Книга первая. Nature morte. Строй произведения и литература Н. Гоголя 17 Введение. Что такое nature morte



жүктеу 7.75 Mb.
бет38/55
Дата02.04.2019
өлшемі7.75 Mb.
түріКнига
1   ...   34   35   36   37   38   39   40   41   ...   55

- Не успеет, может быть, - заметил я»166.

475

TV. СЛЕПЕЦ



Как будто болевые сцены лежат на периферии общего развития сюжета. Да, это так, и не совсем, поскольку именно эти сцены жестокости (ничем не оправданной) вдруг оказываются основным проводником той психомиметической энергии, которая делает возможным повествование в целом. Что я имею в виду? Прежде всего, смысл физической боли -избегать боли или управлять остротой ее переживания, то усиливая, то ослабляя чувство удовольствия. Следовательно, имеется в виду другая боль, не физическая, скорее метафизическая. Только то самоубийство получает черты истинного поступка, которое не обусловлено никаким поводом. А повод, как известно, всегда найдется. Более того, «истинное» самоубийство и должно быть именно таким бессмысленным, ничем не мотивированным, и ничто не может ни оправдать, ни принизить смысл самого поступка. Если бы это было возможно, то это, действительно, был бы поразительный акт своеволия. Абсолютная свобода отражается в абсолютном своеволии. И это не игра в рулетку, там есть цель, это другая игра, где проигрыш абсолютно равен выигрышу, где устранено всякое расхождение на минус/плюс будущего результата. Радость к смерти (или если не радость, то, во всяком случае, нет страха перед болью тела). По сути дела, необходимо своего рода феноменологическое эпохе, заключение в скобки боли от страха перед смертью, и тогда смерть оказывается проектом бессмертия. Нет ли здесь все-таки одной всемогущей причины - желания бессмертия. Ведь если мы устраняем человеческое из акта самоубийства, то это вообще уже не самоубийство, а что-то другое - акт, подтверждающий глубочайшую веру самоубийцы в человеческое бессмертие (замечу, не в Бога), сравнимый с самообожествлением, Человекобожи-ем, - все тот же акт неслыханного своеволия. Идея идеального самоубийства пересекается с идеей бессмертия (последнее, если было бы возможно, поработило бы смерть). Напомним о тех, кому излагает свои идеи Кириллов, и кто, в конечном счете, пытается то так, то эдак использовать его вероятный суицид и приспособить его смерть к «общему делу». Каждый из них имеет особый интерес: Ставрогин, Петр Вер-

476


2. НАСИЛИЕ И ВООБРАЖАЕМОЕ

ховенский, Шатов, Липутин, и даже персонаж-повествователь. Кириллов - двойник, или, точнее, на него переносятся некоторые свойства Ставрогина. К тому же надо учесть, что и другие персонажи делятся на прямых двойников последнего и тех, кого можно назвать двойниками двойников, - элементы конструкции двойничества в целом, характерные не только для романа «Бесы». Ведь для Ставрогина идея Кириллова слишком очеловечена, слишком торжественна и даже психологически лжива; для Верховенского же она вполне полезна, для Шатова слишком частична (от этого она и кажется столь безумной). Истинная цель самоубийцы Кириллова не достижение бессмертия, столь неправедным образом, а выражение своеволия. В комментариях М. Бланшо теория самоубийства Кириллова рассматривается с точки зрения двойственного толкования самой смерти. С одной стороны, смерть -то, что затрагивает повседневность опыта (чужая смерть) и открытого будущего каждого (ибо придет время и то мгновение, когда тебя больше не будет). Поэтому одна смерть подручна, всегда рядом, и никогда не затрагивает того, кто о ней размышляет. Другую смерть не опровергнуть, ибо она «твоя», именно с ней мы не можем управиться, противостоять ей, допускаем до себя, страдаем от нее, наконец, ею умираем. Но если мы опровергнем эту смерть свободным выбором собственной смерти как возможности (иного бытия)?167 Вместо толкования парадоксии стиля, действительно присущего отдельным рассуждениям Достоевского, Бланшо выбирается другая тактика, - диалектический стиль: развертывание всех мыслимых и противоречивых аспектов представления смерти в рефлексиях практики самосознания. Вместо намеренной неразрешимости - не только разрешение противоречий, их «снятие», но и развертывание отдельных нюансов в осмысленное целое. Так, он приписывает Кириллову странные чувства, например, отчаяние. Что невозможно с диалектической точки зрения, ибо ведь отчаяние есть повод, и причем неплохой, для самоубийства, правда, посюстороннего, не метафизического. Вот как это различает сам Достоевский: «...самоубийство, при потере идеи о бессмертии,

477

IV. СЛЕПЕЦ



478

становится совершенною и неизбежною даже необходимостью для всякого человека, чуть-чуть поднявшегося в своем развитии над скотами. Напротив, бессмертие, обещая вечную жизнь, тем крепче связывает человека с землей. Тут, казалось бы, даже противоречие: если жизни так много, то есть, кроме земной, и бессмертная, то для чего бы так дорожить земною-то жизнью? А выходит именно напротив, ибо только с верой в свое бессмертие человек постигает всю разумную цель свою на земле. Без убеждения же в своем бессмертии связи человека с землей порываются, становятся тоньше, гнилее, а потеря высшего смысла жизни (ощущаемая хотя бы лишь в виде самой бессознательной тоски) несомненно ведет за собой самоубийство»168. Поэтому все суицидальные фантазии Кириллова должны рассматриваться не с позиций самоубийцы (кто не хочет стать самоубийцей?), а из той парадоксальной неопределенности поводов к нему и желания жить, которое он столь странным образом выражает. Вот почему абсолютная свобода должна быть соотнесена со своим негативным эквивалентом - самоубийством без повода. Само-убийство легко, когда свидетельствует о полном обесценивании смысла жизни; то, что Достоевский и называл обособлением или особлением.

1. СТОЛКНОВЕНИЕ

V

двойники



Зеркальное отражение тоже казалось двойником. Если нечаянно увидишь свое изображение в зеркале, особенно наедине, и тем более ночною порою,-разве не охватит чувство тайны, смущение, робость? А если ночью приходится видеть себя в зеркале, разве не переходит робость в ужас, в непреодолимую неспособность заниматься перед зеркалом? Двойник зеркальный повторяет меня; но он только притворяется пассивным моим отражением, мне тождественным, а в известный момент вдруг усмехнется, сделает гримасу и станет самостоятельным, сбросив личину подражательности. Кажется естественным, а таково ли на деле - большой вопрос: это-то и страшно. А разве все мы не знаем физического объяснения, почему происходит зеркальное отражение? Разве мы не слышали об отражении света? У Суворова боязнь зеркал доходила до полного не перенесения вида зеркальной поверхности, все зеркала должны быть завешены. И не без причины это ожидание, что личина физич-ности в любой момент может быть скинута: ведь в гаданиях с зеркалом так и получается - вместо отражения появляются другие образы, и мистический трепет переходит в подлинный ужас.

П. Флоренский

1. Столкновение. Сумеречные зеркала

Знакомая сцена: сумерки, и вы одни в полутемной комнате, вам нужно встать с кресла, вы встаете, пересекаете коридор и вдруг... что это? Вы даже несколько смущены собствен-

479

V. Двойники



ной слабостью, похожей на испуг, вы вздрогнули при взгляде на сумеречное отражение в коридорном зеркале... Вы не узнали себя, собственное отражение оказалось неизвестным Другим... Очевидно, что точкой разрыва оказался промежуток между вами и пугающим зеркальным отражением. Вполне естественна реакция: шок, отторжение, неузнавание. На мгновение ваше тело, эта быстрая тень, исчезает во внезапно возникшей фигуре двойника. Все это, повторяю, - лишь мгновение. Однако если его затянуть, оно обретет онтологический статус и захватит все время нашего присутствия в мире. Что же произойдет? Мимическая подстройка к собственному зеркальному образу (гримасы, изменения позы и жеста, проба голоса и т.п.), которая так необходима для признания себя, оказывается невозможной. Возможна лишь взрывная негативная реакция, которая отчуждает нас от собственного телесного образа. Там, где должно быть «я», теперь «тот»; словно это процесс отделение тела от души. Другой вбирает нас, присваивая себе нашу психомиметическую способность. Теперь присутствие-в-мире будет определено раз и навсегда двойником, с которым утрачены позитивные связи. В это длящееся мгновение я навсегда теряю образ своего тела, и все мое на этот сумеречный миг принадлежит Другому. Позитивная же норма отношения к нашему зеркальному образу -это, конечно, нарциссистский взгляд, взгляд возвращенный. Мой взгляд должен совпасть со взглядом, идущим от зеркального отражения. Зеркало удостоверяет меня в жизнеспособности моего наивного нарциссизма. «Есть мир», и «есть я» -об этом мне сообщает зеркало. Полнота моего присутствия в мире зависит от насыщенности мира моими зеркальными отбликами, чьи знаки могу расшифровать лишь я. Отражаюсь, пока узнаю собственные следы в предметном и телесном окружении, самом близком и самом далеком, прошлом и будущем. Мое присутствие-в-мире обусловлено существованием зеркального двойника. Я обладаю им как формой самотождества. Я вижу себя, но вижу в чем-то, что делает меня видимым, вижу в ином, в том призрачном пространстве, что растекается по зеркальной поверхности тончайшим, почти ирреальным слоем значений, которыми я с успехом пользуюсь. Я не там, а здесь, но, будучи здесь, я там. Нахожусь в од-

480


1. СТОЛКНОВЕНИЕ

ном месте, пред-зеркальном, но вижу себя в другом, некотором не-месте, non-place, в котором физически не присутствую, и вместе с тем только благодаря ему я обретаю собственный образ. Всегда опережающий нас зеркальный двойник, ведь мы не способны опознать себя без него, оставить наше тело без тени. Фотография, сближаясь к зеркальным отражением, подчас загоняет нас в невыносимую ситуацию невозвра-щенного взгляда. Иногда, когда мы не узнаем себя, на нас смотрит двойник с поражающим (иногда до сердечной колики) безразличием. Да, это я на фотографии, но чужой; отсутствует взгляд, который искал бы меня, обращался ко мне, или желал признания. Вот почему мы так долго рассматриваем свою фотографию, стараясь как-то смягчить ее власть над нами. Предел взгляду возвращенному полагает желание видеть себя, обладать собой и принадлежать себе, «своему» Другому, который и есть наше «я». Сумеречный другой, проявляясь, столь внезапно и разрушительно, лишает нас безопасности нарциссистского оцепенения. Зеркальность, вспыхивающая в колеблющемся пламени свечи и вновь исчезающая во мраке, конечно, угрожает нам. И все же, может быть, лишь зеркальное отображение удостоверяет нас, что мы присутствуем в мире, что наше тело может существовать наряду с другими телами не только в качестве неустойчивого внутреннего образа «я», которым мы наделены с рождения, но и в неявленном для нас самих внешнем облике. Ведь ясно, что свидетельство существования должно быть непрерывно, оно не должно быть случайным и зависеть от игры демонических сил.

Как в ранних, так и поздних произведениях Достоевского образ зеркала часто является эквивалентом самосознания. Следует иметь в виду, что сознание и сознавание, так же как самосознание, толкуется им негативно, как самообман, симуляция, как момент маски. Вот одно наблюдение: «Вдруг, едва только он успел взглянуть в зеркало, лицо его совсем изменилось. Улыбка исчезла как по приказу, и на место ее какое-то горькое чувство, как будто невольно, через силу, пробившееся из сердца, чувство, которого не в человеческих силах было скрыть, несмотря ни на какое великодушное усилие, искривило его губы, какая-то судорожная боль нагнала морщи-

481


V. Двойники

ны на лоб его и сдавила ему брови. Взгляд мрачно спрятался под очки, - словом, он в один миг, как будто по команде стал совсем другим человеком»169. Есть еще много других свидетельств. «В зеркальном отражении не видно, как зеркало смотрит на предмет, или, лучше сказать, видно, что оно никак не смотрит, а отражает пассивно, механически»170. Итак, зеркало отражает, но само не видит то, что отражает. Было бы нелепо это требовать. Зеркальный образ - это образ ничто, разрыва, пустоты... В таком случае всякая попытка себя осознать приводит личность к распаду всех ее положительных человеческих качеств. То, что мы видим в отражении, всего лишь мертвый механический образ. Само-сознание -вот принцип анти-жизни. Двойник устрашает...

Почему XIX век так напуган явлением двойника? Да потому, что на исходе романтической эпохи намного острее, чем ныне, воспринималась человеческая отраженность. Часто она толковалось как крайне опасное приключение, чуть ли не превращение человека под действием враждебных демонических сил (или «гофмановской оптики») в живого мертвеца или механическую куклу. Не уступает ли страх Божий свое место страху перед Другим, понимаемому теперь в качестве собственного Двойника? Зеркало - часть обстановки комнаты, гостиной или залы, а может присутствовать скрыто и повсюду; оно отражает единое во многом. Двойник - не один, это всегда множество двойников. Зеркало может быть нейтральным, пассивным, а может спровоцировать драматическую, крайне мучительную цепь переживаний. Иногда попытка восстановления единства «я» с помощью зеркала лишь усиливает власть двойника. Тот, кто смотрит на меня из зеркала, - не «я», а Другой, «мой враг», ибо он разрушает своим явлением порядок образов, какими я пытаюсь себя защитить, чтобы удержать телесную и психическую идентичность, не допустить раздвоения. Сумеречные зеркала двоят, фрагментируют отраженный облик, порождают чудовищ. Именно тот взгляд, что принадлежит зеркалу, получает господство над нами, нас кто-то рассматривает, чей взгляд мы не в силах опередить. Взгляд, порождающий идола, - это наш собственный взгляд, который мы не смогли вернуть,

482


1. СТОЛКНОВЕНИЕ

чтобы замкнуть цепь образов и погрузиться в привычное нарциссистское обольщение. Это явление можно назвать идолатрией взгляда. Другой, поглощая наш взгляд, получает власть над нами. Остается только разбить зеркало... Иное дело - икона (иконный лик). Совпадая с иконным ликом, зеркало теряет свободу в перемещениях, а главное, внезапность появления. Иконный лик смещает зеркальное отображение («наивный нарциссизм»), мы лишаемся жадной тяги к удовольствиям созерцания, но обретаем «зеркало души», которое не признает случайную игру сумеречных отражений. В сущности, хотим мы этого или нет, но иконный лик, замещая зеркальный (отбрасывая идолатрию взгляда), привносит в наш опыт иную экологию восприятия. Не мы видим, а иконный лик обращается к нам, «приносит весть», де-фокусирует наше зрение, лишая его насильственной точности и быстроты, ауратизует зрительную поверхность, освобождая от механического отражения, - он являет себя, следовательно, видит нас. Икона - не зеркало, не просвет или «окно», получающее трансцендентальный статус благодаря позиции или точке зрения. Поэтому то, что в ней явлено, указывает путь к тому, что не явлено. Другими словами, икона делает видимым невидимое, открывая взгляду, зрительно-пассивному, созерцательному, бесконечность светового пути. Взгляд, созерцающий икону, следует повторить, восходит к бесконечному, не задерживаясь в ощутимой плотности живописного образа; одухотворенный чистой эмоцией, он получает свойства светового луча. И это уже не взгляд, икону не рассматривают... а видят. Видение иконного образа -это видение без взгляда, свет приходит, а не привносится. Достоевский иконоборец, когда воюет с оптически достоверными, живописными отражениями сакрального и хорошо чувствует его без-образное время: краткие временные длительности, их перебивку, пульсацию, вторжения мигов в повествование, остановки, замедления.

Для Достоевского стадия двойничества, раздвоения явная патология общения, далекая от той идеальной нормы личности, которой он сам придерживается. Нет веры в монолитную конструкцию индивидуального «я», индивидуальное

483


V. Двойники

не как особое, а как отдельное, не как individe, а как in-divide. Надо быть для всех и со всеми, быть «мы», не «я», принесение «я» в жертву «мы» - высший смысл существования.

Вернемся к сумеречной игре отражений, к зеркальному двойнику. Приведем здесь важный фрагмент из «Двойника»:

«Вдруг он остановился как вкопанный, как будто молнией ! пораженный, и быстро потом обернулся назад, вслед прохожему, едва только его минувшему, - обернулся с таким видом, как будто что его дернуло сзади, как будто ветер повернул его флюгер. Прохожий быстро исчезал в снежной метелице. Он тоже шел торопливо, тоже, как и господин Голядкин, был одет и укатан с головы до ног и так же, как и он, дробил и семенил по тротуару Фонтанки частым, мелким шажком, немного с притрусочкой. "Что, что это?" - шептал господин Голядкин, недоверчиво улыбаясь,- однако ж дрогнул всем телом. Морозом подернуло у него по спине. Между тем прохожий исчез совершенно, не стало уже слышно и шагов его, а господин Голядкин все еще стоял и глядел ему вслед. Однако ж, наконец, он мало-помалу опомнился. "Да что ж это такое, - подумал он с досадою, - что ж это я, с ума, что ли, в самом деле сошел?" -обернулся и пошел своею дорогою, ускоряя и частя более и более шаги и стараясь уж лучше вовсе ни о чем не думать. Даже и глаза, наконец, закрыл с сею целью. Вдруг, сквозь завывания ветра и шум непогоды, до слуха его долетел опять шум чьих-то весьма недалеких шагов. Он вздрогнул и открыл глаза. Перед ним опять, шагах в двадцати от него, чернелся какой-то быстро приближающий-<;; ся к нему человечек. Человечек этот спешил, частил, то-и! ропился; расстояние быстро уменьшалось. Господин Го-1 >1 лядкин уже мог даже совсем разглядеть своего нового запоздалого товарища, - разглядел и вскрикнул от изумления и ужаса; ноги его подкосились. Это был тот самый знакомый ему пешеход, которого он, минут с десять назад, пропустил мимо себя и который вдруг, совсем неожиданно, теперь опять перед ним появился. Но не одно это чудо поразило господина Голяд-кина, - а поражен господин Голядкин был так, что остано-

484

1. СТОЛКНОВЕНИЕ



г. вился, вскрикнул, хотел было что-то сказать - и пустился .и догонять незнакомца, даже закричал ему что-то, вероятно г:; желая остановить его поскорее. Незнакомец остановился >: i действительно, так шагах в десяти от господина Голядки-; ,< на, и так, что свет близ стоявшего фонаря совершенно па-(I дал на всю фигуру его, - остановился, обернулся к господину Голядкину и с нетерпеливо озабоченным видом ! ждал, что он скажет. "Извините, я, может, и ошибся дрожащим голосом проговорил наш герой. Незнакомец у.,, молча и с досадою повернулся и быстро пошел своею до-.!,>; рогою, как будто спеша нагнать потерянные две секунды .. с господином Голядкиным. Что же касается до господина Голядкина, то у него задрожали все жилки, колени его по-; догнулись, ослабли, и он со стоном присел на тротуарную тумбочку. Впрочем, действительно, было от чего прийти i в такое смущение. Дело в том, что незнакомец этот пока-) зался ему теперь как-то знакомым. Это бы еще все ничего. Но он узнал, почти совсем узнал теперь этого человека. Он его часто видывал, этого человека, когда-то видывал, ! даже недавно весьма; где же бы это? уж не вчера ли? Впро-, чем, и опять не в том было главное дело, что господин Го-лядкин его видывал часто; да и особенного-то в этом человеке почти не было ничего, - особенного внимания решительно ничьего не возбуждал с первого взгляда этот человек. Так, человек был, как и все, порядочный, разумеется, 1 ; как и все люди порядочные, и, может быть, имел там кое-; какие и даже довольно значительные достоинства, - одним словом, был сам по себе человек. Господин Голядкин не питал даже ни ненависти, ни вражды, ни даже никакой самой легкой неприязни к этому человеку, даже напро-.-.,, тив, казалось бы - а между тем (и в этом-то вот обстоя-г тельстве была главная сила), а между тем ни за какие со-,: кровища мира не желал бы встретиться с ним и особенно У . встретиться так, как теперь, например. Скажем более: "-и господин Голядкин знал вполне этого человека; он даже 1 знал, как зовут его, как фамилия этого человека; а между тем ни за что, и опять-таки ни за какие сокровища в мире, iii не захотел бы назвать его, согласиться признать, что вот . дескать, его так-то зовут, что он так-то по батюшке и так

485


V. Двойники

по фамилии. Много ли, мало ли продолжалось недоразумение господина Голядкина, долго ли именно он сидел на тротуарном столбу, - не могу сказать, но только, наконец, маленько очнувшись, он вдруг пустился бежать без оглядки, что силы в нем не было; дух его занимался; он споткнулся два раза, чуть не упал - при этом обстоятельстве осиротел другой сапог господина Голядкина, тоже покинутый своей калошею. Наконец, Голядкин сбавил шагу немножко, чтоб дух перевести, торопливо осмотрелся кру-i гом и увидел, что уже перебежал, не замечая того, весь ь, свой путь по Фонтанке, перешел Аничков мост, миновал HI часть Невского и теперь стоит на повороте в Литейную. Господин Голядкин поворотил в Литейную. Положение -ну его в это мгновение походило на положение человека, нт стоящего над страшной стремниной. Когда земля под ним обрывается, уж покачнулась, уж двинулась, в последний on раз колышется, падает, увлекает его в бездну, а между тем у несчастного нет ни силы, ни твердости духа отскочить ,1У назад, отвести свои глаза от зияющей пропасти; бездна тя--о< нет его, и он прыгает, наконец, в нее сам, сам ускоряя минуту своей же гибели. Господин Голядкин знал, чувствовал -си и был совершенно уверен, что с ним непременно совер--Ni шится дорогой еще что-то недоброе, что разразится над ним еще какая-нибудь неприятность, что, например, он встретит опять своего незнакомца; но - странное дело, он даже желал этой встречи, считал ее неизбежною и просил только, чтоб поскорее все это кончилось, чтоб положение-то его разрешилось хоть как-нибудь, но только б ско-ч< рее. А между тем он все бежал да бежал, и словно двигаемый какою-то постороннею силою, ибо во всем существе своем чувствовал какое-то ослабление и онемение; думать ни о чем не мог, хотя идеи его цеплялись за все, как терновник. Какая-то затерянная собачонка, вся мокрая и издрогшая, увязалась за господином Голядкиным и тоже бежала около него бочком, торопливо, поджав хвост и уши, по временам робко и понятливо на него поглядывая. Какая-то далекая, давно уже забытая идея, - воспоминание о каком-то давно случившимся обстоятельстве, - пришла теперь ему в голову, стучала, словно молоточком, в его

486

1. СТОЛКНОВЕНИЕ



голове, досаждала ему, не отвязывалась прочь от него. "Эх, эта скверная собачонка!" - шептал господин Голядкин, сам не понимая себя. Наконец, он увидел своего незнакомца на повороте в Итальянскую улицу. Только теперь незнакомец уже шел не навстречу ему, а в ту же самую сторону, как и он, и тоже бежал, несколько шагов впереди. Наконец, вошли в Шестилавочную. У господина Голядкина дух захватило. Незнакомец остановился прямо перед тем домом, в котором квартировал господин Голядкин. Послышался звон колокольчика и почти в то же время скрип железной задвижки. Калитка отворилась, незнакомец нагнулся, мелькнул и исчез. Почти в то же самое мгновение поспел и господин Голядкин и, как стрелка, влетел под ворота. Не слушая заворчавшего дворника, запыхавшись, вбежал он на двор и тотчас же увидал своего интересного спутника, на минуту потерянного.

Незнакомец мелькнул при входе на ту лестницу, которая вела в квартиру господина Голядкина. Господин Голядкин бросился вслед за ним. Лестница была темная, сырая и грязная. На всех поворотах нагромождена была бездна всякого жилецкого хлама, так что чужой, не бывалый человек, попавши на эту лестницу в темное время, принуждаем был по ней с полчаса путешествовать, рискуя сломать себе ноги и проклиная вместе с лестницей и знакомых своих, неудобно так поселившихся. Но спутник господина Голядкина был словно знакомый, словно домашний; взбегал легко, без затруднений и с совершенным знанием местности. Господин Голядкин почти совсем нагонял его; даже раза два или три подол шинели незнакомца ударил его по носу. Сердце в нем замирало. Таинственный человек остановился прямо против дверей квартиры господина Голядкина. Петрушка, словно ждал, и спать не ложился, тотчас отворил дверь и пошел за вошедшим человеком со свечою в руках. Вне себя вбежал в жилище свое герой нашей повести; не снимая шинели и шляпы, прошел он коридорчик и, словно громом пораженный, остановился на пороге своей комнаты. Все предчувствия господина Голядкина сбылись совершенно. Все, чего

487

V. Двойники



опасался он и что предугадывал, совершилось теперь наяву. Дыхание его порвалось, голова закружилась. Незнакомец сидел перед ним, тоже в шинели и в шляпе, на его же постели, слегка улыбаясь и, прищурясь немного, дружески ки



Достарыңызбен бөлісу:
1   ...   34   35   36   37   38   39   40   41   ...   55


©kzref.org 2017
әкімшілігінің қараңыз

    Басты бет