Книга первая. Nature morte. Строй произведения и литература Н. Гоголя 17 Введение. Что такое nature morte



жүктеу 7.75 Mb.
бет21/55
Дата02.04.2019
өлшемі7.75 Mb.
түріКнига
1   ...   17   18   19   20   21   22   23   24   ...   55

264


ПРИМЕЧАНИЯ

прозы - не прием, а истинная онтология бытия, бытия мира-кучи.

40 В. Даль. Толковый словарь живого великорусского языка. Т. 2. М„ 1955. С. 228-229.

41 Н.В. Гоголь. Соб. соч. Т. 5 («Мертвые души»). С. 165.

42 Там же. С. 14.

43 Н.В. Гоголь. Соб. соч. 1". 3. С. 191-194.

44 Там же. С. 208.

45 Там же. С. 211-213.

46 Там же. С. 222.

47 Там же. С. 225-226.

48 Г. Башляр. Земля и грезы о покое. М.: Издательство гуманитарной литературы, 2001. С. 59-92.

49 Ж.-П.Сартр. Бытие и ничто. М.: Республика, 2000. С. 602-616.

50 В исследовании Ю. Дамиша (недавно переведенном на

русский язык) выявляются формально-онтологические ха

рактеристики облака - одного из постоянных (но факульта

тивных) объектов изображения преимущественно в западно

европейской живописи от Леонардо до Мане. (Ю. Дамиш.

Теория облака. Набросок истории живописи. СПб.: Наука,

2003. С. 285.)

51 Мы лишь пытаемся опознать феномен кучи как некое состояние материи, лишенное формы, или как форму бесформенного. Нет ли здесь парадокса: куча как идеальная перцептивная модель образа, то, чем что-то воспринимается, но куча есть и сам предмет восприятия, она воспринимается. Не нулевая ли это точка восприятия вообще, где то, что мы воспринимаем, зависит от того, как мы это делаем? То, что воспринимается, не отличается от того, с помощью чего мы пытаемся его воспринять. Один из образов - вне репрезентации, он скрыт от нас самих, но мы его предпосылаем другому, тому, который пытаемся представить, примеряя к нему все известные словарные образцы.

52 А. Белый. Мастерство Гоголя. М.: ОГИЗ, 1934. С. 138.

53 Н.В. Гоголь. Соб. соч. Т. 2 («Тарас Бульба»). С. 47.

54 В литературных опытах Гоголь намного более искренен и более свободен, чем в письмах, где он пытается следовать принятому ритуалу поведения, морально-религиозной форме, которой подражает натужно, так как она требует внутреннего опыта переживания, а не виртуозной имитации и плоского церемониала. Переходы к торжественной нравоучитель-

265


ПРИМЕЧАНИЯ

ной декламации столь часты, что местами теряется доверительное отношение к корреспонденту (на что корреспонденты Гоголя часто и справедливо обижались).

55 Ср.: «Да чего вы скупитесь? - сказал Собакевич, - право, не

дорого! Другой мошенник обманет вас, продаст вам дрянь; а

у меня, что ядреный орех, все на отбор: не мастеровой, так

иной какой-нибудь здоровый мужик. Вы рассмотрите: вот,

например, каретник Михеев! ведь больше никаких экипажей

не делал, как только рессорные. И не то, как бывает москов

ская работа, что на один час, прочность такая, сам и обобьет,

и лаком покроет!

Чичиков открыл рот с тем, чтобы заметить, что Михеева однако же давно нет на свете; но Собакевич вошел, как говорится, в самую силу речи, откуда взялась рысь и дар слова: а Пробка Степан, плотник? я голову прозакладую, если вы сыщите такого мужика. Ведь что за силища была! Служи он в гвардии, ему бы бог знает что дали, трех аршин с вершком ростом!..» {Н.В. Гоголь. Соб. соч. Т. 5 («Мертвые души»). С. 102.)

56 Н.В. Гоголь. Соб. соч. Т. 5 («Мертвые души»). С. 32.

57 Н.В. Гоголь. Соб. соч. Т. 2 («Миргород»). С. 11.

58 Романтическая теория «фрагмента» (Ф. Шлегель, Г. Нова-лис, Жан-Поль Рихтер) предполагает изначальную незавершенность произведения, полноту его внутренней свободы. Другими словами, здесь что-то близкое учению В. Беньямина о произведении как руине («Первоисток немецкой драмы»): собирать фрагменты в кучи, в ожидании чуда, - все оставшееся от прежнего, выветренного временем древнего сооружения в виде величественных обломков. Руина как модель барочного произведения. (W. Benjamin. Gesammelte Schriften. Bd. 1-1, Fr. am M.: Suhrkamp Verlag, 1974. S. 354.)

59 Г. Зиммелъ. Избранное. Т. 2. Созерцание жизни («Руина»). М.: Юрист, 1996. С. 228.

60 Н.В. Гоголь. Соб. соч. Т. 5 («Мертвые души»). С. 112-113. Можно сказать, что Гоголь невольно следовал мифологической логике, каковую К. Леви-Строс некогда определил как род бриколажа, сравнив особенности ее конструкции с устройством калейдоскопа.

61 Судьбы других великих романтиков Гельдерлина или Клей-ста сродни гоголевской: первый сходит с ума, второй прерывает свой путь самоубийством.

266


ПРИМЕЧАНИЯ

62 И. Кант. Сочинения в 6 тт. Т. 5 («Критика способности суждения»). М.: Мысль, 1966. С. 256.

63 Н.В. Гоголь. Соб. соч. Т. 3 («Рим»). С. 207.

64 Н.В. Гоголь. Полное собрание сочинений. Т. IX. М.: Академия наук СССР, 1952. С. 440-578.

65 Правда, совсем иное дело - переписка Гоголя, сохранившаяся в достаточной полноте. Именно там можно найти фрагменты личного дневника, наброски планов, проекты, деловые отчеты и просьбы, признания, другой биографически значимый материал.

66 Вот как Гоголь поясняет свою задачу: «Объяснительный словарь есть дело лингвиста, который бы для этого уже родился, который бы заключил в своей природе к тому преимущественные, особенные способности, носил бы в себе самом внутреннее ухо, слышащее гармонию языка». {Н.В. Гоголь. Полное собрание сочинений. Т. IX. С. 441.)

67 Н.В. Гоголь. Полное собрание сочинений. Т. IX. С. 454, 541.

68 Там же. С. 540-547.

69 Словесная дегустация итальянского языка, «словечек», особенно приметна в поздней переписке Гоголя.

70 Н.В. Гоголь. Соб. соч. Т. 5 («Мертвые души»). С. 73.

71 Там же. С. 77, 91.

72 См., например: Ю. Манн. «Сквозь видный миру смех...»

Жизнь Н.В. Гоголя (1809-1835). М., 1994. С. 284-290.

73 Ср.: «Учиться у других он не любил, и вот каким образом объ

ясняются те промахи, которые были замечены всеми в его

сочинениях. Он не знал нашего гражданского устройства,

нашего судопроизводства, наших чиновнических отноше

ний, даже нашего купеческого быта; одним словом, вещи са

мые простые, известные последнему гимназисту, были для

него новостью. Заглядывая в душу русского человека, подме

чая все малейшие оттенки его душевных слабостей, вырывая

это с необыкновенным искусством в своих произведениях,

он не обращал внимания на внешнее устройство России, на

все малые пружины, которыми двигается машина, и вот по

чему он серьезно думал, что у нас существует еще капитан-ис

правники, что и теперь еще возможно без свидетельств со

вершать купчие крепости в гражданских палатах, что никто

не спросит подорожной у проезжего чиновника и отпустит

ему курьерских лошадей, не узнав фамилии, что, наконец, в

доме губернатора, во время бала, может сидеть пьяный поме-

ПРИМЕЧАНИЯ

щик и хватать за ноги танцующих гостей. И много, очень много подобных несообразностей можно отыскать в сочинениях Гоголя». (В. Вересаев. Указ. соч. С. 404.)

74 Ср.: «Диалектические черты в языке Гоголя вовсе не ограни

чиваются одними малорусскими и южнорусскими особенно

стями; в его записной книжке попадаются слова Симбирской

губернии, которые он записывал от Языковых, "Слова по

• Владимирской губернии", "Слова Волжеходца"; наряду с этим много технических слов (рыбная ловля, охота, хлебопашество и т.д.); виден интерес к семейному арго: записано слово "Пикоть", семейное прозвище Прасковьи Михайловны Языковой; попадаются иностранные слова с пародической, смещенной семантикой, ложные народные этимологии (мо-шинальный человек - мошенник, «пролетарий» от "пролетать"), предвосхищающие язык Лескова. В "Мертвых душах" попадаются северно-русские слова ("шанишки", "размычет" и др.). Заметим, что Гоголь записывает слова (в записную книжку) очень точно, но в семантике нередко ошибается (так, он смешивает "подвалка" и "подволока" - слова с разными значениями и т.д.); по-видимому, семантикой он интересуется меньше, нежели фонетикой. Внесение мнимых диалектических черт (в "Мертвых душах" особенно слабо мотивированное) было сознательным приемом Гоголя, подхваченным последующей литературой. Подбор диалектизмов и технических терминов (ср. в особенности названия собак: муругие, чистопсовые, густопсовые и т.д.) обнаруживает артикуляционный принцип». (Ю. Тынянов. Поэтика. История литературы. Кино. М.: Наука, 1977. С. 205.)

75 Ср.: «Стиль Гоголя - мимо грамматики: до и после; граммати

ка некто в сером: стоит и уличает; а Гоголь и без нее - вели

кий стилист; стиль не обусловлен грамматикой...» (А. Белый.

> Указ. соч. С. 282.)

76 Свое отношение к идеалу «русского литературного языка» Го

голь выразил предельно точно: «Впрочем, если слово из ули

цы попало в книгу, не писатель виноват, виноваты читатели,

и, прежде всего, читатели высшего общества: от них первых

не услышишь ни одного порядочного русского слова, а фран-



< цузскими, немецкими и английскими они, пожалуй, наделят в таком количестве, что не захочешь, и наделят даже с сохранением всех возможных произношений, по-французски в нос и картавя, по-английски произнесут как следует птице и

268


ПРИМЕЧАНИЯ

даже физиономию сделают птичью и даже посмеются над тем, кто не сумеет сделать птичьей физиономии; а вот только русским ничем не наделят, разве из патриотизма выстроят для себя на даче избу в русском вкусе. Вот каковы читатели высшего сословия, а за ними и все причитающие себя к высшему сословию! А между тем, какая взыскательность! Хотят непременно, чтобы все было написано языком самым строгим, очищенным и благородным, словом, хотят, чтобы русский язык сам собою спустился вдруг с облаков, обработанный как следует, и сел бы им прямо на язык, а им бы больше ничего, как только разинуть рот да выставить его». (Н.В. Гоголь. Соб. соч. Т. 5 («Мертвые души»). С. 164.)

77 Еще раз хочу повторить, что в нашем определении другая литература - та, которая пытается индивидуализировать язык, приспособить его к собственным нуждам автономии и протеста, даже под угрозой потерять смысл, стать маргинальной, даже заживо погребенной своим временем. И это действие политическое - вызов доминирующему культурному стандарту языка (тому, которому все следуют и понимают). Правда, различие между великой имперской и другой литературами кажется иногда относительным, поскольку язык Толстого, Тур-

,,; генева, Бунина, Чехова или Куприна не исключает эксперимент, например, тематическую или предметную новизну. Однако великая литература в отличие от малой не рискует делать ставку на автономизацию литературного произведения, она блюститель канонов и стандартов русской языковой практики. Такой эксперимент ограничил бы ее мировоззренческие, стилевые и жанровые возможности. Напротив, экспериментирующая, другая литература создает язык, который отрицает общепринятое понимание образца, и, возможно,

г1 i весь эксперимент обращен к разрушению, иногда вполне осознанному, удобопонятности мировой (или региональной) . языковой модели. Известны прекрасные образцы футуристи-; ческой, дадаистско-сюрреалистической атаки. Другая литература не та, которая желает стать великой и имперской (хотя Гоголю и Достоевскому часто приписывают такое желание), а

та, которая не может быть иной, т.е. она может быть только

другой, индивидуализирующей опыт, как будто общий для всех, на самом деле так и остающийся невостребованным. В центр общего массмедийного интереса ей не попасть, она занимает место на культурной периферии, и оно неизменно.

269


ПРИМЕЧАНИЯ

78 Об этом можно найти множество свидетельств в переписке Гоголя.

79 В. Тернер. Символ и ритуал. М.: Наука, 1983. С. 51-52.

80 Переписка Н.В. Гоголя. Т. 2. (Письмо к С. А. Аксакову от 10 (22) декабря 1844 года). С. 58.

81 В. Вересаев. Указ. соч. С. 421.

82 Там же. С. 485.

В другом месте: «Часто, приходя звать его к обеду, я с болью в сердце наблюдала его печальное, осунувшееся лицо; на кон-

торке, вместо ровно и четко исписанных листов, валялись

листки бумаги, испещренные какими-то каракулями; когда

ему не писалось, он обыкновенно царапал пером различные

фигуры, но чаще всего - какие-то церкви и колокольни».

(См. также: М. Эпштейн. Князь Мышкин и Акакий Башмач-

кин. К образу переписчика / М. Эпштейн. Парадоксы новиз

ны. М.: Советский писатель, 1988. С. 65-80.)

83 См., например: «Каждое из этих чисел является для пра-логи-

ческого мышления реальностью, которая воспринимается

сама по себе и которую нет нужды рассматривать и опреде

лять как функцию других чисел. Каждое число имеет, таким

образом, свою, ни к чему не сводимую индивидуальность, ко

торая позволяет ему точно соответствовать другому числу,

имеющему не менее определенную индивидуальность».

{Л. Леви-Брюль. Сверхестественное в первобытном мышле

нии. М.: «Педагогика-пресс», 1994. С. 174; а также: М. Элиаде.

Космос и история. М.: Прогресс, 1987. С. 162.)

84 Н.В. Гоголь. Соб. соч. Т. 3 («Коляска»). С. 157.

85 Там же («Шинель»). С. 148

86 Там же. С. 149.

87 Там же («Портрет»). С. 73. 88 Н.В. Гоголь. Соб. соч. Т. 2 («Повесть о том, как поссорился Иван Иванович с Иван Никифоровичем»). С. 221.

89 Н.В. Гоголь. Соч. Т. 5 (Глава из «Избранной переписки с друзьями» названа: «Чем может быть жена для мужа в простом домашнем быту, при нынешнем порядке вещей в России»). С. 148.

90 Ср.: «Странно посажен сад на берегу пруда: только одна аллея, а там все вразброс. Таково было желание Гоголя. Он не любил симметрии. Он входил на горку или просто вставал на скамейку, набирал горсть камешков и бросал их: где падали камни, там он сажал деревья». (В. Вересаев. Указ. соч. С. 453.)

270

ПРИМЕЧАНИЯ



91 В исследовании Ермакова идет речь о неких колдовских цифрах, но не об исчисляющем, ритмическом или гармонизирующем числе, т.е. не о числе, кодирующем некий ритмический эквивалент, определяющий возможности гоголевского ленточного письма. Скорее, это ближе теме гоголевского суеверия. (И.Д. Ермаков. Психоанализ литературы. Пушкин, Гоголь, Достоевский. С. 282.)

92 Н.В. Гоголь. Соб. соч. Т. 3 («Невский проспект»). С. 10-11. В романе «Петербург» А. Белый пытается мимировать простейшие линии скорости, которыми управлял Гоголь в описании «Невского проспекта», и вот как он это делает: «С улицы покатились навстречу им черные гущи людские: многотысячные рои котелков вставали как волны. С улицы покатились навстречу им: лаковые цилиндры; поднимались из волн как пароходные трубы; с улицы запенилось в лица им; и были око-лоши: синие, желтые, красные. /Отовсюду выскакивал назойливый нос./Носы протекали во множестве: нос орлиный и нос петушиный; утиный нос, курий; и так далее, далее...; нос был свернут набок; и нос был вовсе не свернутый: зеленоватый, зеленый, бледный, белый и красный. /Все это с улицы покатилось навстречу им: бессмысленно, торопливо, обильно». (А. Белый. Петербург. М.: Наука, 1981. С. 253-254.) Заметно, что отношение Белого к петербургской толпе и ритмам ее движения по Невскому проспекту иное, чем у Гоголя. Первому интересна не сама толпа, а то, что эта толпа так же, как и ранее, откликается на образ роения, беспорядочного, но мощного движения, перед которым не устоит ни один наблюдатель гоголевского склада.

93 Н.В. Гоголь. Соб. соч. Т. 3 («Рим»). С. 193.

Это часто встречающийся у Гоголя зачин, как уже отмечено, пример превращения известного слова или идиомы в словечко, придания ему значения, которого оно не имеет, или лишается в данном контексте, или если имеет, то только одно из многих, и не самое главное. Ведь понятно, что зевать - это скучать, что зев - это раскрытый при зевании рот и т.п. Но Гоголю как будто это неизвестно, ведь он устанавливает иное этимологическое родство с тем, кого называют зевакой, - тот, кто, заглядевшись на что-либо, теряет ориентацию в пространстве и времени. Пословица: «Налетай, не зевай!» Зевака - праздношатающийся, фланер или человек толпы (Э. По). Итак, зевать - это наблюдать, рассматривать, глядеть, проявлять инте-

271

ПРИМЕЧАНИЯ



pec, проводить время за интересным занятием. Так, обойдено «точное» словарное значение. Если мы откажемся списывать все это на ошибки или небрежности Гоголя, то заметим, что подобное толкование интенсифицирует глагольную форму, наделяет ее дополнительным значением, которого она как будто и не имеет, или оно забыто. Но если мы будем настаивать с таким упорством, как Гоголь, то она вновь его обретет.

94 Там же. С. 202.

95 Впервые эта идея была сформулирована в статье Миллера «Магическое число семь плюс или минус два». Следует обратить внимание также на ряд важных размышлений вокруг вопроса о соотношении и корреспонденции кратковременной и долговременной памяти, представленных в литературе. Не вовлекаясь в спор по поводу универсальности закона числа 7(+/-2), заметим, что нам было важно лишь указать на один из возможных и первоначальных способов организации чув-

ственного материала в языке (литературе) Гоголя. Не более

того, но и не менее. Поскольку мы придаем значение всем

тем различиям, которые мы отыскиваем при установлении

«числовых» закономерностей, позволяющих классифициро

вать гоголевские «кучи».

96 А. Белый в развертывании автобиографических проектов

(«эвритмических») также использует число 7, пытаясь при

дать своей «истории жизни» некую ритмическую определен

ность. Нельзя забывать, что Белый вполне сознательно пыта-

1 ется найти эвритмическую основу в «истории» собственной жизни. Отношение к числу 7 он располагает уже внутри его составляющих других отношений-чисел. Так, 4, будучи срединным числом ряда, устанавливает принцип цикличности

и возврата ритмической структуры, обнаруживает ее в гра-

. фах пространственного опыта. См. например: «Антропосо

фы, мы, взявшие ритмы "7-ми" из потребностей нашего вре

мени, - знаем ли все мы, что ритм 7-ми, - ритм, только ритм,

прием "нынче", могущий в годах пертурбировать в 10, в 12, в

'.1 14 - в что еще? Сколько бы ни влеклись в правоверии нашем к разучиванию наших "циклов", и сколько бы их ни вытвер-

i живали - на зубок - нет в нас циклов, пока нет - цикличности в нас; циклы - схемы движения; взятые ритмом души -они космос...» (А. Белый. Душа самосознающая. М.: Канон, ОИ Реабилитация, 1999. С. 405.) Ритм здесь (вместе с Белым) мы будем понимать предельно широко, допускать, следова-

272

ПРИМЕЧАНИЯ



тельно, возможность спекуляции вокруг онтологической схемы (мировой). Так, им повторяется всюду, что ритм - это кривая, но она не подчиняется ни метру, ни такту, эта кривая индивидуальна, поскольку то, что она отражает в себе, есть ритмический организм, опять-таки абсолютно уникальный.

97 Нечто подобное мы обнаруживаем у М. Пруста. Например, перенос и развитие темы любви в «музыкальную фразу». Отношения между Сваном и Одеттой, «история их любви», получают свою музыкальную форму, но именно тогда, когда, собственно, отношений и «любви» больше нет, - форму независимую и автономную. Это мгновение высшего напряжения любовного чувства консервируется, покрывается непроницаемой оболочкой, и уже ничто не может его разрушить, пока жив Сван; и всякий раз, когда он слышит известную музыкальную фразу Вентейля, забытый мир «любовного чувства» снова рождается, как будто в первый раз. Этот пример, конечно, мало что нам поясняет. Мы привели его лишь для того, чтобы подчеркнуть отчетливо видимую чувственную бессодержательность гоголевской ритмической формы: она не вспоминается, она - способ запоминания, и только такая форма памяти возможна для Гоголя.

98 А. Бергсон. Собрание сочинений. Т. 1. М.: Московский клуб, 1992. С. 95.

99 Ю. Ашофф. Свободнотекущие и захваченные циркадианные ритмы / Биологические ритмы. Под редакцией Ю. Ашоффа. В 2 тт. Т. 1. М.: Мир, 1984. С. 54; L. Robert. Les Horloges biologiques. Paris: Flammarion, 1989. P. 188-200.


100 Б.М. Эйхенбаум. О прозе. Сборник статей. Л.: Художественная литература, 1969. С.306-326.

101 Я.Э. Голосовкер. Логика мифа. М.: Наука, 1987. С. 82. Если идти здесь от известной архаической оппозиции аполлинического и дионисийского начал, введенной некогда Ницше в работе «Рождение трагедии из духа музыки», то их напряженное противостояние продолжается. Например, для Голосовкера поздняя эпоха античности как раз и характеризуется утратой влияния хоровых ритмов, гармонизирующих древний оргиазм. Так, он выделяет пару понятий: гармоническое число и некое неисчислимое множество, массу, которая принципиально не может быть исчислима, для нее нет числа: «...число - как символ количественных отношений ритмоформы и число - как количество единиц, как голая сумма тел, ставшая к эпохе вселенст-

273

ПРИМЕЧАНИЯ



ва массой». (Там же. С. 77.) Эпоха эллинства и метафизика Аристотеля определяют основы числа, управляющего воинами фаланг Александра Македонского, захваченных ритмом победного марша. Именно атакующая македонская фаланга имеет плюральный характер ритма, уже не ослабляющий и гармонизирующий, а напротив, разжигающий, делающий его все более неопределенным и варварским. Таков новый ритм числа, свойственный теперь новой массе (воинской), прежде неслыханной для греческого полиса.

102 Т.В. Адорно определяет технику поэтического паратаксиса

(parataxis) применительно к поздней гимнике Гельдерлина:

фрагменты вырываются из прежних связей и контекстов и связываются между собой «по принципу ряда», «нанизываются», «логическая иерархия субординированного синтаксиса» отклоняется. Конечно, поэтическая форма Гельдерлина несравненно более активна, чем гоголевская, которая скорее пассивна, поскольку Гоголь не принимает во внимание разрывы между языковыми фрагментами и надеется на разрыв смысла в самом языковом элементе (введение бессмысленного с помощью «словечек»). (T.W. Adorno. Noten zur Literatur. Fr. am M.: Suhrkamp, 1981. S. 471.) Сюда же можно отнести и другие приемы организации поэтики ряда: а-так-сиса, - намеренных или ненамеренных нарушений принципа ряда; мета-таксиса, когда элементы поэтического высказывания преобразуются в ритмическую форму, несмотря на указанные выше грамматические и синтаксические «нарушения», ограничивают ради достижения гармонического лада.

103 Н.В. Гоголь. Соб. соч. Т. 5 («Мертвые души»). С. 194.

104 Там же. С. 193.

105 Н.В. Гоголь. Соб. соч. Т. 3 («Рим»). С. 222-223.

106 Собственно, только в литературе Достоевского начнется разработка темы двойника с полным осознанием целей двой-ничества для конструкции жанра романа. Гоголь же пытается отразить друг в друге персонажей, тем самым наделить их дополнительными качествами, которые лишь повторяют уже имевшиеся в другом порядке представления.

107 После Лейбница, вероятно, Кант («Критика способности суждения») и многие немецкие романтики активно использовали географические (теле-и-микроскопические) методы. С. Киркегор оставил в «Дневнике» пространные размышления о «микроскопии» и «телескопии» образа. Например,

274


ПРИМЕЧАНИЯ

описание Герреса: «Непременный атрибут идеалиста - телескоп, с его помощью он проникает в бесконечность, пучки световых лучей служат ему продолжением зрительных нервов, нежными волоконцами этих щупалец, стекающимися к глазу, а, исходя из глаза, пронизывающими своей незримой тканью просторы универсума, осязает он самые отдаленные миры, словно бы держа их в своих руках, он вовлекает вовнутрь себя самую даль. <...>

Непременный атрибут реалиста - микроскоп, с помощью которого он получает костлявый остов красоты, раздирая на элементы видимость, которой окружена красота; реально существующее он делит на нити и ниточки, расщепляя их до тех пор, пока все не перемолото в пыль, любая реальная форма погибает в нем, зато он вносит в бесформенное жизнь и пластический облик - тогда, когда оставляет поверхность тела и внедряется в свой внутренний мир, где обнаруживает в целостности то, что разрушал снаружи; он тонет в капле воды и подслушивает там обитателей ее, не знающих покоя...» (Йозеф Геррес. Афоризмы об искусстве / Эстетика немецких романтиков. М.: Искусство, 1987. С. 179.) Похоже, что эти два инструмента направлены на исследование двух форм бесконечного бытия: бесконечно великого и бесконечно малого.



Достарыңызбен бөлісу:
1   ...   17   18   19   20   21   22   23   24   ...   55


©kzref.org 2017
әкімшілігінің қараңыз

    Басты бет