-губернатора одна.



Ей казалось, что представился самый удобный случай в связи с болезнью Александра Николаевича самой встретиться с генерал-губернатором и поговорить с ним о своём несчастном друге.

«В самом деле, — рассуждала она, — визит мой и разговор вполне естественны. Никто не упрекнёт меня ни в чём, когда узнают, почему пришла я, а не явился в присутствие Радищев».

Рубановская много думала об этом визите к генерал-губернатору. Она не хотела признаться самой себе, что одна мысль о посещении наместника края вселяла в неё непонятный трепет и волнение, которые Елизавета Васильевна ещё никогда не испытывала в своей жизни.

Рубановская внушала себе, что для посещения у неё был законный повод — письмо графа Воронцова, лично адресованное госпоже Пиль. Елизавета Васильевна решила, что лучше всего встретиться с генерал-губернатором в домашней обстановке, где можно переговорить обо всём более подробно, чем в стенах губернского правления. Она не ошиблась в своих расчётах.



Достарыңызбен бөлісу:
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   12


©kzref.org 2017
әкімшілігінің қараңыз

    Басты бет