Книга первая. Nature morte. Строй произведения и литература Н. Гоголя 17 Введение. Что такое nature morte



жүктеу 7.75 Mb.
бет14/55
Дата02.04.2019
өлшемі7.75 Mb.
түріКнига
1   ...   10   11   12   13   14   15   16   17   ...   55

(1) Птица-щеголь. Все современники Гоголя, не сговариваясь, отмечали нечто совершенно птичье в его облике:

«...боже мой, что за длинный, острый, птичий нос был у него! Я не мог на него прямо смотреть, особенно вблизи, думая: вот клюнет, и глаз вон»199;

174

2. ОРНИТОФАНИЯ

«...невысокого роста блондин с огромным тупеем, в золотых очках на длинном птичьем носу, с прищуренными глазками и плотно сжатыми как бы прикуснутыми губами» «... в шесть часов вошел в комнату человек маленького .' роста с длинными белокурыми волосами, причесанными а ля мужик, маленькими карими глазками и необыкновенно длинным и тонким птичьи носом. Это был Гоголь»201;

«...длинный сухой нос придавал этому лицу и этим, сидевшим по его сторонам, осторожным глазам что-то птичье, наблюдающее и вместе добродушно-горделивое. Так смотрят с кровель украинских хуторов, стоя на одной ноге, внимательно-задумчивые аисты»202.

Но главное, повторяю, даже не в этом совпадении внешних черт, и не в странной манере одеваться, несколько птичьей или, по свидетельствам его современников, совершенно фантастической и «безвкусной». Выходы Гоголя в свет не отличались изысканностью. Как было замечено наблюдательными острословами, часто подводит жилетка - «подбрюшное оперение», нарушающее единство цветовой гаммы, изъяны которой не скрыть покроем. И потом, походка Гоголя, с прихрамыванием и волочением ноги будто у раненой птицы, скособоченность и «смятость в кулак» всей фигуры. Приведем несколько выдержек:

«...зеленый фрак с длинными фалдами и мелкими перламутровыми пуговицами, коричневые брюки и высокая шляпа-цилиндр, которую Гоголь то порывисто снимал, запуская пальцами в свой тупей, то вертел в руках, все это придавало его фигуре нечто карикатурное»203;

«...являлся к обеду в ярко-желтых панталонах и в жилете светло-голубого, бирюзового цвета; иногда же оденется весь в черное, даже спрячет воротничок рубашки и волосы не причешет, а на другой день, опять без всякой причины, явится в платье ярких цветов, приглаженный, от-

175

V. ЧЕРТ ПОВСЮДУ. СТРАХ



кроет белую, как снег рубашку, развесит золотую цепь по жилету, и весь смотрит каким-то именинником»204;

«...на нем был темный гранатовый сюртук <...>, жилетка

была бархатная, в красных мушках по темно-зеленому полю, а возле красных мушек блестели светло-желтые пятнышки по соседству с темно-синими глазками. В общем, жилетка казалась шкуркой лягушки»205;

«...надевал обыкновенно ярко-пестрый галстучек, взбивал высоко свой кок, облекался в какой-то белый, чрезвычайно короткий и распашной сюртучок, с высокой талией и буфами на плечах, что делало его действительно похожим на

петушка, по замечанию одного из его знакомых»206.

Много наслышаны о фраках Чичикова «брусничного цвета с искрой», «наваринского дыма», одеваемых по должным или торжественно-праздничным случаям207. Особенности гоголевской манеры поведения столь странные и, надо признать, производившие иногда на окружающих почти отталкивающее впечатление. Этот невпопад в одежде, вкусах, стиле поведения и, в конечном счете, неприспособленность к общению обрекли Гоголя на одиночество в обществе, которое еще недавно видело в нем национального гения. Яркость и неожиданность цвета одеяний, вместе с тем, определяли важное качество гоголевского поведения, он не мог следовать норме модного, лишь поверхностно, случайно подражал ей. На самом деле его немодность - очевидный знак усилий найти свой образ, который казался ему в глазах других недостаточно выражен и определен208.

(2) Птица-в-зените. Ряд состояний, выражающих в языке чувство полета, лета, невесомости, широты и быстроты (радости парения). На все стороны света раздвинутые ландшафты, дороги, пересекающие и обходящие все препятствия, или реки, или города наблюдаются с птичьего полета. Парить над и все видеть раскрытым дальним взглядом, видеть за тысячи верст как на ладони («птица-тройка», «не всякая птица долетит до середины Днепра» и прочее). Но следует сразу же оговориться: не птица-в-полете, не быстрая,

176


2. ОРНИТОФАНИЯ

летящая птица, а птица застывшая, достигшая высшей точки и обретшая там покой - вот истинный образ гоголевской орнитофании (птицеявления)209. «В небе неподвижно стояли ястребы, распластав свои крылья и неподвижно устремив глаза свои в траву. Крик двигавшейся в стороне тучи диких гусей отдавался бог знает в каком дальнем озере. Из травы подымалась мерными взмахами чайка и роскошно купалась в синих волнах воздуха. Вон она пропала в вышине и только мелькает одной черною точкою. Вон она перевернулась крылами и блеснула перед солнцем»; или, например: «Как плавающий в небе ястреб, сделавши много кругов сильными крылами, вдруг останавливается распластанный на одном месте и бьет оттуда стрелой на раскричавшегося у самой дороги самца-перепела, - так Тарасов сын, Остап, налетел на хорунжего...». Еще более замечательно это выражено в другом отрывке из «Тараса Бульбы»: «Но загадалися они - как орлы, севшие на вершинах обрывистых, высоких гор, с которых далеко видно расстилающееся беспредельно море, усыпанное, как мелкими птицами, галерами, кораблями и всякими судами, огражденное по сторонам чуть видными тонкими поморьями, с прибрежными, как мошки, городами и склонившимися, как мелкая травка, лесами. Как орлы озирали они вокруг себя очами все поле и чернеющую вдали судьбу свою»210. В ранних произведениях Гоголь еще видит далевым, панорамным зрением. А. Белый подчеркивает единство линии взгляда и образуемой ею фигуры; расстояния воспринимаются в некой прозрачной дымке, в которой купается все видимое, - воздушная аура дышит. Ближний взгляд легко переходит в дальний и возвращается к себе так же свободно. Глаз широко раскрыт, да и обращенность к миру отличается доверием и радостью видения. История мгновенно оборачивается географией, а география - историей. Этот далеко видящий вокруг себя глаз достигает удивительной вышины, зависает над миром, и, не нуждаясь в дополнительной опоре, он неподвижен и непричастен движению видимого - поверх видимого и на любой высоте, вне фокуса. Еще не так важна более поздняя микроскопическая преданность деталям. Географическое и историческое - все это лишь разметки и карты, которыми вычерчивается траектория совершенно

177

V. ЧЕРТ повсюду. СТРАХ



свободного глаза, глаза парящего, вознесенного на птичью высоту, можно сказать, неподвижного. Высшая точка открывает перспективу, включающую перспективы всех более низких точек прежних орбит. Эффект движения создается не изменением позиции наблюдателя, ведь он остается неподвижным и при каждой смене перспективы. Высшая иллюзия полета - это представлять себе движение исключительно в зависимости от позиции наблюдения, приписывать его не реальным событиям, а только расширяющемуся горизонту, как если бы наблюдатель, оставаясь неподвижным и в том же самом месте, вертикально возносился к точке высоты неба, с которой всякая рассказываемая история могла становиться географией. Причем, что интересно, все точки, расположенные по вертикали подъема (или падения), равны себе (нечто вроде современного лифта). Заметим, что почти все персонажи так или иначе имеют отношение к тотему птиц: летающие Хома Брут, кузнец Вакула, бричка Чичикова (самолетная).

Гоголь с восторгом выстраивает в ряде своих статей и первых опытов исторического миросозерцания целую серию мировых карт. История как часть географии, но и сама география как фантастическая, «невероятная» анатомия земли. Эта склонность к картографии исторического пространства, конечно, отвечает общей романтической тенденции к обзору дальних, глубоких перспектив (величественных мировых ландшафтов). Для Гоголя она имеет еще и дополнительное значение как идеальный телесный образ мирового, который полностью подчиняется игре воображения, и где никакое знание не может быть препятствием. Поэтому история и возможна лишь как география. Бесспорно, Гоголь - фантастический картограф, особенно в это замечательное пятилетие 30-х годов (1830-1835), подытоженное выходом в свет тома «Арабесок». Основной принцип наблюдения - это учреждение высоты. Так, в своих набросках по архитектуре (кстати, как части предмета «географии») Гоголь уповает на великие башни, «двадцатиэтажные громады»: «Воображение живее и пламеннее стремится в высоту, нежели в ширину; и потому готическую архитектуру нужно употреблять только в церквах и строениях, высоко возносящихся. Линии и

178

2. ОРНИТОФАНИЯ

безкарнизные готические пилястры, узко одна от другой, должны лететь через все строение. Горе, если они отстоят далеко друг от друга, если строение не превысило по крайне мере вдвое своей ширины, если не втрое! Оно тогда уничтожилось само в себе. Возносите его таким, каким оно быть должно: чтобы выше, выше, сколь можно выше, поднимались его стены, чтобы гуще, как стрелы, как тополи, как сосны, окружали их бесчисленные угольные столбы! Никакого перереза, или перелома, или карниза, давшего бы другое направление или уменьшившего бы размер строения! Чтобы они были ровны от основания до самой до вершины! Огромнее окна, разнообразнее форму, колоссальнее их высоту! Воздушнее, легче шпиц! Чтобы все, чем более подымалось к верху, тем более летело и сквозило. И помните самое главное: никакого сравнения высоты с шириной. Слово ширина должно исчезнуть. Здесь одна законодательная идея - высота»211. Высота- основной инструмент картирования. Гоголь даже доказывает, почему так необходима вертикаль вознесения при постройке столиц империи. Да, именно потому, чтобы иметь возможность наблюдать все события, которые происходят или могут происходить в тех пределах, которые допустимы высотой, или высшей, «птичьей» точкой наблюдения; возносясь ввысь, мы во все большем и полном обзоре охватываем местность, простирающуюся вокруг212. И не просто наблюдаем - мы строим в этом дальнодействии взгляда прошлое и тем самым историю мира.

(3) Птица-следящая. Гоголевский мир - это, в сущности, ожившая природа, где персонажи часто напоминают бурно мимикрирующих насекомых. Видеть мельчайшие детали в разбросе материи хаоса может только птица следящая, хищная, зоркая... Птица-следящая - перед россыпями и кучами. Перевоплощение автора? Упомянем пресловутого дрозда из «Мертвых душ»: «...висела клетка, из которой глядел дрозд темного цвета с белыми крапинками, очень похожий тоже на Собакевича»213. Дрозд глядит, и это дрозд-собакевич. Животные, птицы, и все другие, кто наделен человеческим взглядом: глядя, они следят... Однако это не прямой взгляд («глаза в глаза»), а взгляд косящий, уклоняющийся, т.е. скорее следящий сбоку и в сторону, чем «взгляд говорящий»: «...его глаза глядели подальше; вдали ль производилась работа - они оты-

179

V. ЧЕРТ повсюду. СТРАХ



скивали предметы поближе или смотрели в сторону на какой-нибудь извив реки, по берегам которой ходил красноносый, красноногий мартын, разумеется - птица, а не человек. Они смотрели любопытно, как этот мартын, поймав у берега рыбу, держал ее впоперек в носу, как бы раздумывая глотать или не глотать, - и глядя в то же время пристально вдоль реки, где в отдалении белелся другой мартын, еще не поймавший рыбы, но глядевший пристально на мартына, уже поймавшего рыбу»214. Или: «Иван Антонович уже запустил один глаз назад и оглянул их искоса...»215 Или еще: «...уснащивал он речь тоже довольно удачно подмаргиванием, прищуриванием одного глаза, что все придавало весьма едкое выражение многим его сатирическим намекам»216. Все косят в гоголевском мире, никто не смотрит прямо... Почему? Не потому ли, что прямосмотрение порождает угрозу смерти? Возможно и так, что все определяется землей, ее тяжестью и тьмой, в то время как косоглазие - это уклонение в сторону - и есть позиция жизни. Косоглазие Гоголя, «не смотреть в глаза» -не передается ли оно как особенная черта и поведению персонажей? Действительно, все косят, нет прямых взглядов, нет вопросов-и-ответов, вообще отсутствует какое-либо подобие человеческой коммуникации. Иначе говоря, между персонажами нет никакой связи, которая могла быть переведена в термины диалогической речи. Но что подсказывает косоглазие? Конечно, оно - не просто дефект зрения. Важно признать, что пространство обмена взглядами устроено как-то по иному, чем мы это можем предположить. Косоглазие - следствие со-расположения фигур персонажей. Персонажи лишены объема, автономии и движения, не имеют точно определенной позиции, «места», они силуэты-на-фо-не217. Каждый персонаж косит, потому что видит одним глазом, так видит птица, перемещая взгляд вдоль доступного ей радиуса обзора, то так, то эдак. Гоголь подражает не человеческому взгляду, а птичьему, и потому, что не знает «человеческий взгляд». Может быть, гоголевское пространство оттого и плоское, что одноглазое, не имеет интуиции глубины. Иначе говоря, видеть одним глазом более привычно, ведь тут хватит и «птичьей» локомоции. Косить, избегать прямого взгляда, это, в сущности, оставаться в неподвижной

180


2. ОРНИТОФАНИЯ

позиции. Речь идет об анаморфозах, иначе, о том, как и на что смотреть: издалека, чуть сбоку или вблизи, чуть снизу или чуть сверху, или уж совсем взять боковым зрением под самым острым углом, забраться наверх, опуститься вниз, «косить» левым глазом или правым - именно в таких вот зрительных профилях («оптических эквивалентах») и раскрывается видимое, обычному зрению недоступное. Можно сказать, именно то «слепое пятно», которое не ухватывается, но всегда сопровождает зрительный акт, удерживая на себе внимание. Как известно, птицы общаются между собой не только территориальными звуковыми сигналами, переходящими часто в утонченные импровизации (в этом они достигают больше, чем просто искусности), но и силуэтами, некими сценами, на которых их позы представляются окружающему миру. Хорошо видимые со всех сторон, они привлекают к себе внимание благодаря яркой или просто заметной окраске оперения. Достаточно взглянуть на замечательную сцену провинциального бала в городке N, когда на нее выходит Павел Иванович Чичиков в удивительном птичьем фраке. Как долго перед «выходом» он репетирует перед зеркалом нужные гримаски, как затем умело движется, как вокруг него собираются другие персонажи, и все обращаются к нему выгодными позами-силуэтами; никаких индивидуально выраженных тел, особенностей, никакой глубины пространства или объемов, разве только звуковые трели в виде «говорящих» имен и жестов-восклицаний.

(4) Птица-пересмешник. Этот образ находится в определенных отношениях с прежними образами/отражениями, но не смешивается с ними. Можно привести много упоминаний о том, как мастерски Гоголь читал свои произведения. Публичное авторское прочтение текста (только что написанного, «необделанного») становится одним из условий его бытования в культурной среде. Мало того, что текст должен быть написан, он еще должен быть переведен в живую стихию голосового представления. С одной стороны, читаемый текст, с другой - театрализация текста, если угодно, его постановка посредством полной демонстрации («озвучание», представление звуковой дорожки, sound track). Вот как это обычно происходило:

181


V. ЧЕРТ повсюду. СТРАХ

«Гоголь встал с дивана, взглянув на меня не совсем приятным и пытливым глазом (он не любил, как я узнал после, присутствие мало знакомых ему лиц при его чтениях) и . направил шаги в гостиную. Все последовали за ним. В гостиной дамы уже давно ожидали его. Он нехотя подошел к большому овальному столу перед диваном, сел на диван, бросил беглый взгляд на всех, опять начал уверять, что он не знает, что прочесть, что у него нет ничего обделанного и оконченного... и вдруг рыгнул раз, другой, третий... . . Дамы переглянулись между собою, мы не смели обнаружить при этом никакого удивления и только смотрели на него в тупом недоумении. "Что это у меня? точно отрыжка - сказал Гоголь и остановился. Хозяин и хозяйка дома даже несколько смутились... Им, вероятно, пришло в го-) лову, что обед их не понравился Гоголю, что он расстроил ,< желудок... и проч. Гоголь продолжал: - "Вчерашний обед засел в горле: эти грибки да ботвинья! Ешь, ешь, просто ' чорт знает, чего не ешь..." И заикал снова, вынув рукопись . , из заднего кармана и кладя ее перед собою... "Прочитать еще "Северную пчелу". Что там такое?..." - говорил он, уже следя глазами свою рукопись. Тут только мы и догадались, что эта икота и эти слова были началом чтения драматического отрывка, напечатанного впоследствии под именем "Тяжбы". Лица всех озарились смехом, но громко смеяться никто не смел... Все только посматривали друг на друга, как бы говоря: "Каково? каково читает?". Щепкин заморгал глазами, полными слез. Чтение отрывка ,''» продолжалось не более получаса. Восторг был всеобщий...»218

Автор выступает как настоящий мим, виртуоз подражаний, и каждый раз начало публичного чтения сопровождается особенностью звуковых модуляций, похожих на чревовещание219. Да что там - это самое настоящее чревовещание, и Гоголь вполне осознанно пытается добиться подобного эффекта220. Голос ниоткуда, и поэтому им так просто наделить любого близкого к нам персонажа. Автор, читающий собственное произведение, становится таким же слушателем, как и публика в зале. Остаться неподвижным и замереть в той

182


2. ОРНИТОФАНИЯ

единственной позе, благодаря которой он стал бы невидим; но зато голос, набирая материальную силу присутствия, смог бы оживить воображаемое, наделить отдельного персонажа и всю сцену реальным присутствием. Устранить то, что было, - бывшее повествования, перевести время действия в сейчас-здесь. Вероятно, этой особенности демонстрации Гоголем своих имитационных возможностей и служит искусно удерживаемый им разрыв между неподвижностью лица и техникой речи, представляющей сцену, делимую на равноправно существующие голоса. По отношению к произведению действуют две возможности его актуализации: внутренняя, определяемая процессом письма/чтения (чтение «про себя», «только глазами, молча»), и внешняя, авторская акустическая мимография текста. Если быть до конца последовательными, то следует признать: текст не пишется, пишется только письмо (чтение, в свою очередь, повторяет пути письма, вот почему каракули письма почти сливаются со мнезическими следами). Все написанное получает статус текста (естественно, не только литературного); письмо же не сводимо к тексту и им не определяется; текст - это определенный режим знаков (сигнализирующих нам о том, какой род восприятия необходим, чтобы они были правильно «расшифрованы»). Текст, который не воспринят автором на слух, и не может стать произведением. Допустим, что эта максима верна. Телесность, материальность, «зримость» и «жизненность» гоголевского персонажа определяется голосом. Звуковая форма, как условие представления персонажа, предшествует всем другим «чувственным» событиям. Сказ -понятие, которое иногда вводится для описания строя гоголевского произведения, не совсем применимо; сказ - не функция повествования (ведь нечего рассказывать, все застыло на элементарном происшествии или анекдоте), а способ представления. Скорее он играет роль сценического пространства, представление текста преобразует его в произведение. Сказ, сказываясь, рассказывает нам не о событии, не о том, что произошло с чиновником из департамента N по имени Ак.Ак. Башмачкин, ведь важно не что, а как что-то происходит (часто событие анекдотично, и событийно ничтожно). Событием в этом великом пространстве

183

V. ЧЕРТ повсюду. СТРАХ



скуки становится то, что как будто им и не должно быть, - гоголевские «словечки».

В знаменитой статье Б. Эйхенбаума «Как сделана "Шинель"» была сделана попытка выявить значение мимического и артикуляционно-акустического фактора для повествования (позднее эта тема повторяется у А. Белого). Вот, может быть, главный вывод: «Сказ этот - не повествовательный, а мимико-декламационный: не сказитель, а исполнитель, почти комедиант скрывается за печатным текстом "Шинели"»221. Итак, предлагается заместить все, что можно отнести к первоначальному материалу повествования, особого рода гоголевским сказом. Но в таком случае упускается из виду пластически изобразительная канва повествования. Как пишет Гоголь? А он пишет, рисуя; доработать текст для него - это значит дорисовать. Но хорошо он рисует лишь неподвижное, «мертвое», что можно с максимальной точностью скопировать. Все же подвижное, то, что не может принять форму образца, оказывается вне возможностей воспроизведения. «Человеческое» - труднейший объект гоголевского мимесиса, оно ускользает, теряется, отклоняясь от возможного образа, ведь оно недостаточно мертво. И тем не менее, оптические эффекты достигаются рисующим письмом. При чтении Гоголя («про себя») картина, встающая перед нами, является картиной чисто живописной, ориентированной на пластическое воображаемое, каким обладает зритель. Техника гоголевского письма пронизана приемами, привнесенными в литературу из живописи и скульптуры, например, техника «силуэта», «натюрморта», «жанровых сцен», классицистская техника (копирование античных образцов). Гоголь не ставил оптический образ выше акустического. В повествовании нет никакой единой синестетической чувственной ткани, нет плоти мировой (цвет, свет, звук, движение не объединены). Напротив, скорее можно указать на разрыв: конфликт образов (визуального и слухового) угадывается уже в самом приеме, которым исполнитель пытается воспользоваться, чтобы добиться чревовещательного эффекта. Если присмотреться, то можно заметить, что в гоголевском мире никто не слышит,

184

2. ОРНИТОФАНИЯ



словно все оглохло и замерло, все переведено в зрительно-оптические эффекты, голосовых и сонорных знаков крайне мало, да и они не служат целям создания в повествовании дополнительного измерения (глубины, объема, перспективы). Ничто не звучит, вещи и происшествия не имеют отражения, нет эха, звуки не пересекаются и не составляют контрапункты; так, два рядом расположенных персонажа никогда не говорят свои слова, но лишь повторяют те, которые произносит их скрытый суфлер. В этом, как мы знаем, и заключается принцип кукольного, упорно проводящийся Гоголем через многообразие масок, положений, сюжетов. Если нам сообщают, что слышен храп, или что-то тарахтит, или свиристит, то нам сообщают об этом в виде оптических эквивалентов, а не сонорных, или обонятельных, или осязательных. Мы как будто слышим храп, слышим, как сморкается Чичиков, - почти трубный глас должна издать его носоглотка, - но слышим ли он? Если Петрушка и имеет «запах», то он вовсе не ощущается... Иначе говоря, у Гоголя отсутствовали средства для изображения сонорного или обонятельного события, да он и не предполагал, что их отыскание входит в его задачу как художника. Вероятно, с самого начала учитывалось устное представление текста. Зарисованная картина оживляется голосом. Если гоголевские персонажи - это куклы, то, естественно, они не обладают голосом или «душой», за сценой должен существовать некий бог (автор), который одушевит их и наделит живым словом. Второй текст и есть мимико-декламационный, чисто звуковая анимация первого. Эйхенбаум упустил из виду различие (все, кстати, определяющее) между голосом и письмом, представляющими собой два разных способа использования языка, несводимых друг к другу. Правда, это не значит, что между ними пропасть и нет никаких опосредствующих образов. Одним из таких «опосредствующих» образов, на мой взгляд, и является тотем божество птиц, где противоречие между силуэтом, живописностью позы и мимико-ар-тикуляционной имитацией снято в общей неподвижности. Изобилие силуэтов и профилей в литературе Гоголя лишь подчеркивает это; правда, световое облако - аура, которая должна будто сопровождать движение персонажа, -

185


V. ЧЕРТ повсюду. СТРАХ

остается недвижимым. Перевод ожидаемых движений тела в состояние покоя - это уже позы. Словно действует принцип «защелки», характерный, кстати, для неподвижных поз беспозвоночных пресмыкающихся222. Другим свидетельством являются все те же гоголевские «словечки», пластически непредставимые в молчании читаемом тексте, но легко обретающие смысл в авторском звуковом представлении. Между авторской неподвижностью и способностью к чревовещанию («прорицанию») есть миметическое равновесие. Внутренний акустический мимесис противостоит внешнему (телесно-пластическому), ведь внешний - лишь фон для внутреннего, область его проявления. Говорить многими голосами, и не просто говорить, а подражать самым необычайным звукам, сопровождающим появление звукового тела персонажа. Все говорят чужими голосами, твой же голос появляется лишь тогда, когда ты мертв. Вот где истинная магия театра: говорить несобственным голосом, как если ты или мертв или твое присутствие не имеет значения.



Достарыңызбен бөлісу:
1   ...   10   11   12   13   14   15   16   17   ...   55


©kzref.org 2017
әкімшілігінің қараңыз

    Басты бет