Книга первая. Nature morte. Строй произведения и литература Н. Гоголя 17 Введение. Что такое nature morte



жүктеу 7.75 Mb.
бет11/55
Дата02.04.2019
өлшемі7.75 Mb.
түріКнига
1   ...   7   8   9   10   11   12   13   14   ...   55

134

2. КОРОБА/КОРОБКИ И СФЕРЫ/АТМОСФЕРЫ



кусственные, игровые». Персонаж - это малая куча свойств, короб лишь придает ей единственно возможную форму. Но коробка или куб, шкатулки, прямоугольные ящики - все это варианты локусной геометрии, сориентированной «по месту». Кубо-футуристическое описание потока сознания сенатора Аблеухова в «Петербурге» явно инспирировано гоголевской метафизикой пространства-матрешки. Управленческая «мозговая» паранойя сенатора обрушивается на мир всей мощью. В пространственном центре романа -куб, правильный кубо-кристалл, на зеркальных ребрах которого и развертывается весь роман, или то, что Белый называет часто «мозговой игрой». Куб в кубе: империя-куб, город-куб, дом-куб, квартира-куб, комната-куб, карета-куб и, наконец, самое главное - «череп-мозг-куб» (сенаторская голова). Взрыв головы - переход из мнимой кубо-геометрии имперской власти в другое, неопределенное пространство, роящееся в абсолютной пустоте.

И вот еще один важный аспект: regressio in uteris156. Пожалуй, никто кроме С. Эйзенштейна не обратил внимания на одну важную особенность гоголевского конструирования пространства, определяемую комплексом Mutterleibe. Принцип возврата в материнскую утробу является фундаментальным основанием генезиса человеческих форм психического. Другими словами, мифологические образцы складчатости пространства определяются в мощнейшем влечении к материнскому лону. Может быть, это объяснит нам, почему Гоголь размещает души своих героев в отдельных коробах и коробках, будто вложенных друг в друга: «...утроба как система "коробочек" (коляска-шкатулка - двойное дно шкатулки Чичикова)...»157 Поражаешься, сколь подробно Эйзенштейн пытается перепроверить главные мотивы гоголевской литературы с применением комплекса MLB (Mutterleibe). Но если бы мы ограничили наше толкование только отношениями между идеями Ш. Ференци и Эйзенштейна вокруг MLB, мы мало что могли бы понять, кроме того, на чем они настаивают: универсальность MLB как мировой материнской ми-фемы. Правда, Эйзенштейн в своих рабочих заметках пытается разработать тему MLB как можно тщательнее, экспери-

135

IV. ЧУДО-ШКАТУЛКА



ментируя с разнообразным культурологическим материалом. Стоит обратить внимание на то, что «бегство» Гоголя в «материнскую утробу» как раз является для Эйзенштейна доказательством его отказа от исполнения мужской роли, не просто пренебрежением, но и страхом перед браком. У всех тех, кого он называет «фиксированными на матери», Mutterfixiert, а сюда относится и Гоголь: «...желание нырнуть в мешок, в утробу etc. Гоголь par excellence: "Шинель", "Коляска" etc. Коляска и пролетка как спасение от <...> брака: Под-колесин удирает - и через окно! То есть (через) отверстие, и в пролетке; Хлестакова от брака с Марией Антоновной уносит летящая (лучшая) почтовая карета (коляска) - птица-тройка самого Гоголя»158. Однако бегство в утробу, regressio in uteris не выглядит у героев Гоголя как смех над собой, тем более как самоирония. Ведь «коробка» - не только утроба материнская, но и место гибели, как раз то место, смертельно опасное, откуда нельзя вернуться, где не спастись. Женщина, что влечет к себе или пытающаяся соблазнить, и есть та «коробка», из которой, как из ловушки, нет выхода. Поэтому складчатое пространство, коробка-в-коробке, и есть самое опасное, что обещает гибель, хотя гоголевский герой по-прежнему ищет спасения там, где его не найти. Куда-то желает забиться, окружить себя чем-то устойчивым и непроницаемым. Закрытые коробчатые пространства - ловушки на пути Чичикова, в то время как его собственная телесная округлость, атмо-сферность, позволяет ему некоторое время избегать их. Подлинное возвращение к материнскому телу открывается в игре гоголевских стихий воды, огня, небес, дали и вышины, вся эта полнота жизни в чудном мире, колдовство и сон, морока и туман, внезапность и быстрота возникающих видений-экстазов. Взаимоотношение, точнее, игра трех: между утробой MLB (материнская архетипика), коробом/коробкой (как нейтральной пространственной формой) и фигурой-персонажем психоаналитически убедительно развертывается на последних страницах повести «Иван Федорович Шпонька и его тетушка»:

«Наконец, желанный сон, этот всеобщий успокоитель, посетил его; но какой сон! Еще несвязнее сновидений он

136

2. КОРОБА /КОРОБКИ И СФЕРЫ/АТМОСФЕРЫ

никогда не видывал. То снилось ему, что вкруг него все шумит, вертится. А он бежит, бежит, не чувствует под собою ног... вот уж выбивается из сил... Вдруг кто-то хватает его за ухо. "Ай! кто это?" - "Это я, твоя жена!" с шумом говорил ему какой-то голос. И он вдруг пробуждался. То ему представлялось, что он уже женат, что все в домике их так чудно, так странно: в его комнате стоит, вместо одинокой, двойная кровать. На стуле сидит жена (1). Ему странно; он не знает, как подойти к ней, что говорить с нею; и замечает, что у нее гусиное лицо. Нечаянно поворачивается он в сторону и видит другую жену (2), тоже с гусиным лицом. Поворачивается в другую сторону - стоит третья жена (3). Назад - еще одна жена (4). Тут его берет тоска. Он бросился бежать в сад; но в саду жарко. Он снял шляпу, видит: и в шляпе сидит жена (5). Пот выступил у него на лице. Полез в карман за платком - и в кармане жена (6); вынул из уха хлопчатую бумагу - и там сидит жена (7)... То вдруг начинал прыгать на одной ноге; а тетушка, глядя на него, говорила с важным видом: "Да, ты должен прыгать, потому что ты теперь уже женатый человек". Он к ней -но тетушка уже не тетушка, а колокольня. И чувствует, что его кто-то тащит веревкою на колокольню. "Кто это тащит меня?" жалобно проговорил Иван Федорович. "Это я, жена твоя, тащу тебя, потому что ты колокол". "Нет, я не колокол, я Иван Федорович!" кричал он. "Да, ты колокол", говорил, проходя мимо, полковник П*** пехотного полка. То вдруг снилось ему, что жена вовсе не человек, а какая-то шерстяная материя: что он в Могилеве приходит в лавку к купцу. "Какой прикажете материи?" говорит купец: "вы возьмите жены, это самая модная материя! Очень добротная! из нее все теперь шьют себе сюртуки". Купец меряет и режет жену. Иван Федорович берет подмышку, идет к жиду, портному. - "Нет", говорит жид: "это дурная материя! Из нее никто не шьет себе сюртука...". В страхе и беспамятстве просыпался Иван Федорович. Холодный пот лился с него градом»159. (Курсив мой. - В. П.)

«...как повели его в палаты, такие высокие, что если бы хат десять поставить одну на другую, и тогда, может быть,

137

IV. ЧУДО-ШКАТУЛКА



не достало бы. Как заглянул он в одну комнату - нет; в дру-f гую - нет; в третью еще нет; в четвертой даже нет; да в пятой уже, глядь - сидит сама, в золотой короне, в серой новехонькой свитке, в красных сапогах, и золотые галушки ест»160.

Что же происходит? Очевидно, что место, которое якобы занимает сам Иван Федорович, неизменно оказывается занято женой, и куда бы он ни устремился, чтобы оказаться как можно дальше... и избегнуть страшной участи - женитьбы, которая грозит ему со всех сторон: «жена-в-комнате», «жена-в-шляпе», «жена-в-кармане», «жена-в-ухе» и далее, и все движется вокруг числа 7(+/-2)161. Итак, место, которое всегда пытается занять персонаж, спрятаться, укрыться, образует полость, похожую на короб/коробку или материю, «пустое место». Спрятаться в коробе, или обернуться в материю. Тема шинели пересекается с темой жены посредством шерстяной материи. Нельзя, чтобы жена была именно в том месте, где сновидец желает найти убежище, затаиться и, собственно, видеть сны. Убежище нельзя обрести даже во сне, «жена» каждый раз опережает сновидца, она - препятствие. Тогда регрессия кажется спасением: уменьшаться, уменьшаться, уменьшаться... Но жена и здесь опережает, оттесняя «материнское тело» - базовое тело сновидения162. Ведь изначально уже должен быть сновидческий экран, некий изначальный, абсолютно чистый, «материнский», который постоянно сигнализирует о том, что всякое сновидение - это род общечеловеческой регрессии к первоначальному единению с материнским телом. Единственный экран, экран сознания, на котором еще ничто не записано - это материнский. Действительно, сновидец проецирует свои желания на первый экран, собственно, каждое из сновидений это и есть проекция-на, проекция желания на то место, где оно всегда сбывалось. Этот экран молочно-серой цветовой гаммы, именно той, какой обладает материнская грудь для младенца, - великое время исполнения всех желаний, которое не может быть повторено. Время до времени, время бессмертия. Фрейд видит в подобной топической регрессии основную субстанциональную характеристику сна.

138

2. КОРОБА /КОРОБКИ И СФЕРЫ/АТМОСФЕРЫ



В ходе расследования А. Белый приходит к странному выводу, что шкатулка Чичикова - на самом деле «его жена». Почему жена? Не потому ли, что шкатулка все время и повсюду сопровождает Чичикова и что набор ее полезных функций в повседневной жизни соответствует тем качествам, которыми должна обладать верная жена? Единственная просьба Чичикова, заключенного в тюрьму, это принести шкатулку... А Плюшкин - не «жена» ли он себе? А «Шинель» - разве это не та, особая материя, которая также может быть наделена функцией жены? Собственно, «жена» у Гоголя - знак топической регрессии, сновидческой; но это же и знак-запрет, знак-препятствие, ведь «жена» всегда стоит на пути у того, кто страстно желает возвращения к первоначальному состоянию, где форма существования будет равна самому бытию. Герой повести «Коляска» Чернокуцкий расхваливает свою «венскую коляску» перед гарнизонным генералом, приглашает его на обед и осмотр коляски. Возвратившись домой чрезвычайно поздно и сильно навеселе, он на следующий день просыпает назначенное время, не отдает распоряжение об обеде, и когда видит, что попал в неудобное положение (генерал с офицерами уже прибыл), пытается спрятаться именно в той злосчастной коляске, которую расхваливал... но там-то его и обнаруживает генерал, решивший без хозяина осмотреть коляску. Анекдот как анекдот. Короб открывается, и становится видимым содержание: не особые качества «венской коляски», а сам Чернокуцкий. Там, где герой искал спасения, и то укрытие, которое он избрал, оказалось ловушкой. А «Женитьба» - эта нелепая игра между «женой» и «женихами» (одних и других то много, то мало). Герой вынужден спасаться бегством (выпрыгивая в окно), чтобы избежать женитьбы, - и что это за плоский анекдот? Если Хо-ма Брут и соединяется (опять-таки, весьма странным образом) с женским началом, то это происходит во сне, или, во всяком случае, при такой мороке, что невозможно точно знать, а было ли это с Хомой Брутом или с кем-то другим. Бесконечное и непонятное спутывание всех путей ведет к легендарной гоголевской мизогении. А «Ревизор»? Та же тема, и все те же: морока, тайна, обманки и бег... Да и «Мертвые души» - история, близкая всем уже перечисленным. Же-

139


IV. ЧУДО-ШКАТУЛКА

на (не женщина, не ведьма) - вот единственное, но непреодолимое препятствие, которое встает на пути к бегству, блаженной регрессии к MLB.

Пространство расширяется, мир становится чудным, вещи теряют место и тяжесть, приподнимаются над землей, образуется воздушный купол необозримого неба. Сверху все видно. Далеко внизу из-за окутанных белесыми туманностями и завесами выступают степи Малороссии и дальние горные цепи Кавказа, намного ближе оказываются обнаженные женские тела (русалки, девы, брюлловские красавицы). Женские образы словно череда небесных или климатических явлений. Достаточно любопытен юношеский отрывок Гоголя, скорее даже набросок, озаглавленный им «Женщина»:

«Вдохновенные взоры мудреца остановились неподвижно: перед ними стояла Алкиноя, незаметно вошедшая в продолжении их беседы. Опершись на истукан, она вся, казалось, превратилась в безмолвное внимание, и на прекрасном челе ея прорывались гордые движения богоподобной души. Мраморная рука, сквозь которую светились голубые жилы, полные небесной амброзии, свободно удерживалась в воздухе; стройная, перевитая алыми лентами поножия, нога, в обнаженном, ослепительном блеске, сбросив ревнивую обувь, выступила вперед и, казалось, не трогала презренной земли; высокая, божественная грудь колебалась встревоженными вздохами и полуприкрывавшая два прозрачные облака персей одежда трепетала и падала роскошными, живописными линями на помосте. Казалось, тонкий, светлый эфир, в котором купаются небожители, по которому стремится розовое и голубое пламя, разливаясь в переливаясь в бесчисленных лучах, коим и имени нет на земле, в коих дрожит благовонное море неизъяснимой музыки, - казалось этот эфир облекся в видимость и стоял перед ними, освятив и обоготворив прекрасную форму человека. Небрежно откинутые назад, темные, как вдохновенная ночь, локоны

140

2. КОРОБА/КОРОБКИ И СФЕРЫ/АТМОСФЕРЫ



надвигались на лилейное чело и лилися сумрачным каскадом на блистательные плечи. Молния очей исторгала всю душу... - Нет! никогда сама Царица любви не была так прекрасна, даже в то мгновение, когда так чудно возродилась из пены девственных волн!..

В изумлении, в благоговении повергнулся юноша к ногам гордой красавицы, и жаркая слеза склонившейся над ним полубогини капнула на его пылающие щеки»163.

И в других фрагментах, более поздних, этот образ упорно повторяется, обретая эротическую полноту чувства:

( «...прильнув к ставне и приставив глаз к тому месту, где щель была пошире, и задумался. Лампа блистала в голубой комнате. Вся она была завалена разбросанными штуками материи. Газ, почти невидимый, бесцветный, воздушно висел на ручках кресел и тонкими струями, как льющийся водопад падал на пол. Палевые цветы, на белой шелковой, блиставшей блеском серебра материи, светились из-под газа. Около дюжины шалей, легких и мягких как пух, с цветами, совершенно живыми, смятые, были ,:".. брошены на полу. Кушаки, золотые цепи висели на взбитых до потолка облаках батиста. Но более всего занимала студента стоявшая в углу комнаты (стройная) женская фигура <...> в чудесно очаровательном, в ослепительно божественном платье - в самом прекраснейшем белом. Как дышит это платье!... Сколько поэзии для студента в женском платье!.. Но белый цвет - с ним нет сравнения. Женщина ; выше в белом (платье). Она - царица, видение, все, что по-.,;,> хоже на самую гармоническую мечту. Женщина чувствует это и потому в <...> минуты преобразуется в белую. Какие искры пролетают по жилам, когда блеснет среди мрака белое платье! Я говорю - среди мрака, потому что все тогда кажется мраком. Все чувства тогда переселяются в запах, несущийся от него, и в едва слышимый, но музыкальный шум, производимый им. Это самое высшее и самое сладострастнейшее сладострастие. И потому студент наш, которого всякая горничная на улице кидала в озноб,

141

TV. ЧУДО-ШКАТУЛКА



который не знал имени женщины, - пожирал глазами чудесное видение, которое, стоя с наклоненною на сторону головой, охваченное досадною тенью, наконец, повороти-s ло прямо против него ослепительную белизну лица и шеи с китайской прической. Глаза, неизъяснимые глаза, с бездной души под капризно и обворожительно подымавшемся бархатом бровей были невыносимы для студента»164.

Это удивительный опыт, на котором настаивает Гоголь с необыкновенным упорством и наивностью. Женщина - нарицательное имя красоты (антично-брюлловской), недостижимый идеал, объект поклонения. Нельзя приближаться, только посредством обходных и круговых движений, ибо женщина как завершенное и полное Тело включена в иной пространственно-временной локус, нежели другие разновидности женского («жена», «баба», «старухи/ведьмы»), - сферно/атмосферный. Женщина-статуя, скрытая аурой, дымкой, туманностями того расстояния, которое неизменно и которое нельзя преодолеть. Нельзя ни приближаться, ни трогать. Причем, слово трогать следует понимать достаточно широко, это «иметь близость», «знать женщину». Например, «баба» - это общий повседневный признак женского в отношении к мужскому превосходству; баба - не жена, жена - это состояние совместной жизни, не имеющее отношения к романтическому идеалу женщины. Но самое страшное и жуткое крушение идеала - это близость: только женское, что совращает, испытывает, требует физической близости, - оказывается для Гоголя катастрофой. Женская земная красота - лишь способ, каким ведьмы захватывают христианские души. Женственность, если она не отнесена к удаленной, чудной, мерцающей недосягаемой красоте, если она обретает неожиданно реальную живую плоть, то она уже не «женщина», а жена (а от жены до бабы только шаг), но это в лучшем случае, в худшем - ведьма (и не просто ведьма, а женщина-вамп, как говорят сегодня).

142

3. БЕГ. ОБХОДНЫЕ ПУТИ И ТУПИКИ



Вообразите спутником Палласа не кого иного, как Н.В. Гоголя. Все для него иначе. Как бы не перегрызлись в дороге. Карета все норовит свернуть на сплошную пахотную землю.

Картина огромности России слагается у Палласа из бесконечно малых величин. Ты скажешь: в его почтовую карету впряжены не гоголевские кони, а майские жуки. Не то муравьи ее тащат цугом, с тракта на тракт, с проселка на проселок, от чувашской деревни к винокуренному заводу, от завода - к сернистому ключу, от ключа -к Молошной речке, где водятся выдры.

Палласу ведома и симпатична только близь. От близи к близи он вяжет вязь. Крючками и петельками надставляет свой горизонт. Незаметно и плавно в карете, запряженной муравьями, переселяется из округи в округу. Осип Мандельштам. Из записных книжек

3. Бег. Обходные пути и тупики

Движение в реальном времени-пространстве (известная страсть Гоголя к перемене мест) и писательство могут быть соединены в едином образе: образе петляющей дороги. Письмо географично, письмо вне логики и необходимости, оно ищет подобий, но избыточность подобий - игра черта; надо учиться избегать чертовщины. Письмо - разветвление, переход одного следа в другой, третий и далее, движение безостановочное, само-по-себе, и покуда движется, всегда случайно, конечный пункт не может быть назван... Найти последнее подобие значит заставить все вещи исчезнуть в одной из них. Есть серии подобий собакевичей, маниловых, коробочек или Плюшкиных. Замечание Погодина справедливо: «...в первом томе содержание поэмы не двигается вперед; <...> Гоголь выстроил длинный коридор, по которому ведет своего читателя вместе с Чичиковым и, отворяя двери направо и налево, показывает сидящего в каждой комнате

143


ЧУДО-ШКАТУЛКА

урода»165. Действительно, движение по прямой, точнее, вдоль, как будто письмо и есть путь, как бы он ни был искривлен, запутан и вел в тупик, - само движение остается необходимым. Дорога же - это состояние пути, а точнее, труд; действие отраженной от письма тени в структуре сюжета. Важно понять, что петлять можно лишь по земной поверхности: всякое препятствие преодолимо, но обходным путем. Отсюда формула: постоянство в применении обходных маневров ведет к идее стратегического тупика (пример: попытки Чичикова продолжить путь во втором томе «Мертвых душ»). Другие, основные виды пространственности - короба/коробки и сферы/атмосферы - представимы с точки зрения движения, которое в них актуализуется. Чего не скажешь о промежуточном пространстве, которое не является ни уходящим вверх, ни падающим вниз, а разветляющим пути по земным поверхностям, оно держится по линиям горизонта. Ведущая оппозиция: степь («дикая, девственная природа», чистое пространство, без препятствий) - город («загроможденное, полное препятствий и преград»). Конечно, дорога для Гоголя не имеет значения в том смысле, в каком мы можем говорить о расстоянии от одного пункта до другого. Важно быть в дороге, осуществлять письмо тем движением, которое открывает дорога: «Путешествие и дорога мне помогали доселе лучше всяких средств и лечений, а потому весь этот год я осуждаю себя на странствие. Летом объеду всю Германию, заеду в Англию, которой не знаю, и в Голландию, которой тоже не видел. Осенью объеду Италию, в зиму берега Средиземного моря, Сирию, Грецию, Иерусалим и чрез Константинополь, если благословит Бог, в Россию, что долженствует быть весной грядущего, 1847 года. В продолжение путешествия я устроюсь так, чтобы в дороге писать...»166 Вот почему, как мне кажется, не совсем прав О. Мандельштам, когда полагает, что отличие путешествий Палласа и Гоголя в скоростном режиме: одно медленное, очень медленное движение, другое быстрое, очень быстрое; как будто «гоголевские кони» способны нести бричку Чичикова чуть ли не со скоростью света. Путешествовать для Гоголя - не всегда значит осуществлять реальное движение в географически определенном пространстве, оно может быть и чисто вооб-

144

3. БЕГ. ОБХОДНЫЕ ПУТИ И ТУПИКИ



ражаемым, виртуальным. Пере-читывание и пере-писыва-ние как движение в письме, не реальное путешествие167.

Загадочны поездки Гоголя за границу. Казалось бы, его письма должны выполнять функцию оповещения о том, куда, где, как быстро и с какой целью он движется. Но никто не знал точно, где он, и там ли он действительно, где находится... Гоголь пишет матери, что он за границей, потом пишет еще письмо «из-за границы» и сообщает затем о том, что возвращается из поездки, хотя сам все это время оставался на месте... в Москве168. Но что значит «остается на месте»? Это и значит, что для Гоголя поездка или путешествие не должны быть под контролем стороннего наблюдателя, тот не должен знать, что за путешествие планируется, куда, с кем и когда состоится. А если Гоголь действительно путешествовал, то где он был, и был ли он там, о чем сохранил красочный рассказ, может быть, и нет, а был ли в ином месте или вообще нигде не был, оставаясь на том же самом месте... Чертовщина? Несомненно. И вот два момента: исчезать (прятаться, растворяться, таиться, а это и значит жить) или являться (быть обнаруженным, замеченным, захваченным, быть мертвым, не жить). Движение в открытых «дорожных» пространствах -это одно, а вот застывание в промежутках - другое, это уже исчезновение. Быть обнаруженным, быть видимым, быть под «ударом молнии», следовательно, окаменеть, предстать куклой. Явление и есть вид совершенного подобия, а вот исчезновение - вид несовершенного, неоконченного, разрывного движения. Какую же роль играет в миросозерцании Гоголя идея бегства? Ранее Белый попытался найти ответ на этот вопрос:

«...царство астрала у Гоголя есть царство Вия, свиных г"', страшных харь, "красных свиток", глазами блистающих '.; ведьмочек, "виев"; прекрасная, жуткая, дикая фантасмагория "Миргорода", "вечеров" - физиология шелеста, хаоса воев астрального мира; а "Я", в это царство попавшее, переживает себя в одном жесте: бежать, бежать, - вырваться прочь; быт фантастики Гоголя - быт совершенно реальный; астрал для него - заколдованное, преисполненное

145


IV. ЧУДО-ШКАТУЛКА

наваждений и ужаса место, куда невзначай казака занесли заплясавшие ноги; казак это "Я"; а жест героев у Гоголя (жест Подколесина, Чичикова, Хлестакова, бурсацкого

парня Хомы) всюду тот же; куда же, куда хочет Гоголь сбежать от работы над страшным астралом (когда остается один только путь: сквозь астрал, - в царство духа)? Спер

ва бежать в душу, которой в недавнем значении слова уже нет (там лишь кантовский холод пустот); и реакция на наваждение, или бегство Гоголя от жизни в теле приводит его назад в душу; но это - пустое пространство: холодное; холодно Гоголю; то ощущение холода переживает физически он; сознавая, что "Я" его дух, он его, убегая от чудищ астрала, пытается спрятать в душе, или в пространстве уже опустевшем, откуда телесная жизнь, созерцаемая вотдалении искусственном и нарочитом, рисует ужасно-реальные шаржи свои»169.

Белый наблюдает раскол душевного аппарата Гоголя, утрату «я», единства личности, как синтеза души-тела-духа. Прежде всего, страх перед телом, астральный аспект плоти совращающей и разлагающейся, «мертвой» - но откуда он? Страх же нарастает по мере того, как Гоголь начинает понимать то, что видит, и что этим увиденным миром «гротескных масок и чудовищ» нельзя управлять без духовной силы, которую где-то надо заимствовать, но где и у кого? Сила эта идет от страха, которым охвачена душа; переход от страха-испуга к страху-ужасу (как экзистенциальной основе бытия). В ранних повестях - испуги и перепуга; в поздних и поэме «Мертвые души» - все более нарастающий ужас. Если испуг проходит, хотя он и может быть сильным, даже убийственным («слабое сердце» Хомы Брута), то потому, что объект страха исчезает в то же мгновение как появляется. Испуг мгновенен, - это сколок, острие разорванного времени, именно оно поражает жертву. Во всяком случае, точно известно, что испуг имеет причину в том, что пугает. Стоит только выдержать удар, отвести острие, сбросить мороку чудного, и все эти туманы, ауры и туманности заколдованного мира уйдут, - ты свободен. Испуг может пройти, но чувство ужаса, хоть раз испытанное, не проходит. И бегут не от испуга и



Достарыңызбен бөлісу:
1   ...   7   8   9   10   11   12   13   14   ...   55


©kzref.org 2017
әкімшілігінің қараңыз

    Басты бет