Книга первая. Nature morte. Строй произведения и литература Н. Гоголя 17 Введение. Что такое nature morte



жүктеу 7.75 Mb.
бет39/55
Дата02.04.2019
өлшемі7.75 Mb.
түріКнига
1   ...   35   36   37   38   39   40   41   42   ...   55

вал ему головою. Господин Голядкин хотел закричать, но не мог, - протестовать каким нибудь образом, но сил не хватило. Волосы встали на голове его дыбом, и он присел

без чувств на месте от ужаса. Да и было от чего, впрочем. Господин Голядкин совершенно узнал своего ночного приятеля. Ночной приятель его был не кто иной, как он сам, - сам господин Голядкин, другой господин Голядкин, но совершенно такой же, как и он сам, - одним словом, что называется, двойник его во всех отношениях»1"71.

Как видно, двойник все время держится на порядочном расстоянии от героя, оказываясь впереди и явно замещая и предугадывая любые действия героя. Зеркальное отражение, тень, фантом. С древнейших времен известен страх перед близнецами-двойниками, несущими порчу, всякого рода бедствия, болезни, смерть, и даже перед любым удвоением того же самого. Фрейд характеризует внезапное явление Другого как беспокоящую странность и жуть. Достоевский называет сходное переживание мистическим ужасом: «Впрочем, надо сознаться во всем откровенно: от расстройства ли нерв, от новых ли впечатлений в новой квартире, от недавней ли хандры, но я мало-помалу и постепенно, с самого наступления сумерек, стал впадать в то состояние души, которое так часто приходит ко мне теперь, в моей болезни, по ночам, и которое я называю мистическим ужасом. Это - самая тяжелая, мучительная боязнь чего-то, чего я сам определить не могу, чего-то непостигаемого и несуществующего в порядке вещей, но что непременно, может быть сию же минуту, осуществится, как бы в насмешку всем доводам разума придет ко мне и станет передо мною как неотразимый факт, ужасный, безобразный и неумолимый. Боязнь эта возрастает обыкновенно все сильнее и сильнее, несмотря ни на какие доводы рассудка, так что, наконец, ум, несмотря на то, что приобретает в эти минуты, может быть, еще большую ясность, тем не менее, лишается всякой возможности противодействовать

488

1. СТОЛКНОВЕНИЕ



ощущениям. Его не слушаются, он становится бесполезен, и это раздвоение еще больше усиливает пугливую тоску ожидания. Мне кажется, такова отчасти тоска людей, боящихся мертвецов»172. Для Гоголя двойник значим демонически, как сила потусторонняя и враждебная, свободно преодолевающая границы «святой земли»; коммуникация с этим двоящимся существом затруднена, но возможна. А это значит, что с ним можно вступить в некие договорные или меновые отношения. Почему такой страх перед двойником? Да все потому, что он мертвый, точная соматическая копия, требующая от донора отдать кровь для его оживления. Несомненно, что древний страх перед мертвецами вошел в этот страх перед Двойником, с которым надо обязательно как-то договорится, чтобы не стать его жертвой. Двойник, покинутый всеми, одинокий и голодный, стал Вампиром. Как мы видели, отчасти на это указывает и сам Достоевский в определениях мистического страха, двойник поддерживается страхом перед мертвым (не поэтому ли всякий двойник это мертвый живой, - не ты ли сам?)173.

Стоит проследить немного за игрой двойников в приведенном фрагменте, как мы заметим странную вещь. Искреннее возмущение Голядкина ст. доказывает, что для него Го-лядкин мл. имеет все качества реальной личности. Но тогда не один двойник, а два, так как оба они реальны. Вот что ужасает по-настоящему: это со-присутствие в одном мире этой неразлучной пары одинаковых, равных и почти неотличимых друг от друга. Ведь сказано еще Аристотелем, что не могут две вещи занимать одно и то же место. С одной стороны, двойник-зеркало должен двигаться параллельно, не пересекаясь со своим условным «хозяином». Но вот что-то произошло, и двойник Голядкин мл. благодаря неожиданному и произвольному перемещению, оказывается настолько близко от Голядкина ст., насколько их пути могут сблизиться. Круговое движение, ибо двойник теперь получает орбиту, и больше не тень, напротив, он активен, полон жизни. Но Голядкин ст., переживая себя в качестве собственного двойника, движется по тем же орбитам, по которым якобы движется его двойник. Нам даже кажется, что и рассказчик не в силах придать

489

V. Двойники



своему рассказу иллюзию достоверности, ибо сам не знает, кто его герой: Голядкин ст. или тот другой, раз у него обнаружился столь могущественный, витальный двойник? Орбиты двойника - важный аспект геометрии удвоения. Зеркальный двойник располагается на уровне взгляда, его ценность в том, что он видим, и поэтому возможен пространственно-временной разрыв. То далекий, то близкий, то настолько близкий, что претендует на место, которое как будто занимает тот, кто его видит, охваченный ужасом, как собственного двойника. Тему встречи, повторяющей диспозицию орбит «Двойника» в некотором растянутом времени, мы находим в «Вечном муже». Таинственный незнакомец («с траурным крепом») преследует Вельчанинова, главного героя, даже следит за ним, и как будто случайно, и по крайней мере раза четыре сталкивается с ним, прежде чем состоялась встреча и их знакомство. Но заметим, что это все относится к первому способу являемости двойника, все происходит в некой пространственно представляемой среде, где видны пути, которыми двойник сближается со своим контрагентом. Вообще-то преследование (как цель подвижности) - характерная черта многих взаимодействий персонажей в произведениях Достоевского. Причем преследование строится в виде все той же схемы удвоения, преследователь надеется, что лишь маневренностью и скоростью передвижения, ориентацией в пространстве можно удержать собственную личность от неминуемого распада и настичь беглеца. Технически дополнительную роль здесь играет перенос эмоции и образа преследования из кошмаров-сновидений в бодрствование, фактически, превращение преследования в прием. Для Гоголя был важен факт легкого, скользящего быстрого движения, прыжками и полетом противопоставленного тяжести подземного. У Достоевского расщепление персонажа открывается в беге главного героя, он бежит к себе, бег -это единственная возможность не потерять себя из виду, так развивается прямо-таки мистический ужас перед неподвижным, сокрытым в темноте, мраке ночи (многие из тех, кто пугает и кто мерещится, прячутся под лестницами, в нишах, за дверьми). Часто встречаются сцены: таинственный некто (сокрытый в нише или за углом), затем его ускользание от раскрытия, преследование, бег за двойником, бесконечный бег...

490


1. СТОЛКНОВЕНИЕ

Зеркальный двойник, появляясь, указывает на распад миметизма, на неспособность подражать себе как другому. Его движение устремляется по касательной, он будто бы проходит свою орбиту и возвращается, все настойчивее, и все ближе и ближе к тому, чей копией является, хотя ему никогда не пересечь границу Реальности. Да и нужно ли это, ибо сила его воздействия как раз заключается в том, чтобы, не нарушая достоверности происшествия, ирреализовать ситуацию, увлечь героя на свою фантастическую орбиту, и это удается.

В одном случае оно сопровождает, но никогда не пересекает наш путь, в другом, напротив, внезапно вторгается, отбрасывая нас в сторону, изменяя направление. Обычно мы существуем в параллельно скользящем, широчайшем зеркальном отблике, мы отражаемы, освещены и полностью видимы, мы сами - мир. И существуем, присутствуем-в-мире, пока отражаемся. Второе же направление пути ведомо взглядом, которым зеркало настигает нас; в точках этих внезапных пересечений и рождаются двойники («идолы», «маски», «личины»). Флоренский и Фрейд свидетельствуют о страхе перед зеркальным двойни-

491


V. Двойники

ком. Когда кто-то умирает, то все зеркала в доме занавешиваются, и именно потому, что живой не должен смотреть в зеркало мертвых, это страх перед смертью, перед тем, кто, будучи живым, не был собственным двойником, но как только умер, сразу же стал им. Мистическая игра в двойника ставит на карту смерть, именно она оказывается условием удвоения. Важно обратить внимание на то, что мы бы назвали повествовательными сигналами. Главное лицо повести «Двойник» просыпается в восемь часов утра, - так начинается рассказ. Далее внимание уделено пробуждению: герой убеждается в том, что он проснулся, бросается к зеркалу - первое «опознание», - затем сборы на званый ужин, самооценка растет, затем взят «экипаж», самооценка еще выше, наконец, посещение доктора, самооценка несколько снижается, предстоящее посещение званого ужина должно восстановить потерянное. И вот начало катастрофы: герой приезжает к дому начальника канцелярии на званный ужин, и тут удар: «отказано принять». Собственно, с этого момента герой перестает контролировать себя и теряет всякую связь с реально происходящим, и мы-читатели уже не вне, а внутри этого подвижного, играющего больного сознания, захваченного мощнейшей галлюцинацией удвоения («двойничества»). И все признаки отдельно существующей автономной личности приписываются Голядкину мл. (и тем не менее, он остается законченным двойником Голядкина ст.). Психологически появление двойника вполне мотивировано. Удвоение выступает как последняя попытка предотвратить распад личности за счет двойника, на которого перекладывается вина за неудачу жизни.

Повесть «Двойник» явно отличается от «Записок из подполья». Отношение между Голядкиным ст. и Голядкиным мл. складывается не на основе конфликта желаний, появление двойника - вторичный феномен, как и последующее соперничество. Что же является изначальным условием? Мне представляется, что двойник появляется, когда внезапно теряется миметическая способность - способность, благодаря которой «я» соотносит себя с миром, Другим и собой. Способность к подражанию подавляется страхом, и его действие бывает настолько сильным, что часто говорят о посттравма-

492


1. СТОЛКНОВЕНИЕ

тическом шоке. Достаточно еще раз перечесть кусочек из приведенного выше фрагмента:

«Положение его в это мгновение походило на положение человека,

стоящего над страшной стремниной. Когда земля под ним обрывается, уж покачнулась, уж двинулась, в последний раз колышется, падает, увлекает его в бездну,

а между тем у несчастного нет пи силы, ни твердости духа отскочить назад, :'•;'•

отвести свои глаза от зияющей пропасти; бездна тянет ето, и он прыгает, наконец, в нее сам, ускоряя минуту своей же гибели»174. (Курсив и разбивка фразы мои. - В. П.)

В момент события человек еще может действовать в режиме психоавтомата, но после постепенного осознания того, что произошло с ним, впадает в тяжелую депрессию... Последействие ужаса разрушительно. Подражать - значит иметь постоянную готовность к защите. Реактивное, иначе говоря, подражательное поведение есть начальное условие мимесиса. Мы теряем способность к нему при сильнейших («шоковых») потрясениях, когда не в силах отражать угрозу предваряющим ее отказным движением. Появление двойника - симптом нарушения миметической практики, которая, пока мы живы, непрерывна... 1олядкин ст. оказывается в невыносимом положении, он теряет способность к подражанию, напротив, его двойник получает превосходство. Какое здесь может быть соперничество, когда у Голядкина ст. отнято все и он не может вернуться к прежнему единству личности. Голядкин мл. полностью завладел ею. Одно (лицо) становится двумя, причем каждое получает право на существование. Двойник опережает, не просто повторяет любое движение контр-агента, но и создает условия, при которых все, чем тот располагал, больше не принадлежит ему. Тот, кому с

493


V. Двойники

такой точностью подражают, не в силах освободиться от опережающего его двойника. Ты сам себе подражаешь, твой зеркальный образ обнаруживает тебя, «открывает», лишает психомиметической защиты, ты в опасности (и все карикатуры, шаржи, насмешки, комика положений, имитации, пародии и сатиры говорят, кстати, о невозможности укрыться от этого разрушительного удвоения). Ужас, который охватывает Го-лядкина ст., обнаруживает слабости в его психической броне и постепенно, расширяя бреши, присваивает себе все его существование. Он сравним с ужасом перед ничто, несуществованием, приходящим из сна: невозможность миметической реакции, оцепенение, «страх перед близкой гибелью (смертью)», но самое главное - это то, что другой, ставший перед тобой во плоти, и есть ты сам, однако отождествиться с ним невозможно, нельзя вернуться на то же самое место, откуда ушел, быть собой, помнить себя, - подступает время забвения. Тот другой, который столь похож на тебя, не ты, но он существует, он реален, а ты как будто и не имеешь образа самого себя. Тема страха, без анализа которой трудно объяснить двойничество, не раз тонко обыгрывается Достоевским в других произведениях. Избавиться от страха перед Двойником, - но как? Ужасом! Не следует ли проснуться?175

Повесть Достоевского «Двойник» - чисто гоголевское произведение. Подражать, не боясь обвинений, Гоголь как авторский двойник, свой Другой. Этот двойник реален в качестве пародии...176 В пародии пародируемая часть всегда разрушает целое, предлагая себя в качестве его равноценной замены. Конечно, настаивать на механике повтора - это явно ограничивать возможности пародийной жестики. Но вот что действительно имеет смысл, так это то, что пародирование, как только оно пытается скрыть в себе пародируемый (если угодно, цитируемый) объект, обретает статус литературного произведения, драматического или комического по жанру. Важно лишь то, что пародируемое есть некое условие первоначального миметического отношения, которое присваивает объект, подражая ему, фактически стирая его следы самим действием подражания. В момент чтения достигается эффект сглаживания («стирания»): когда пародируемый

494


1. СТОЛКНОВЕНИЕ

план(задний) исчезает в произведенческом (переднем) или становится трудно различимым. Достоевский - это и «новый Гоголь», но, с другой стороны, никакой и не Гоголь, поскольку его способности к подражанию, миметическому присвоению чужого стиля, слишком однообразны и не вариативны, они не позволяют пародируемому объекту повлиять на формирование сказовой манеры, сделать ее более открытой, плюралистической и, следовательно, более игровой и менее серьезной. Гоголь не знал и не чувствовал времени, волн повествования, скорее описывал все ближайшее, что есть перед взором. Достоевский же переводит гоголевскую образность в искажающую плоскость подвижных времен, чья быстрота, текучесть, изменчивость не позволяет их сравнивать с кукольно-театральными сценами гоголевского ландшафта мертвой жизни.

Начиная с тонкой и увлекательной стилизации («Село Степанчиково и его обитатели»), Достоевский переходит к исследованию гоголевского феномена двойничества (прежде всего представленного в повестях «Вий», «Нос», «Записки сумасшедшего»). У Гоголя двойник - это та часть нас самих, которая вполне может быть представлена в качестве другого и равноправного персонажа, и с которой мы даже можем установить некую коммуникацию. Ведь нос - это не просто часть тела, обособившаяся от майора, но часть, ставшая самостоятельным целым, настоящим героем. Как это так - лицо без носа? Как это так, чтобы в зеркале не было твоего «истинного» отражения? Ведь безносое лицо ничего не значит, утрата лица - это утрата имени и смысла. Здесь двойник интерпретируется, как мы это ранее обсуждали, по древней схеме тела полного/рассеченного (фрагментированного или «кусочного»). Поэтому факт двойника не столь существенен и патологичен. Между двумя образами - как «целым» и «частью» - идет постоянный обмен по восполнению утраченного единства177. Двойник имеет право на существование только тогда, когда перестает быть двойником. В литературе Гоголя нет Другого, поэтому и нет двойника, но есть удвоения и повторы, копии и навязчивые образы, но нет осознанно контролируемой коммуникации хотя бы между двумя от-

495


V. Двойники

дельными переживаниями, нет психоцентрации личности, или, во всяком случае, она нигде не представлена. Говорят только куклы, Гоголь не знает внутреннего... В литературе Достоевского все иначе, там, напротив, нет интереса к внешнему: все будто происходит внутри единого психомиметического континуума, и никакое событие не в силах выйти за его границы. Нет чувства дистанции. Отсюда странная игра отражений между главными и второстепенными персонажами, остающимися более или менее удачными копиями друг друга, по-разному «наполненными» материалом жизни, повторяясь иногда даже в неприметных деталях. Выстраиваются серии: так, например, есть «злые старик/старуха» (все образы, так или иначе сводимые к Отцу, «убиваемому» или «отвергаемому» - Федор Карамазов, старик Мурин, даже «старуха-процентщица»); есть «добрые и святые старики/старцы» - Мармеладов, старец Зосима, Макар Девушкин; есть «юные и старые развратники» - Ставрогин, Карамазов-старший, Свид-ригайлов; есть люди фикс-идеи или законченные экс-центри-ки - Раскольников, Иван Карамазов, Ордынов (хотя, надо признать, что экс-центричность - это общая характеристика поведения всех персонажей без исключения). В основе этих серийных персонажных вариаций мы находим идею типа (иногда и конструкцию характера).

' "I

2. Истечение. Точка зрения гностика



Не впервые, но наиболее точно о проблеме двойника заговорил П. Бицилли в небольшом исследовании «К вопросу о внутренней форме романа Достоевского»178. Гипотеза следующая: нельзя ли рассматривать все существующие типы связей между персонажами в литературе Достоевского с точки зрения того, что Бицилли называет эманацией? «...раз каждый персонаж в той или иной степени есть «эманация» другого, - независимо от того, как показан он автором: как в дей-

496


2. ИСТЕЧЕНИЕ

ствительности существующая личность, или как продукт бреда, «двойник». Не важно, кто кого «выдумал», - Ставрогин ли свою «обезьяну», Петра Верховенского, или Верховенский Ставрогина; важно то, что, повторяю, каждый персонаж воспринимает всех других более или менее как своих «двойников», как преследующих его «бесов»»179. И в другом месте: «Кто здесь чья «эманация»? Зосима ли Дмитрия, или обратно? Или, может быть, вся семья Карамазовых - «эманация» Зосимы? Никакого ответа на это нет и быть не может, да он, в сущности, и не нужен, если принять во внимание ремифо-логизирующий характер литературы Достоевского»180. Иначе говоря, и если продумать до конца эту гипотезу, не придется ли нам построить нечто вроде двойной звездной карты, где два солнца: одно светящееся, яркое, распространяющее вокруг световые истечения, а другое черное, скрытое и тем не менее столь же ощутимо явное, как и первое - одно символ ДОБРА, другое символ ЗЛА? А может быть, это даже одно и то же солнце, чья энергия выстраивает двойные иерархии героев-двойников литературы Достоевского? Описать все виды взаимодействий и даже рождения персонажей из этой стратегии истечения, чтобы не осталось ни одного случайного персонажа, свободного от принуждающей силы повторения. Гипотеза Бицилли была бы более убедительна, если бы он рассматривал понятие эманативного (асимметричного) двойника с точки зрения той теософской доктрины, близкой гностическим вариантам, которой придерживался сам Достоевский. Ведь истечение энергий (порциальное) из единого центра продолжается до тех пор, пока божественное начало не потеряет животворящую силу и не ослабнет настолько, что уже не сможет поддерживать своей энергией живую форму против сил материи. Но это только один путь, путь нисхождения. И этот путь Достоевский называл обособлением, которое доводит личность до момента полной автономии от других и от себя. Обособление - как предельная форма индивидуального, и вот перед нами итог: бесчувственная кукла Ставрогина. Можно ли говорить здесь о проекции отрицательного, что есть в субъекте, на доступный фон жизни? Речь идет о принципе действия эманативных двойников: высшие порождают низшие, так по нисходящим ступеням и

497

V. Двойники



кругам от высшего (божественные энергии) к низшему бытию. Индивид - одно из следствий этой эманации. Есть же еще и другой путь, который как раз и становится предметом драматического отображения в романах Достоевского. Это возвратное, восходящее движение, которое следует назвать слиянием: кто-то поднимается навстречу, стремится соединиться с другими, слиться с ними в новой форме идеальной жизни. Достичь высших ступеней новой органичности благодаря религиозным исканиям.

Можно сказать, что путь вниз есть путь наверх: падать -это восходить, но и восходить - это падать. Иерархические отношения между персонажами являются более значимыми, нежели их же отношения между собой или к их реальным или вымышленным прототипам. Нисходящие/восходящие двойники, перепады высот и расщелины, из которых подымается, как пар и туман, эпилептическая аура, именно она может оказаться причиной мерцаний мира. Ярко белое и ярко черное. Эманацию можно наблюдать как северное сияние, в ней есть что-то совершенно мистическое. Вдруг, например, один из персонажей начинает заслонять собой все другие, неимоверно быстро расти, становится чуть ли не универсальным символом, персонажем-притчей, - таков Великий инквизитор, таков большой отвратительный стрекочущий Тарантул из сна Ипполита, таков Идиот, - и потом вдруг все заканчивается так же внезапно, как и начиналось. Эманация, истечение, исхождение не имеют ничего общего с операцией деления; одно не делится надвое, а два на четыре, и так далее. Эманативные двойники, ниспадающие и восходящие, образуют иерархию, целую пирамиду или лестницу наиболее активных и значимых персонажей. Может быть, нисхождение, или то, что Достоевский называет обособлением, это постепенная утрата смысла имен Бога; и, напротив, восхождение, как собирание/слияние, и «слияние всего со всем», разрушение индивидуального начала в пользу общего - вот что такое принцип эманации в действии! Обратный путь - путь слияния, преодолеть закон индивидуации «я». Фактически речь идет о постепенном устранении следствий этого жуткого распада и обретении синтезирующих свойств божествен-

498

2. ИСТЕЧЕНИЕ



ного идеала, идеала Христа как высшей личности. Это двойное движение: обособление (Анализ) и слияние (Синтез). Вот как эти идеи развивает Достоевский:

«Между тем, после появления Христа, как идеала человека во плоти, стало ясно как день, что высочайшее, последнее развитие личности именно и должно дойти до того (в самом конце развития, и в самом пункте достижения цели, чтобы человек нашел, сознал и всей силой своей природы убедился, что высочайшее употребление, которое может сделать из своей личности, из полноты развития своего я, - это как бы уничтожить это я, отдать его целиком всем и каждому безраздельно и беззаветно. И это величайшее счастье. Таким образом, закон я сливается с законом гуманизма, и в слитии оба, и я, и все (по-видимому, две крайние противоположности), взаимно уничтоженные друг для друга, в i - то же самое время достигают и высшей цели своего индивидуального развития каждый особо»ш.

«Натура Бога прямо противоположна натуре человека. Человек, по великому результату науки, идет от многораз-личия к Синтезу, от фактов к обобщению их и познанию. А натура Бога другая. Это полный синтез всего бытия (вечно), саморассматривающий себя в многоразличии, в Анализе. Но если человек не человек - какова же будет его природа? Понять нельзя на земле, но закон ее может предчувствоваться и всем человечеством в непосредственных эманациях (Прудон, происхождение Бога) и каждым частным лицом. Это слитие полного я, т.е. знания и синтеза «со всем», «Возлюби все, как себя». Это на земле невозможно, ибо противоречит закону (личности) развития личности и достижению окончательной цели, которыми связан человек»182.

«Синтетическая натура Христа изумительна. Ведь это натура Бога, значит Христос есть отражение Бога на земле. Как воскреснет тогда каждое я в общем синтезе - трудно представить. Но живое не умершее даже до самого достижения и отразившееся в окончательном идеале должно

499

V. Двойники



ожить в жизнь окончательную, синтетическую, бесконечную. Мы будем жить, не переставая сливаться со всем, не посягая и не женясь, и в различных разрядах»1^.

«Итак, человек беспрерывно должен чувствовать страдание, которое уравновешивается райским наслаждением исполнения Закона, т.е. жертвой. Тут-то и равновесие земное. Иначе Земля была бы бессмысленна. Учение материалистов - всеобщая косность и механизм вещества, значит смерть. Учение истинной философии - уничтожение косности, т.е. я; мысль, т.е. центр и Синтез вселенной и наружной формы ее - вещества, т.е. Бог, т.е. Жизнь бесконечная»184. (Курсив мой. - В. П.)



Достарыңызбен бөлісу:
1   ...   35   36   37   38   39   40   41   42   ...   55


©kzref.org 2017
әкімшілігінің қараңыз

    Басты бет