Книга первая. Nature morte. Строй произведения и литература Н. Гоголя 17 Введение. Что такое nature morte



жүктеу 7.75 Mb.
бет41/55
Дата02.04.2019
өлшемі7.75 Mb.
түріКнига
1   ...   37   38   39   40   41   42   43   44   ...   55

512

3. РАСЩЕПЛЕНИЕ



скольку они уже есть в качестве многообразия звуков, - они со-одно-временны собственной слышимости. Вслушивание, а здесь мы активны (внимательны, сосредоточены на слушаемом) , - один из решающих критериев реального. Слушаю я всегда изнутри, я не могу слушать, не понимая слушаемое, и оно проникает в сознание, если только наделено смыслом. Сознание охраняет границу слушаемого и не допускает вторжения извне того, что оно не может опознать в качестве смысла. Следовательно, если я слушаю, то приходящие голоса принадлежат не кому-то, а только мне. Голос внутренний и есть тот голос, подчиняясь которому я способен хоть на что-то опереться в моем «больном» сознании, раз моя активная внешняя позиция ослаблена.

В литературе Достоевского этот разрыв между слушаемым и слышимым постоянно подчеркивается, поскольку читателю реальность дается в игре голосов, шумов, криков (звуковые эффекты, похожие на эхолахию), которые не имеют сенсорно точно локализуемого референта. Здесь каждый голос равен другому и ничем от него не отличается, разве только идеально смысловыми функциями в диалоге197. Напротив, слышать, прислушиваться, чтобы расслышать, - это находиться с миром во внешних, объективированных отношениях. Образы реальной сонорной среды, в отличие от гал-люциогенных, бредовых и сновидных образов. Слышание не контролируется слушанием и создает тот изначальный расщеп: мое сознание в патологии - случайное собрание чужих голосов. Можно, конечно, возразить, что выражение «слышу Другого, не себя» - лишь литературный жест, нечто похожее на известное «как если бы». На самом деле принцип двой-ничества, если проследить, как он строился Достоевским, начиная с повести «Двойник» до «Записок из подполья» и далее к романам «Преступление и наказание», «Подросток» или «Братья Карамазовы», явно изменялся, становясь все более осознанным повествовательным приемом.

513

V. Двойники



4. Диа-логика: pro et contra

Вот несколько позиций, которые, как я думаю, следовало бы обозначить, чтобы более четко выявить линии несогласия с концепцией Бахтина:

(1) Что такое диалог? Казалось бы, тема диалога, диалогического вполне очевидна и в ней после работ Бубера и Бахтина нет неясностей. Есть два понятия диалога, которые надо иметь в виду: первое, расширительное толкование, на которое указывал М. Бубер, отделяя подлинный диалог от технического (например, между институтами, сообществами, враждующими сторонами и пр.), или псевдодиалога, ложного, скрывающего монологический характер; второе, узкое, это когда диалог интерпретируется с точки зрения встречи (собственно, это и есть сфера подлинного диалога), - только ищущие встречи и вступают в подлинные диалогические отношения, они обращены друг у другу и определяют себя через это обращение198. Тем не менее, двусмысленность понятия «диалог» продолжает сохраняться. Можно ли называть диалогическим обращение персонажа к себе самому? На самом деле здесь нет никакого диалога, - разве самосознание диалогично? Любую форму общения, в зависимости от того, как мы намереваемся ее истолковать, можно назвать диалогической (если применять термин не строго). Однако отношение к себе как Другому нельзя называть диалогическим, ведь обращаясь к себе, я не встречаю сопротивления и не должен встречать, во мне нет другой личности, даже другой индивидуальной маски, и то, что я говорю с самим собой, вовсе не означает, что я вступаю в равноправный диалог двух внутри меня спорящих голосов. Вероятно, если быть последовательным, надо признать, что диалогическое взаимодействие может осуществляться при наличии по крайней мере двух относительно самостоятельных и суверенных личностей. В диалог вступают ради преодоления собственного обособления (одиночества) или, наоборот, в стремлении его усилить в качестве вызова Другому (предел такого своеволия - самоубийство). Заметим, что формально всякий диалог - посредник, но не он определяет жизненную стратегию суверенного «я», его окончательный выбор. Публичная ценность диа-

514


4. ДИА-ЛОГИКА: PRO ЕТ CONTRA

логического отношения несомненна, ведь оно формально, идеально и обязательно. И только «поистине знающие» одиночество ждут желанной встречи, встречи-на-границе, не диалога, чтобы вновь попытаться разрешить экзистенциальный вопрос: как жить, как сообщить о себе, кто «я»? В диалог вступают ради признания, но не ради любви и совершенства, не ради Другого, именно от встречи ждут подобного. Часто понимают диалог предельно широко, как имманентную человеческому развитию культурную форму общения, без которой личность не может полноценно развиваться. Мы же ведем разговоры, общаемся, не претендуя на преодоление того, что нас разделяет, не извлекая из общения каких-то особых глубин смысла. Мы развиваемся как социально ответственные, ангажированные индивиды благодаря более или менее жестким схемам общения, которые все же нужно отличать от диалога (как культурной формы признания, наделяющей общение смыслом).

Г. Гадамер рассматривает диалектику в платоновском смысле, как искусство ведения беседы (если угодно, диалога)199. Другие исследователи (в частности, Л.Д. Выготский) полагали, что диалог «в большей мере явление природы, чем монолог». В таком случае, диалог понимается как первоначальная форма общения, без которой человек не смог бы вообще существовать в качестве социального существа. Диалогическое и диалог - это вообще некие «дикие» или более древние культурные формы коммуникации и общения. Более того, самые примитивные формы диалога и являются менее зависимыми от сложно построенной и мотивированной речи с четко подобранным составом значимых элементов. Монолог, особенно письменно выраженное суждение, - более поздние и более сложные формы высказывания. Причем высказывание получает ряд дополнительных свойств, которые в диалоге всегда перераспределяются между участвующими в нем. В начальной диалогической форме волевой контроль не распространяется на высказывание. Если и допустимо говорить о диалогичное™ литературы Достоевского, то с учетом первой и наиболее примитивной формы диалога, где громадную роль играет не столько язык, сколь пара-

515


V. Двойники

лингвистические факторы, одним словом то, что можно назвать психомиметической матрицей речи. Всякая речь, по существу, диалогична и нуждается в диалоге как герменевтической опоре, понимаемой предельно широко в контексте всего фронта активной чувственности200.

Тогда не получается ли так, что Бахтин, выделив определенные аспекты одной формы общения, придал диалогу сверхценные качества в общей культуре коммуникации? Однако не поставил главный вопрос: насколько диалог может быть применен к литературному опыту Достоевского? Нет ли здесь путаницы между тем, что мы называем диалогом в литературно-ограниченном смысле (например, платоновские диалоги как жанр), и тем, чему придаем общекультурное значение («диалог культур» или «диалог народов»), что предполагает наличие равноправных и суверенных субъектов, когда диалог между ними часто становится условием взаимопонимания противоборствующих сторон? Можно ли сказать, что персонажи Достоевского находятся в диалогической ситуации, если под ней понимать активное взаимодействие по крайней мере двух автономных сознаний (или двух голосов, или двух точек зрения)? Допустим, одному голосу приписывается значение быть своим, а другому - чужим. И что между ними должно происходить нечто такое, что требует продолжения общения, диалога non-stop. Неполнота и незавершенность одного героя должна будто находить ответ у другого, но этого нет. Вот почему феномен встречи не сводим к диалогу. А это значит, что все, кто вступает в общение по случаю, а не по необходимости, не смогли бы встретиться в каком-либо ином месте или времени. Так и происходит обычно с одинокими и случайными попутчиками: они встречаются/сталкиваются, чтобы еще сильнее оттолкнуться и снова вернуться на новом витке к повторению того же самого маневра, пока не погибнут, - что-то уж очень похожее на гибель мотыльков, бьющихся в летней ночи о горящую лампу. Встреча - не диалог, персонажи Достоевского именно встречаются, они не имеют никакого продолжительного времени общения, какой-либо предыстории (и даже если они ее имеют, она не сказывается на их поведении в данный момент). Встреча - не переход к равноправному диалогу, а слу-

516


4. ДИА-ЛОГИКА: PRO ЕТ CONTRA

чайное пересечение героями путей друг друга. Мы уже пытались ввести в анализ метафору орбиты (двойников), и если ее использовать далее, то можно увидеть, что романы и повести Достоевского часто композиционно строятся из подобных пересекающихся орбит: ни один из персонажей не имеет ни собственного пути, ни времени, ни места в пространстве без всех других, и только сталкиваясь, все они получают некую энергию для того, чтобы заявить о присутствии и тут же исчезнуть на дальней орбитальной дуге. Малые и большие орбиты совпадают в отдельном мгновении, мимируют время столкновения. Многоаспектность темы встречи известна: встреча как архетип диалогических отношений201; как символ тайной общности, «всемирного братства», как народное единство на основе «почвы» Земли-Матери, противопоставляемое обособлению, отделению человеческого существа от собственного Я и других (характерному для западного типа цивилизации). Абсолютное одиночество кн. Мышкина, Ставрогина или Раскольникова изначальны, они не могут найти себя в собственном «я», единстве личного начала, поскольку для них нет Другого.

Позитивному экзистенциально-онтологическому схематизму встречи противостоит негативный, - скандал. Собственно, скандал как нечто противоположное встрече и более развитой, аутентичной форме коммуникации - диалогу, - это отказ от всех отношений, которые определяли психомиметическую чувствительность, свойственную первоначальному узнаванию (предваряющему мистицизм, «тайнознание»). Со скандалом резко сужаются возможности политик интегрального мима. Хотелось бы обратить внимание на драматически напряженную оппозицию одиноких, ожидающих встречи героев... ведь все они лишь двойники. Встреча - это утопия примирения/слияния того, что обособилось в силу начального оспаривания и конфликта, из-за отказа от миметически значимых отношений в пользу автономного индивидуального бытия. Встреча дает решающий импульс движению персонажей-двойников. Двойник - это, по сути дела, и есть обособленная личность, мы все чьи-то двойники, и пока таковы, мы ущербны, недостаточно человечны, мы - чудовища, «крас-

517


V. Двойники

ные жучки», еще слишком связаны в поступках с материей мирового Зла. Исследуя строение феномена встречи, мы не найдем там оснований для введения посредствующей и уравновешивающей формы диалога, но зато поймем, в чем заключается необходимость будущего скандала (как отмены всех истощивших себя мотивов встречи, не получившей форму диалогическую).

(2) Ressentiment. Тема усиленного сознавания. Почему Бахтиным - и это самое удивительное! - не принята во внимание собственная теория сознания Достоевского (а более точно, -отношение к «сознанию» и «сознательности» как феноменам повседневной жизни)? Ведь она буквально отвергается с порога, замещаясь концепцией диалога (малого, микро-диалога, и большого, макро-диалога), которая, кстати, также не может быть выстроена без учета основных мировоззренческих принципов, заявляемых Достоевским. Точку зрения Бахтина активно поддерживал B.C. Библер202. Взять хотя бы в качестве иллюстрации логику, которой он старался следовать. Приписывая литературе Достоевского чуть ли не картезианскую максиму, он утверждает, что самосознание есть сознание диалогическое, будто бы спорящее с собой, ведь в нем (по Гегелю) всегда есть что-то, некий избыток критической рефлексивности, противостоящей самому сознанию, и тогда самосознание - это сознание одного, инкорпорированное в сознание другого. Сознание/и/самосознание как спор двух голосов - необходимое условие диалогичности. Но для Достоевского сознание, тем более, самосознание являются не позитивными, а негативными феноменами душевной жизни. Сознание - то, что необходимо преодолеть, а не то, к чему следует стремиться. Им прослеживается становление единства личности («единства себя со всеми») на выходе из предельно сознающего себя обособления. Причем всякая попытка интенсифицировать процесс сознавания неизбежно ведет к неустранимому двойничеству душевной жизни, безумию, расколу и гибели. Конечно, можно предположить, что Достоевский лишь дал уникальный материал, который и был впоследствии культурологически развернут в стройную научную концепцию диалога. Но в таком случае речь должна ид-

518


4. ДИА-ЛОГИКА: PRO ЕТ CONTRA

ти, по крайней мере, о модернизации идей Достоевского в их применении к текущей ситуации.

Все мои возражения сводятся к тому, чтобы указать на отрицательные определения сознания и самосознания в мысли Достоевского. Сознание распадается в актах самосознания, именно распадается на содержания, которые раскрывают то, что сознание скрывает. Вот этот распад сознания в процессах самосознания приводит к появлению двойников, непрерывного раз-двоения субъекта опыта. Самосознание есть условие, при котором происходит осознание зависимости от Другого, но сама практика сознавания и есть свидетельство изначальной ущербности личности, вины ее, неискупимого греха. Бахтин же утверждает нечто обратное мысли Достоевского, пытаясь размышлять о его литературном опыте в гегелевских терминах сознания/самосознания. Причем это произошло именно потому, что интерпретация Бахтина прежде всего идеологическая и мировоззренческая, где смысл и собственные задачи литературы не принимаются во внимание. Мыслить за Достоевского, «до-мысливать» -вот принцип данной герменевтической интерпретации. Привожу, возможно, одно из «всеопределяющих» высказываний Бахтина:

«Никакие человеческие события не развертываются и не >; разрешаются в пределах одного сознания. Отсюда враж-i дебность Достоевского к таким мировоззрениям, которые видят последнюю цель в слиянии, в растворении со-> знаний в одном сознании, снятии индивидуации. Никакая нирвана не возможна для одного сознания. Одно сознание - contradiction in adjecto. Сознание по существу множественно. Pluralia tantum. Не принимает Достоевский и таких мировоззрений, которые признают право за высшим сознанием брать на себя решение за низшие, превращать их в безгласные вещи»203.

Приведенное рассуждение строится по следующей цепочке: сначала отменяется сознание (феноменологический смысл) и замещается самосознанием, но отношение между

519


У. Двойники

ними это уже и есть некая форма диалога, в таком случае, говорить о само-сознании - это говорить о том, что есть во мне не мое, а чужое, что я заимствую, чтобы быть, и без чего я не могу существовать. Далее, все время уточняется коммуникативный статус диалога, который расширяется в двух направлениях, почти противоположных: одно ведет к учреждению высшего диалога, - Большого диалога (культур, народов, государств); а другое - в глубины отношений каждой личности с другой, к Малому диалогу, и замыкается на взаимодействии «я-ты», и уже идет речь не столько о диалоге, сколько об общении. Или что значит множественность сознаний, - что это как не фикция? Но эта фикция, которой Бахтин придает смысл тем, что уравнивает отдельное сознание с личностью, голосом, правовым субъектом, используется им в анализе множественности сознания, которое может быть истолковано только как сознание в состоянии распада. Сознание множественно именно тогда, когда теряет свое единство и распадается, иначе, перестает быть сознанием. Так мы и не можем понять, сколько бы ни пытались, что все-таки имеет в виду Бахтин, когда вводит такое рискованное понятие. Но вот «распад сознания», которое пытается спастись от самого себя вырабатываемым различием, как раз и объясняет причину появления всех этих столь многочисленных рассеяний и аур, которыми омрачается сознание героя: как будто он всегда вне сознания, и даже тогда, когда думает, что он в сознании. Вот этой тактикой постоянной подмены понятий невольно продолжает пользоваться Бахтин: называю одно, но думаю им другое, или когда я говорю слово сознание, то вы должны под этим понимать само-сознание, когда самосознание, то имею в виду на самом деле диалог, когда говорю диалог, то он или малый, или большой, а то и глубинное общение.

Почему, зная, насколько для Достоевского была важна тема безумия (сюда примыкают и другие: темы сновидения, бреда, бессонницы и галлюцинаций), Бахтин нигде не только не упоминает о ней, но и вообще выводит за скобки анализа, сводя ее к инертности традиционного жанра? Самосознание и есть условие sine qua поп диалогических отношений, толкуемых из внутренних потребностей развития сознания. Не-

520


4. ДИА-ЛОГИКА: PRO ЕТ CONTRA

известно, насколько Достоевский был знаком с психиатрией и «душевными болезнями» своего времени, но то, что им описываются все-таки паранормальные («фантасматичес-кие») состояния человеческой психики, указывает на особый психомиметический режим литературы204. Но как понимать повествовательные знаки, которые в литературе Достоевского обозначают «странные» или «мистические» состояния сознания главных героев? Разве только болезнь может их объяснить? Если мы скажем: повествование фантастично потому, что герой «не в себе», что в данный момент он бредит, видит сон или впал в беспамятство. Можно сбиться со счета, сколько раз сообщается о подобных состояниях Раскол ьникова. Зачем это нужно, - не затем же, чтобы действия, которые он совершает, мы посчитали фантастическими проекциями «больной души» на мир? Действительно, повествование словно застревает в путах сна, господствуют рассеянность, оцепенение, сумеречные состояния, характерные для бессонницы... Но тогда возможно, что Раскольников никакой старушки-процентщицы не убивал, а если и убивал, то только в сновидном трансе. Да и Свидригайлов тогда не совершал своего преступления («растление малолетней девочки»), не было и «убийства жены», приписываемого ему недоброй молвой, да и сам-то он застрелился ли ? И можно ли вообще установить хоть какую-то логику правдоподобия и соответствия романных событий реальному опыту сознава-ния?205 Если Раскольников действительно так стремится к сверхчеловеческому могуществу, то зачем эта старушка? Можно было бы найти жертву и побогаче, более соответствующую успеху преступного замысла. Если Раскольников хотел преодолеть в себе страх перед решающим поступком и стать «Наполеоном», исполнить высшее предназначение, пренебрегая человеческой моралью и ответственностью, то именно этого он и не добился. Однако все эти аргументы повисают в воздухе, когда мы начинаем понимать провокацион-ность замысла, даже самим Достоевским не осознаную попытку снизить значение трагедийного комическим аргументом. Ведь Раскольников насколько ужасен, настолько и смешон в попытках обрести уважение к себе; ему не вырваться из рессентиментного автоматизма... Смешное, смех часто

521

V. Двойники



выступает скрытым фоном для почти трагедийного напряжения отдельных сцен.

В «Записках из подполья» мы присутствуем при рождении так называемого психомиметического двойника. Все построено на умножении контроля «я» над содержаниями сознания. Ведь быть в сознании или быть сознательным - это усиленно сознавать. Усиление сознательности «я» ведет к тому, что, становясь все более сознающим, оно утрачивает отношение к себе как целостному единству. Усиленно сознающее «я» не может быть ограничено одной формой сознавания, это «я» имманентно любым собственным содержаниям и поэтому сознает себя во всех возможных невозможных и самых чудовищных желаниях. Парадоксия героя как логическая форма усиленного сознавания. И именно тогда, когда никакие средства критической рефлексии - учет степени парадоксальности происходящего - не в силах справиться с распадом сознания. Вот тогда-то и возможно появление двойника. Подпольный человек, «усиленно сознающий», провоцирует рождение двойника. Так, герой излагает эту точку зрения со всей страстью человека ressentiment'a: «Свое собственное, вольное и свободное хотенье, свой собственный, хотя бы самый дикий каприз, своя фантазия, раздраженная иногда хоть бы даже до сумасшествия, - вот это-то все и есть та самая, пропущенная, самая выгодная выгода, которая ни под какую классификацию не подходит и от которой все системы и теории постоянно разлетаются к черту. И с чего взяли все эти мудрецы, что человеку надо какого-то добродетельного хотения? С чего это непременно вообразили они, что человеку надо непременно благоразумно выгодного хотенья? Человеку надо - одного только самостоятельного хотенья, чего бы эта самостоятельность ни стоила и к чему бы ни привела»206. Содержание сознания, если попытаться установить хоть какой-то логический порядок в рассуждениях героя, и есть желание желать (как чистая форма витального активного «я»). Под содержанием сознания я понимаю желание, желание без объекта желания207. И следующий шаг понятен: желать - значит усиленно сознавать. Круг замкнулся. Таким образом, парадоксализм героя строится не на том, что

522

4. ДИА-ЛОГИКА: PRO ЕТ CONTRA



он пытается сформулировать некую намеренно противоречивую теорию жизни и поведения. Его цель по своему романтическая, недостижимая, и она действительно парадоксальна, - все сознавать: сознавать все то множество желаний и страстей, которым он собирается подчинить жизнь, тем самым освободить ее от каких-либо разумных обязательств. По мере сознавания, он делает все более сомнительным всякую завершенность мысли, и та смешивается с самим желанием желать. Теперь желать - это мыслить, т.е. сознавать желаемое. Ф. Ницше развил тему человека ressentiment'a, оставаясь верным тому поведенческому типу, на который впервые указал Достоевский именно в «Записках из подполья» - замечательном документе злопамятной страсти208. Ведь злопамятность и есть сознавание, чем более я сознаю, тем больше чувствую себя оскорбленным, виновным, униженным и прочее; и чем больше помню из того, что может показаться мне унижением, пренебрежением, отрицанием того, что я есть (так, как есть), тем более я готов к мщению. Однако мщение не переходит в непосредственное действие мести (так бы герой легко избавился от него). Месть замышляется как сокрушительный ответный удар и, конечно, не может ограничиться единственной возможностью. Месть своей утонченностью, избирательностью и жестокостью должна стереть всякую память о прошлом оскорблении. А иначе, что же это будет за месть? Поэтому стоит терпеть все новые оскорбления и издевательства, ибо они позволяют все более разнообразно сознавать собственную униженность перед лицом Другого. Больше сознания себя как униженного приводит к еще большему унижению, а затем и к разложению единства личности. И все-таки, почему сознавать? Да просто потому, что в самом очаге желания утвержден запрет, ведь мы имеем дело с человеком подполья, человеком, безуспешно пытающимся преодолеть массивный запрет на собственное существование: ведь этому «жалкому человеку» постоянно мерещится, что он не существует с точки зрения Другого. Или несколько иначе: все его существование и должно быть описано с позиции его вынужденного подполья, где он существует только для себя. Сознавание и есть набор всевозможных злопамятных чувств, иметь сознание -это ненавидеть, презирать, бояться, подозревать, унижаться,

523


V. Двойники

пугаться и бояться, преследовать, таиться, нападать исподтишка, злорадствовать, упиваться болью других да своим собственным страданием, если только известно, кто его причинил... Помнить зло, где память выступает на первый план как особая функция сохранения злых мстительных чувств и даже их накопление:

«Я стыдился (даже, может быть, и теперь стыжусь); до того доходил, что ощущал какое-то тайное, ненормальное, подленькое наслажденьице возвращаться, бывало, в иную гадчайшую петербургскую ночь к себе в угол и усиленно сознавать, что вот и сегодня сделал опять гадость, что сделанного опять-таки никак не воротишь, и внутренно, тайно, грызть, грызть себя за это зубами, пилить и сосать себя до того, что горечь обращалась наконец в какую-то позорную, проклятую сладость и наконец - в решительное, серьезное наслаждение! Да, в наслаждение, в наслаждение! Я стою на том. Я потому и заговорил, что мне все хочется наверно узнать: бывают ли у других такие наслаждения? Я вам объясню: наслаждение было тут и именно от слишком яркого сознания своего унижения; оттого, что уж сам чувствуешь, что до последней стены дошел; что и скверно это, но что и нельзя тому иначе быть; что уж нет тебе выхода, что уж никогда не сделаешься другим человеком; что если б даже и оставалось еще время и вера, чтоб переделаться во что-нибудь другое, то, наверно, сам бы не захотел переделываться; а захотел бы, так и тут ничего не сделал, потому что на самом деле-то и переделываться-то, может быть, не во что. А главное и конец концов, что все это происходит по нормальным и основным законам усиленно-к*. ( го сознания и по инерции, прямо вытекающей из этих зако->.' нов, а следственно, тут не только не переделаешься, да и просто ничего не поделаешь»209.



Достарыңызбен бөлісу:
1   ...   37   38   39   40   41   42   43   44   ...   55


©kzref.org 2017
әкімшілігінің қараңыз

    Басты бет