Книга первая. Nature morte. Строй произведения и литература Н. Гоголя 17 Введение. Что такое nature morte



жүктеу 7.75 Mb.
бет20/55
Дата02.04.2019
өлшемі7.75 Mb.
түріКнига
1   ...   16   17   18   19   20   21   22   23   ...   55

«Без телесной приятности нет и духовной дружбы. Тело есть начало духа. Корень духа. А дух есть запах тела»286. «Между тем пахучесть хлеба, как еще пахучесть мяса во щах, есть что-то безмерно неизмеримее самого напита-ния. О, я понимаю, что в жертвеннике Соломонова храма были сделаны ноздри и сказано, - О Боге сказано, - что он "вдыхает туки своих жертв"»28,7.

«Загробная жизнь вся будет состоять из света и пахучести. Но именно - того, что ощутимо, что физически - пахуче, что плотски, а не бесплотно - издает запах»288.

Для Гоголя же эмоциональная проекция на мир, исходящая на мир от полного тела, требует дистанции. На этот целостный образ, завершенный во всех линиях, опирается вся миметическая практика подражания. Явление этого тела, тела триумфального, победившего, тела-соблазна сопровождается некой аурой, неким одухотворяющим, летящим покрывалом, чье предназначение скрывать, не утаивая, а скорее даже выставляя наперед то, что находится на предельном удалении (и, весьма вероятно, не существует). Тело фарфоровое, внутри себя почти прозрачное, молочно-прозрачное, иногда и бело-мраморное, иногда восковое; полные

253

ПРИЛОЖЕНИЯ



статуарные тела римских красавиц, русалок, колдуний («выпуклость прекрасного тела у него как будто просвечивает, и кажется фарфорового; свет, обливая сиянием, вместе проникает его»289). Отсюда и доминирующий тип репрессии - сексуальная (все другие просто сводятся к ней). Под ней Розанов часто понимает перверсивные (сексуально окрашенные или «извращенные») формы аскезы, которые нетождественны обычным программам сексуальной умеренности, присущим религиозной норме. Пол - это стихийная и слепая сила органической жизни, и поэтому все отклонения и аномалии легко могут быть истолкованы с точки зрения абсолютной свободы сексуальной энергии (elan vital), не терпящей и устраняющей все разделы. Живое - это пыл и томление. Пол -вид жизненной стратегии, которую человек не выбирает, он включен в нее всеми существующими и воображаемыми органами. Пол - жизнь воплощаемая.

(4) Человеческая анатомия не статична, она полиморфна: не орган определяет либидонозный поток, а тому требуется «орган» для выражения в нем действующих сил чувственного. Неизменная попытка энергии пола вернуться к себе как некоему первоначалу, еще не разделенному на мужское и женское. Энергия пола, ее распределение всегда носит характер регрессивный. Соитие - вид регрессии, возврата, растворения, исчезновения в собственном семени, семени отца, матери, сестры, брата и т.п. - «королевский путь» регрессии к Пра-человеку. Опять-таки странное сочетание пола как волнения и стихийной энергии и пола как нормы. Пол как норма - необходимое сакральное условие акта совокупления, все те, кто ищут наслаждения вне пола-нормы и, следовательно, вне брака, нарушают первоначальный запрет, десакрализуют coitus. Розанов пытается учредить первоначальный раздел полов как норму сексуального влечения. Раздел на женское и мужское, вагина-фаллос, семя жен-ское-семя мужское и т.п. Неизменность раздела и закрепления энергии в определенном канале воспроизводства и деторождения. Розановская утопия начинается там, где он полагает некое место вечного сохранения раздела - семью. Как если бы семья была идеальным местом для регрессии к «первоначальному Полу» и не находилась под непрерывным ударом, не переживала внутренний разрыв (что и было на самом деле!) уже многие века.

254

3. Анти-Гоголь, ИЛИ СО-ПРИКОСНОВЕНИЕ

(5) Гоголь не знает чувства прикосновения-касания как условия соединения разъединенного (жизни как томления), или знает, но так, что Розанов не перестает указывать на это «знание» как на скрытую форму сексуальной перверсии290.

«Интересна половая загадка Гоголя. Ни в каком случае она не заключалась в он , как все предполагают (разговоры). Но в чем дело? Он, бесспорно, "не знал женщины", т.е. у него не было физиологического аппетита к ней. Что же было? Поразительна яркость кисти везде, где он говорит о покойниках. "Красавица (колдунья) в гробу" как сейчас видишь, "мертвецы, поднимающиеся из могил", которых видят Бурульбаш с Катериной, проезжая на лодке мимо кладбища, - поразительны. Тоже утопленница Ганна. Везде покойник у него живет удвоенною жизнью, покойник - нигде не "мертв", тогда как живые люди удивительно мертвы. Это - куклы, схемы, аллегории пороков. Напротив, покойники - и Ганна и колдунья - прекрасны и индивидуально интересны. Это "уж не Собакевич-с". Я и думаю, что половая тайна Гоголя находилась де-то тут, в "прекрасном упокойном мире", - по слову Евангелия: "Где будет сокровище ваше - там и душа ваша".

Поразительно, что ведь ни одного мужского покойника он не описал, точно мужчины не умирают. Но они, конечно, умирают, а только Гоголь нисколько ими не интересовался. Он вывел целый пансион покойниц, - не старух (ни одной), а все молоденьких и хорошеньких. Бурульбаш сказал бы: "Вишь, турецкая душа, чего захотел". И пе

рекрестился бы. (Когда болел живот. В саду.)»291. Фигура содомита явно примеряется к гоголевскому силуэту. Невозможно объяснить столь удивительное видение Гоголя, исходя из сексуальной нормы, и чем более Розанов чувствует себя очарованным гоголевскими «словечками», тем более подозревает, что это все неспроста, что все это чудо литературы Гоголя может быть объяснено столь же необычным и странным образом, каким она воспринимается. Это и будет основным ходом интерпретации: от произведения к поискам следов содомитского опыта.

255

ПРИМЕЧАНИЯ



ПРИМЕЧАНИЯ

1 По определению М. Мосса. См. его: Очерк о даре / Общества.

Обмен. Личность. М.: Восточная литература РАН, 1996. С. 85.

2 Приходится использовать здесь понятия структура, форма, ор-

ганизация, «чистое наблюдение» условно, придавая им более «точный» смысл только в отдельных контекстах.

3 Ф. Арьес. Человек перед лицом смерти. М.: Прогресс-Акаде-

мия, 1992. С. 143.

4 П. Клоделъ. Глаз слушает. Харьков: Фолио, 1995. С. 49.

5 Е.Ю. Фехнер. Голландский натюрморт XVII века. М.: Изобрази-

тельное искусство, 1981. См. также подборку «голландцев» из Эрмитажа: Голландская живопись в музеях Советского Союза. Л.: Аврора-Ленинград, 1984. С. 273.

6 Ж. Делез. Складка. Лейбниц и барокко. М.: Логос, 1998.

С. 212-213.

7 В «Авторской исповеди» Гоголь делает замечание относитель-

но «Мертвых душ» (правда, несколько «запоздалое»): «Я увидел, что в сочинениях моих смеюсь даром, напрасно, сам не зная зачем. Если смеяться, так уж лучше смеяться сильно и над тем, что действительно достойно осмеяния всеобщего». (Н.В. Гоголь. Сочинения. СПб.: Издательство Ф. Маркса, 1893. С. 274; далее: Сочинения).

8 Ср., например: «Когда Гоголь читал или рассказывал, он вызы-

вал в слушателях неудержимый смех, в буквальном смысле слова смешил их до упаду. Слушатели задыхались, корчились, ползали на четвереньках в припадке истерического хохота. Любимый род его рассказов в то время были скабрез-эротической чувствительностью, сколько комизмом во вкусе

256

ПРИМЕЧАНИЯ



Рабле. Это было малороссийское сало, посыпанное крупной , аристофановской солью». (В. Вересаев. Гоголь в жизни. Систе-- матический свод подлинных свидетельств современников. М.; Л.: Academia, 1933. С. 156.) Таких и ему подобных упоми-; наний о гоголевской манере чтения много. Но есть и другие, более проницательные. Вот, например, мнение Анненкова: «Юмор занимал в жизни Гоголя столь же важное место, как и в его созданиях: он служил ему поправкой мысли, сдерживал ее порывы и сообщал ей настоящий признак истины - меру; юмор ставил его на ту высоту, с которой можно быть судьею собственных представлений, и, наконец, он представлял все-. гда готовую поверку предметов, к которым начинали склоняться его выбор и предпочтение. Распростившись с юмором, или, лучше, стараясь искусственно обуздать его, Гоголь осуждал на бездействие одного из самых бдительных стражей своей нравственной природы. <...> Когда юмор, стесненный в своей естественной деятельности, замолк окончательно, что действительно случилось с Гоголем в последний период его развития, - критическое противодействие личному настроению ослабело само собой, и Гоголь был увлечен неудержимо и беспомощно своей мыслью...» (П.В. Анненков. Гоголь в Риме летом 1841 года / Гоголь в воспоминаниях современников. М.: Гослитиздат, 1952. С. 284.) Действительно, потеря миметической способности привела Гоголя к творческому тупику, из которого он так и не нашел выхода. В последние годы жизни он попытался с помощью «надуманной и ложной» аскезы, чрезмерного религиозного рвения обрести новые источники вдохновения. Однако чувство «вины» и желание оправдаться начинает подавлять смеховую интенцию, игру в абсурд, и та исчезает. Об этом свидетельствуют уже первые страницы второго тома «Мертвых душ». Хотя, ',• конечно, очень трудно объяснить, почему так быстро наступило физическое истощение, а затем смерть, что иначе как самоумертвлением и назвать нельзя.

9 Н.В. Гоголь. Собрание сочинений в 6 тт. Т. 5. М.: Художествен-

ная литература, 1949. С. 190. (Далее: Соб. соч.)

10 Там же. С. 156.

11 Н.В. Гоголь. Соб. соч. Т. 4. С. 256-257.

12 Впрочем, допущена неточность: Гоголь определенно обладал великолепным чувством, но только одной модальности смеха - скатологической. Гоголь лишен чувства «тонкого, при-

257

ПРИМЕЧАНИЯ



стойного юмора», он и не сатирик, скорее скатологист высшей пробы, «ругатель» и обзывала; в его стиле нет и в помине ничего от трансцендентализма романтической иронии; да он просто неспособен к ней, ведь он «примитив», мифо-

граф, комик, бессознательный лицедей, притворщик, мим, которому чужда всякая рефлексия, оглядка на возникший образ и его оценка. Правда, эта способность теряет силу, как только сталкивается с материей смеха - внезапно обрывающийся на пороге жути смех.

13 Вероятно, именно этот смех так напугал А. Белого. В письме к Мейерхольду, в котором он всячески поддерживает сцени-

ческую интерпретацию «Ревизора» (1926), Белый дает наи-

более полную оценку гоголевского смеха: «Где это у Гоголя

тот "здоровый веселый смех"? Разве что в первых рассказах из "Вечеров", где этот веселый смех фигурирует откровенно, наряду с откровенно фигурирующею чертовщиною; уже к концу первого периода чертовщина, так сказать, втягивается в натурализм, поглощаясь им, но ценой превращения «натурального» смеха в такой "рев ужаса перед увиденной дичью тогдашней России, от которого не поздоровится; сам Гоголь в одном месте, говоря о смехе, выражается: "'Загрохотал так, как если бы два поставленных друг против друга быка заревели разом". И этот рев, грохот хохота, в иных местах громок, как судная труба; так что не знаю, что ужаснее: "Вий" и отплясывающий тут же гопака козак или какой-нибудь Аммос Федо-

i рович, без всякого Вия и прочих чертей.

Так что все попытки Ваши к остранению "Ревизора" в направ-

i лении к реву хохота-грохота лишь выявление самого Гоголя. И это дано у Вас постановкою великолепно; плакат с объявлением о приезде чиновника, дьявольская скачка по залу вплоть до горячечной рубашки и прочих мелочей - все повышает конец "Ревизора" до грома "апокалиптической трубы". Этого и хотел Гоголь; Вы лишь вынимаете Гоголя из ваты, в которую он должен был обвернуть громоподобное действие, чтобы в николаевской России вообще было возможно гоголевское слово; Гоголь прибеднивался простачком, чтобы горький отравленный режущий смех обернулся бы в видимость только "смеха". Вся эта линия - линия пресуществления смеха и только смеха в пророческое слово Гоголя, встряхивающее, убивающее, -вся эта линия безукоризненна в Вашем "Ревизоре"». (А. Белый -В.Э. Мейерхольду. Москва, 25 дек. 26 года. - В.Э. Мейерхольд.

258


ПРИМЕЧАНИЯ

Переписка. 1896-1939. М.: Искусство, 1976. С. 257.) Вот это особый смех, смех гибельный и разрушительный, мир, входящий в последний приступ распада, «последний смех» резонирует с разнообразными оттенками смеховых ситуаций, которые лишь множат один и тот же эффект абсурда.

14 Н.В. Гоголь. Соб. соч. Т. 1 («Страшная месть»). С. 174-175. См. также: А. Ремизов. Сны и предсонье. («Огонь вещей»). СПб.: Азбука, 2000; а также: А. Терц/Андрей Синявский. В тени Гоголя. М.: Аграф, 2001. С. 104-105.

15 Разное отношение к Гоголю как комику и миму. Но к двум крайним взглядам я бы отнес, с одной стороны, «наивность» проф. Ермакова, с другой - «прожженность и сарказм» проф. Набокова. Первый пишет: «Гоголь проводит четкую границу между неорганическим (скоморох) и органическим смехом, другими словами, между частичным ("беспутный") и всеобщим (смеяться сильно над тем, что действительно достойно осмеяния всеобщего)». (И.Д. Ермаков. Психоанализ литературы. Пушкин, Гоголь, Достоевский. М.: Новое литературное обозрение, 1999. С. 201.) И это после гоголевских гримас Розанова. «Психоаналитик», который допускает, что пациент владеет своим заболеванием столь же искусно, как и он сам, -уже не психоаналитик. Важно все-таки не то, что Гоголь говорит о себе, а те причины, которые заставили его так говорить. Не защита ли это от грубых нападок? Сколько бы Гоголь ни пояснял природу собственного смеха, и ни идеализировал ее, понятно, что этот смех не относится к миру с добродушной иронией, но он не является и смехом мщения или уничтожающим смехом. Этот смех рождается из абсурда гоголевских словечек и положений, и поскольку особенности изображения настолько невероятны, нелепы, -они часто скорее пугают, чем действительно смешат. Каждое словечко - «происшествие», а раз так, то говорить о какой-то разумной силе, которая якобы управляет гоголевским смехом, не приходится. Гоголь - чистый комик, он всегда смеялся смехом бессмысленным. И смешил до тех пор, пока смешное не теряло связь с породившей его ситуацией. То, что действие гоголевского смеха продолжается до сих пор, определяется не тем, что сохраняются прежние условия смехо-вой ситуации (что и сегодня в жизни полным-полно «Хлестаковых» или «Городничих»). Напротив, как раз именно то, что гоголевский смех безотносителен к ситуации, в которой

259

ПРИМЕЧАНИЯ



рожден, и делает его универсальным феноменом, вне времени и места... Лучший читатель Гоголя бьется, ослепший от слез, в смеховых конвульсиях, как будто его насильно щеко-чат или пытают слабым электрическим разрядом; говорить о других вариантах чтения не приходится.

16 Достаточно сравнить гоголевский «физиологический» смех с

культурой смеха и комического, развернутой Жан-Полем Рих

тером в «Приготовительной школе эстетики», чтобы убедить

ся в том, насколько романтическая ирония отличается от об-

! разцов чистого юмора. Гоголь - чистый юморист, поэтому для него и нет никакой особой позиции, куда бы смех не смог проникнуть, как если бы был возможен наблюдатель, способный все делать смешным, но самому остаться вне действия смеха. Ироническое снижение и игра в превосходство того, кто рассказывает, над тем, кто слушает, Гоголю чужды, у него нет иронической утонченности. Гоголевский рассказчик не в силах совладать со смеховым происшествием, он так же поставлен в тупик, как и персонаж, которого он изображает, беря «характер» в столь гиперболическом масштабе. Смех поражает и его.

17 Мифема «разинутый рот» обсуждалась в исследованиях М. Бахтина: «Но самым важным в лице для гротеска является рот. Он доминирует. Гротескное лицо сводится, в сущности, к разинутому рту, - все остальное только обрамление для этого рта, для этой зияющей и поглощающей телесной бездны». (М. Бахтин. Творчество Франсуа Рабле и народная культура Средневековья и Ренессанса. М.: Художественная литература, 1965. С. 343.)

18 Розанов это хорошо видит: «План "Мертвых душ" - в сущности, анекдот; как и "Ревизора" - анекдот же. Как один барин хотел скупить умершие ревизские души и заложить их; и как другого барина-прощелыгу приняли в городе за ревизора. И все пьесы его, "Женитьба", "Игроки", и повести, "Шинель" -просто петербургские анекдоты, которые могли быть и которых могло не быть. Они ничего собою не характеризуют и ничего в себе не содержат. Поразительная эта простота, элементарность замысла; Гоголь не имел сил усложнить плана романа или повести в смысле развития или хода страсти -чувствуется, что он и не мог бы представить и самых попыток к этому- в черновиках его нет». (В.В. Розанов. Уединенное. М.: Издательство политической литературы, 1990. С. 317.)

ПРИМЕЧАНИЯ

19 Переписка Н.В. Гоголя в 2 тт. М.: Художественная литература, 1988.

20 П.А. Кулиш. Записки о жизни Николая Васильевича Гоголя, составленные из воспоминаний его друзей и знакомых и из его собственных писем. В 2 тт. М.: ИМЛИ РАН, 2003. С. 545.

21 Гоголевское «словечко».

22 Не реальность в физическом смысле слова, а образ реальности, хотя и чисто условный, но с которым соотносятся все высказывания о «реальной» реальности. Ср.: «У меня никогда не было стремления быть отголоском всего и отражать в себе действительность как она есть вокруг нас. Я даже не могу заговорить ни о чем, кроме того, что близко моей душе». (В. Вересаев. Гоголь в жизни. С. 354.)

23 См. подробнее: М. Бушуева. «Женитьба» Н. Гоголя и абсурд. М.: Гитис, 1998.

24 Ср.: «Причина комизма здесь одна и та же. И в том и в другом случае смешным является машинальная косность там, где хотелось бы видеть предупредительную ловкость и живую гибкость человека». (А. Бергсон. Смех. М.: Искусство, 1992. С. 15.)

25 Главное упущение достаточно систематичного обсуждении тем юмора и комики В.Я. Проппом как раз в предположении, что смех может вызываться вполне произвольно и независимо от достаточных условий (не некой ситуацией), как будто в мире есть что-то смешное, и независимо от того, будем ли мы смеяться над чем-то или нет. Отсюда, и следуя за Бергсоном, Пропп начинает перечислять возможные причины смеховых ситуаций, которые, конечно, еще можно дополнить, но они настолько субъективно ограничены, что не могут служить основанием для понимания природы смеха. Все исследование останавливается на пороге анализа смеха-над без перехода к смеху-без-причины, мировому, возникающему безотносительно к пожеланиям смехового субъекта. Если и есть некое смеховое начало, чуть ли не субстанция смеха, которой мы все должны быть приписаны, то уж во всяком случае, она не может принадлежать нам. Наш смех не имеет достаточной причины, чтобы стать смехом. (В.Я. Пропп. Проблемы комизма и смеха. М.: Искусство, 1976.)

26 Обращение к идеям немецкой романтической традиции

(Ф. Шлегелю, С. Киркегору, Ф. Гельдерлину, И. Герресу, Ф.

Баадеру, Жан-Поль Рихтеру и философии Шеллинга) вызва

но стремлением еще раз определить: насколько полно лите-

261

ПРИМЕЧАНИЯ



ратура Гоголя отражает универсальную онтологию романтического, насколько эта литература становится литературой благодаря именно романтическому переживанию, какие категории, понятия, представления или идеи оказываются для нее регулятивными и направляющими, независимо от того, сознаются они или нет. Мы опускаем вопрос о прямых заимствованиях и подражании (см., например, важные работы академика В. Виноградова).

27 Ср. также: «Хаос - позднейшие объясняют его как пустоту или даже как грубую смесь материальных стихий - это чисто умозрительное понятие, но не порождение философии, которая предшествовала бы мифологии, а порождение философии, которая следует за. мифологией, стремится постичь ее и потому выходит за ее пределы. Лишь пришедшая к концу и обозревающая с этого конца свои начала мифология, стремящаяся объять и постичь себя с конца, только она могла поставить хаос в начало». (Ф.В. Шеллинг. Сочинение в 2 тт. Т. 2. М.: Мысль, 1989. С. 190.)

28 Ф.В. Шеллинг. Философия искусства. М.: Мысль, 1966. С. 89.

29 Ф. Шлегель. Эстетика. Философия. Критика. Т. 2. М.: Искусство, 1983. С. 154.

30 Ср.: «На поздней стадии романтизма хаос - это образ и понятие негативные, и сам хаос темен, и дела его темны. У ранних романтиков все можно получить из рук хаоса - и свет, и красоту, и счастье, для поздних хаос все отнимает и ничего не возвращает». (Н.Я. Берковский. Романтизм в Германии. Л.: Художественная литература, 1973. С. 37, 38.) Исторический аспект не выглядит в данном случае обоснованным, как на это надеялся Берковский. Романтическое понятие хаоса двойственно и не делится сначала на черное, потом на белое без остатка. Можно говорить о различных видах настроенности в ранней или поздней романтике, но понятие хаоса (как понятие) включает в себя эти моменты историчности как снятые, или вытесняемые.

31 Фр. Баадер. Из дневников и статей / Эстетика немецких романтиков. М.: Искусство, 1987. С. 532-533.

32 В.Ф. Шеллинг. Сочинения в двух томах. Т. 2. С. 109.

33 Ср.: «Так вообще я, индивидуальность, есть в самом деле базис, фундамент или естественный центр каждой тварной жизни; однако, как только она перестает служит центром и властно выступает на периферию, в ней загорается злобное

262

ПРИМЕЧАНИЯ



танталово себялюбие и эгоизм (возгоревшегося Я). © превращается в О, а это означает: в одном единственном месте планетной системы замкнут, латентен темный центр природы, и именно поэтому он в качестве носителя света служит проникновению высшей системы (излучению света или открытию идеального). Поэтому, следовательно, это место есть открытая точка (солнце, сердце, глаз) в системе - а если бы и здесь поднялся или открылся темный центр природы, то ео ipso погасла бы светлая точка и свет стал бы в системе тьмой или погасло бы солнце!». (Ф.В. Шеллинг. Сочинения в двух томах. Т. 2. С. 115.)

34 Значение мига и мгновения в романтическом поэзисе трудно переоценить. Ср., например: романтик «превращает каждый акт мысли в связную речь и каждое мгновение в исторический момент, он пребывает в каждой секунде и каждом тоне, и находит его интересным. Но он делает еще и более того: каждое мгновение превращается в одну точку конструкции, и как его чувство движется между сжатым "Я" и экспансией в космос, так каждая точка одновременно круг и каждый круг - точка». (Carl Schmitt. Politische Romantik. Munchen und Leipzig, 1925. S. 109.) Но особенно богатый материал мы можем найти у С. Киркегора, где тема экзистенциальной временности разрешается в соотношении мгновения и вечности. (См. разбор темы: В. Подорога. Выражение и смысл. М.: Ad Marginem, 1995.)

35 Ср.: «...динамический материализм делает первоначалом не тела, но силы, то есть нечто гораздо более высокое, и только из борьбы этих сил он выводит возникновение тел, рассматривая грубое внешнее явление их как обманчивую видимость». (Там же. С. 109.)

36 Ключевым понятием для понимания места хаоса в строе романтического произведения является томление, Sehnsucht (тоска по бесконечному, совершенству, полноте жизни и искусства). Это сложное чувство можно определить как аффект, т.е. как эмоцию с биполярным строением переживания. «Даже в человеке томление в его изначальной форме -это такое духовное распространение во все стороны и во всех направлениях, неопределенное бесконечное влечение, не направленное на определенный предмет, но имеющее бесконечную цель, неопределимое духовное развитие и формирование, бесконечную полноту духовного совершенства и

263

ПРИМЕЧАНИЯ



завершенности». (Ф. Шлегель. Указ. соч. Т. 2. М.: Искусство, 1983. С. 184.)

37 Переписка Н.В. Гоголя в 2 тт. Т. 1. М.: Художественная литература, 1988. С. 156. (Н.В. Гоголь — В.А. Жуковскому, Париж, 12 ноября 1836 года.)

38 Н.В. Гоголь. Сочинения. Т. 5 («Выбранные места из переписки с друзьями»), С. 274.

39 Постепенно с утратой широкой обиходности современный веер значений слова куча расположился где-то на границах

;( между кучей дерьма и кучей золота. А здесь, в этих крайних границах значения, уже не обойтись без Фрейда. Я имею в о виду наброски его теории анальной эротики, которой он пы-i'< тается объяснить психоаналитическое значение денег. (3. Фрейд. Основные психологические теории в психоанализе. СПб.: Алетейя, 1998. С. 242-245.) Проф. Ермаков подхватывает новацию Фрейда, но упускает из виду принцип гоголевского словоупотребления, которое опирается на романтиче-1, скую теорию хаоса, т.е. на общие онтологические принципы ; романтического Произведения (вне тех ограничений, кото-; рые предполагают использование редукционистской психоаналитической программы). Так, делая одно, весьма точное и важное замечание, он не развивает его в достаточной мере: «Из этой страсти собирания вырастает роман, отдельные части которого развиваются как будто не в глубину, но только по смежности, в ширину, одна с другой, вроде того строения с бесчисленными пристройками, в которых жил Иван Иванович; но он собирает равноценные части, спаивает их между собой, и по этой причине у него нет одного героя, нет центра, который бы притягивал все события, но каждый тип (Петрушка, Селифан, портной и т.п.) развивается внешне самостоятельно и независимо, но в то же время органично связанный с безличным Чичиковым; в стремлении быть обстоятельным (автор любит обстоятельность во всем) отмечается черта коллекционера, музейность...» {И.Д. Ермаков. Психоанализ литературы. М.: НЛО, 1999. С. 184.) Еще бы один шаг, и многое можно было объяснить в гоголевской архитектонике Произведения, но он так и не был сделан. И понятно почему: режим мимесиса, характерный для литературы, подобной гоголевской, истолковывается в границах той же самой аристотелевской катарсической модели подражания. Но «собирание», коллекционность или музейность гоголевской



Достарыңызбен бөлісу:
1   ...   16   17   18   19   20   21   22   23   ...   55


©kzref.org 2017
әкімшілігінің қараңыз

    Басты бет