Книга первая. Nature morte. Строй произведения и литература Н. Гоголя 17 Введение. Что такое nature morte



жүктеу 7.75 Mb.
бет48/55
Дата02.04.2019
өлшемі7.75 Mb.
түріКнига
1   ...   44   45   46   47   48   49   50   51   ...   55

Время толкуется как длительность, или как то, что Хайдеггер называет темпоральным экстазом. Непрерывность перехода, которая не может быть разорвана. Вечное присутствие настоящего как исчезающего/и/появляющегося в каждом теперь. Но это время мировое, которое навязывается в качестве единого времени, не время экзистенциальное. Все эти нескончаемые теперь лишь хронографы пустых мгновений, в отличие от подлинной экзистенции момента, который определяется Хайдеггером как мгновение, Augenblick, что, кстати, дословно означает мгновение-ока (своего рода кинетический жест)293. Во времени мгновения ничего не происходит, там нет там, - а где это там} В экзистенции нет ни теперь, ни потом, ни там, ни здесь или тогда. Время мгновения - это размыкающая, даже взрывающая мир решимость, мгновение как преобразование воли в экзистенциальную решимость, одним ударом изменяющую мир.

599!


VII. ИДЕАЛЬНЫЙ ХРОНИКЕР

У Достоевского ход размышления несколько иной. Действительно, ведь мы оказываемся в том времени, где обретаем позицию вне времени, в которое втянуты как чувствующие экзистенциальные существа. Вот что позволяет вспомнить, -острая нехватка времени экзистенции, она сразу же начинает ощущаться, когда что-то оказывается этим вдруг. Все вдруг обрывается, и обнаруживается... ничего. Остановка дыхания. Поэтому мы при-поминаем себя во времени, выпадая из него на мгновение, которое препятствует или не нуждается в при-поминании. Возврат в экзистенциальное время - это возврат в повествовательное время. Мы обретаем теперь, но там, где находится само при-помненное, посредством теперь мы вводим его в восприятие, а по сути дела, впервые воспринимаем. Таков микроцикл расщепления вдруг-времени и последующего синтеза всех его переходов. Время психологическое, а оно и есть настоящее, теряя интенсивность, внезапно обрывается, переходя в пустое время, время скуки. Словно падает, - а это значит, среди привычек и стереотипов текущего времени повседневности вдруг потерять опору, оступиться, споткнуться о порог. Потерянное равновесие восстанавливается в другом времени, времени логическом или идеальном, которое координирует происшедшие события с их переживаниями, и в той последовательности, которая необходима для планирования времени повествования. Но вот что интересно: каждое внезапно проявившееся мгновение допускает ослабление контроля над сознанием, допускает именно ту беспрецендентную пассивность соучастия, которая как раз свойственна индивидуальной апокалиптике Достоевского. Все его апокалиптические видения - следствия этих атакующих вдруг. Конечно, не каждое вдруг станет картиной, развернется видением, исполненным непостижимого смысла, но без вдруг оно было бы невозможно. Вдруг разрывает непрерывность экстатического опыта, длительность, но соединяет полученные ударом теперь-и-тогда в одну картину. Если уточнить, то соединение или слияние тогда и теперь в мгновении вдруг дает нам картину апокалиптического переживания. Ведь теперь то, что позволило нам обрести тогда, оказывается условием, благодаря которому мы оказываемся во времени, смыкающемся с тем, которое это вдруг прервало

600

2. АНАЛИТИКА «ВДРУГ-ВРЕМЕНИ»



и расстроило, принудило к завершению. Вдруг - пожалуй, основной несущий элемент апокалиптической событийности.

Не наблюдение за мгновением, а припоминание, некоторое знание в платоновском смысле: оно всегда есть, остается только вспомнить. Мгновение как укол или удар, оно заставляет это-то припомнить, до вспоминания еще далеко. Одни мелькания, все происходит слишком быстро... Вот почему ни один персонаж не может быть описан физически достоверно как живой герой, существующий независимо от авторского участия, его облик не имеет физиогномической устойчивости, слишком обобщен, не несет в себе ничего «личного», скорее тип или типаж, и именно поэтому выглядит слишком характерно, почти пародийно294. Достоевский не умеет хорошо рассмотреть, зато отлично слышит голоса, некую речь, которая приписывается персонажу, но сам он в ней пластически не отражен. Как автор он слеп, ничего не видит, только припоминает то, что было воспринято совершенно бессознательно, и припоминает бессвязно, обрывисто, путаясь и ошибаясь, - так и должно выглядеть припоминание. Все-таки припоминать - не вспоминать. Когда мы говорим: «я что-то припоминаю, но не помню» или «дайте мне (время) вспомнить». Иначе говоря, мне требуется время на припоминание, и его нехватка создает неустойчивость в самом акте припоминания. Я вспоминаю, но вспоминаю с трудом, время памяти (пускай, зрительной) не поддается быстрой обработке. Припоминание - это не мгновенное узнавание, нужно вернуться к нормальному состоянию функционирования памяти, чтобы при-помнить, оказаться при-памяти. Так, оказывается, что припоминание - это симптоматика нарушения памяти, что-то похожее на тик или заикание. «Что-то при-по-минаю... (но не помню, не могу вспомнить)». Если мы что-то не узнаем, то все-таки пытаемся его припомнить, чтобы восстановить знание о том, что кажется почти утраченным. Ориентируясь на при-поминание, я пытаюсь его противопоставить памяти, или тому, что относится к памяти механической (например память на лица или даты), или к памяти

601

VII ИДЕАЛЬНЫЙ ХРОНИКЕР



спонтанной: некие образы, вырванные из известного контекста (лично пережитого опыта).

Но что значит часто повторяемый Достоевским принцип забегания вперед, без которого как будто невозможно повествование: «Фактами, фактами!.. Но понимает ли что-нибудь читатель? Помню, как меня самого давили тогда эти же самые факты и не давали мне ничего осмыслить, так что под конец того дня у меня совсем голова сбилась с толку. А потому двумя-тремя словами забегу ВПЕРЕД!»295 (Выделеномной. - В. П.)

МО.

«Но предупрежу события и объясню ВПЕРЕД»296.

«Но я опять, предупреждая ход событий, нахожу нужным разъяснить читателю хотя бы нечто ВПЕРЕД, ибо тут к логическому течению этой истории примешалось так много случайностей, что, не разъяснив их вперед, нельзя разобрать»297.

Ведь забегая вперед мы уже знаем, что произошло, и поэтому можем управлять временем происшедшего. Забегая, я оказываюсь в теперь, разрывая свое отношение с текущим временем, оно еще не наступило, а я уже в той точке, куда оно придет. Теннисная площадка должна иметь забеги, достаточные для того, чтобы теннисист мог использовать резервное пространство для подготовки ответного удара. И забегая - т.е. дополняя свое движение необходимым для этого пространством, - телесное воображение подчиняет себе реальный опыт игровой ситуации. Опережать движение мяча каждый раз, как только противник отправляет его на твою сторону, пытаясь подавить твой ожидаемый ответ либо мощью удара, либо хитростью. В любом случае, забегание вперед есть возможность оказаться вне времени, до-времени, опередить само время. В таком случае экзистенциальное время полагается событийным, а не просто временем, которое проходит и может быть подвергнуто точному исчислению, датировке.

602

2. АНАЛИТИКА «ВДРУГ-ВРЕМЕНИ»



Власть хроникера-рассказчика над повествованием опирается на могущество анонимного Автора, существа безвременного, способного наблюдать даже то, что кажется недоступным обычному наблюдателю, и, главное, сжимать, делить, сокращать, останавливать время. Если хроникер-рассказчик делает забегание, то он уже и не рассказчик, а автор, владеющий временем, в котором движется повествование. Забегание вперед - это попадание в теперь и открытие тогда. Опытный игрок готовится к ответному удару, уже зная заранее, каким он будет, точнее, даже не столько сам знает, сколько его тело, которое оказывается там, где должна состояться встреча с мячом, посланным противником на его сторону. Последствия удара нейтрализуются ответной опережающей реакцией. Как игрок, я знаю, что и как должен делать, чтобы новое пришедшее мгновение ничего не могло изменить и не оказалось для меня проигрышем (временем катастрофическим). Но представим себе другую ситуацию. Допустим, мы будем реагировать на всякий мяч так, как реагируют те, кто только учится играть в теннис. Обычно их ответ на удар противника следует после того, как мяч прибудет в то место площадки, где его появление не ожидалось. И тогда тело начинающего игрока реагирует судорожным, истерически-конвульсивным ответом, нарушающим готовность к удару. Если бы подавляющее число раздражений воздействовали на сознание непосредственно, то это сознание погибло бы слишком быстро, не успевая ни отвечать на раздражения, ни гасить их ярость, отражать или стирать. Понятно, что воздействие никогда не является прямым, но опосредованным. Забегание вперед - действие похоже на при-поминание. Другое дело, что у Достоевского нет готовности к возможному изменению, он не готов его принять. Изменение часто блокируется вытеснением, или временным забыванием, и только потом становится временем, которое воспринимается, следовательно, переживается уже вторично.

(3) Мгновения-события. А. Белый и Гуго фон Гофмансталь. В романе А. Белого «Петербург» замечательно точно представлен опыт литературного Апокалипсиса. Литература Белого осознанно ставит перед собой подражательно-графоман-

603

VII. ИДЕАЛЬНЫЙ ХРОНИКЕР



ские цели, навязчиво декларируя их. Но что важно! Белый не использует технику внешней подражательности или имитации чужого стиля, а стремится посредством понимания темпоральной природы произведения (речь идет прежде всего о произведениях Гоголя и Достоевского) воссоздать ритмическую структуру повествования классических образцов и воспользоваться ею в своих интересах. Правда, ритм письма отличается у Белого исключительной, неповторимой скоростью. Так, он намеренно акцентирует действие вдруг, придает особую ценность каждому мигу, что для Достоевского было не свойственно, но зато часто использовалось Гоголем в литературной мимикрии. Так одно великое произведение мимирует в себе временность другого именно благодаря тому опыту времени, который представлен в «Петербурге». Время движется рывками, отдельные мгновения фиксируют в себе полноту событийного ряда, нет ни одного мига, который бы не был наполнен временем до предела, ведь каждое мгновение исполняется тут же, являя собой образец Конца времени. Все эти миги «Петербурга» сыпятся черным бисером букв на белую страницу, образуют рои, роятся, и каждая реплика, каждое слово, каждый звук, даже такой, как Ы, выделен и слышим, он может повториться, он не смешивается, и даже отдельные реплики из разговоров в трактире остаются слышимыми, имеют, следовательно, значение мгновения. Я не говорю о смысле, который необходимо будто бы обязательно придать читаемому, а о выделенности и четкости звукового рисунка, который тому же Белому намного более ценен, чем смысл. Вдруг может подняться сознанием двойника:

«Иногда же чуждое "вдруг" поглядит на тебя из-за плеч coif] беседника, пожелая снюхаться с "вдруг" твоим собственным. Меж тобою и собеседником что-то такое пройдет, i; отчего ты вдруг запорхаешь глазами, собеседник же станет суше. Он чего-то потом тебе во всю жизнь не простит. .; Твое "вдруг" кормится мозговою игрою; гнусности твоих мыслей, как пес, оно пожирает охотно; распухает оно, таешь ты, как свеча; если гнусны твои мысли и трепет овладевает тобою, то "вдруг", обожравшись всеми видами гнуснос-

604

2. АНАЛИТИКА «ВДРУГ-ВРЕМЕНИ»



тей, как откормленный, но невидимый пес, всюду тебе начинает предшествовать, вызывая у постороннего наблюда-( теля впечатление, будто ты занавешен от взора черным, взору невидимым облаком: это есть косматое "вдруг", верный твой домовой (знал я несчастного, которого черное облако чуть ли не видимо взору: он был литератором...)»298. (Здесь и далее курсив мой. - В. П.)

Что это за странный текст? С одной стороны, как будто небольшое введение в тему вдруг-времени, но с другой, какая-то то ли ироничная, то ли разоблачительно-сатирическая стилизация, игра с этими бесчисленными вдруг. Вдруг-время у Белого не так исследовано, как у Достоевского, но у него чрезвычайно развито чувство конца. Для Достоевского же это чувство еще совершенно новое и неизведанное. Конец временности воспринимался им как завершение всех доступных рассмотрению моментов времени, а поскольку время дробно, оно и протекает, но и рассеивается, дробится, то всякое мгновение имеет знак завершения. Мгновение всегда завершено, в каком-то абсолютном, апокалиптическим смысле оно есть отражение будущего Конца. Белый же видит нарастание этих апокалиптических вдруг, они уже не просто собрание неопределенной массы черных точек, но и туман, они рои, роятся, только в роях существуют. И вот скоро, когда их плотность неимоверно возрастет, а движение повествования замедлится и речь обессилит наступающее событие, все остановится в ожидании перед лицом нового мира. В переписке А. Белого и П. Флоренского метафора стеклянности или абсолютной прозрачности/ясности времени Конца, «стеклянное море» как апокалиптический символ. Отсюда ошибки восприятия конца времени: «В тумане, в пыльном воздухе отдаленные предметы кажутся совсем близкими. Не был ли такой же обман зрения и первых христиан? Туман сознания скрадывал от них исторические глубины мирового процесса, а Христос Грядущий казался им близким - вот-вот придет время»299. Поспешность первых христиан и их неготовность к Приходу. Поэтому Флоренский настаивает на ясности или полной стеклянной прозрачности сознания Конца. Вот почему для апокалиптического переживания требуется много

605

VII. ИДЕАЛЬНЫЙ ХРОНИКЕР



времени. Однако Белый, который ранее был склонен сближать свою позицию с позицией Флоренского, имеет мало общего с Белым времен «Петербурга»: он уже не уповает на рациональную постижимость и ясность последних мгновений, а прибегает к эксплозивному, взрывному ряду образов. Апокалипсис как время готовности к великому Взрыву.

Показательным документом может послужить новелла Гуго фон Гофмансталя «Кавалерийская повесть», «Reitergeschichte». Начинается она с объявления точной до часа даты: «22 июля 1848 года в шестом часу утра, летучий отряд - второй эскадрон Вальмоденского кирасирского полка (ротмистр барон Рофрано со ста семью всадниками) - покинул Казино Сан-Алесандро и поскакал в сторону Милана»300. Далее нами дается точный отсчет времени и описание соответствующих ему событий дня (Е), отдельных боевых стычек, встреч, незначительных происшествий, а потом и неожиданной смерти главного героя:

Е(1)- через полчаса.

Захват в плен легионеров.

Е (2) - еще через полчаса. i Пленение студентов, из пизанского легиона.

Е (3) - еще через полчаса.

Арест шпиона, переодетого под простого крестьянина. .

Е (4) - к десяти утра.

Новый бой эскадрона и новый захват пленных

Е (5) - к 12 часам. ; > Полуденный марш-парад по городу Милану, оставленному

противником.

Е (6 ) - после полудня.

Встреча с давней знакомой.

Е (7) - к вечеру.

Встреча с незнакомой женщиной-бродягой.

Е (8) - к вечеру.

«Искусанные в кровь крысы».

Е (9) - к вечеру.

Группа собак, помешавших продолжить путь, полное

описание их поведения.

606

3. ПЛАН КОНЦА ВРЕМЕНИ, АПОКАЛИПТИЧЕСКИЙ



Е (10) - к вечеру.

Другая помеха: корова на пути коня, ее страх перед содранной шкурой черного теленка. Е (11) - вечер.

Встреча с призраком-двойником. Ь (Щ - вечер.

Заходящее ярко-кровавое солнце. Атака и гибель от руки вахмистра Лерха офицера, владельца прекрасного вороно-пегового коня. Е (13) - вечер.

Ротмистр барон Рофрано приказывает освободиться от доставшихся после боя лошадей противника. Все, кроме вахмистра Лерха, выполняют команду. Ему же повторяют команду на счет три, - отпустить лошадь или быть... расстрелянным на месте - выбора нет. Но он не отпускает поводья.

Е (14) - Выстрел. Вахмистр Лерх падает замертво. Эскадрон продолжает движение301.

Плотность слабо связанных между собой событий, их множество, и все они, включая смерть главного героя, в сущности, ничего не значат ни вместе, ни отдельно. События -миги, но миги как бы «схваченные» до того, как стали событиями; они кажутся автономными в силу их случайности. Нет никакой причины, которая могла бы оказать влияние на какие-либо из этих мигов. Все, что происходит, дано как будто через взгляд героя, вахмистра Лерха, на самом деле, все, что происходит совсем не определяется его присутствием в мире. То, что он победил в схватке с врагом, так же случайно, как и его смерть от руки ротмистра. Кажется, что все эти миги, собранные в коллекцию и представленные в хронологической последовательности, располагаются не вдоль, а поперек текущего времени, не совпадая с тем, что должно происходить. Каждое мгновение - скорее острие, вокруг им оставленного следа и собирается множество других мгновений. Жизнь показана в этих мигах, как будто время взрывается, захваченное событиями, и они его делят, перемалывают в крупу, превращая в отдельные, не связанные между собой моменты в судьбу.

607


VII. ИДЕАЛЬНЫЙ ХРОНИКЕР

Если бы Достоевский обладал той степе

нью прозорливости, как Вл. Соловьев, то вместо "Братьев Карамазовых" мы имели

бы "Апокалипсис".

А. Белый

...индивидуальная душа имеет свой личный Апокалипсис.

. С.Булгаков

3. План «конца времени», апокалиптический

Бесспорно, Достоевский - один из наиболее апокалипти-чески вдохновленных русских писателей XIX века. Апокалиптические видения характерная черта русской культуры, а не только ее последнего, предреволюционного периода: мыслить завершение времени, собственное время мысли рассматривать как время, приспособленное к тому, чтобы мыслить «конец всех времен». Конечно, эта тема не выглядит устаревшей, и вполне в традиции современной мысли ее обсуждать, заново формулировать. Почти каждый крупный мыслитель эпохи русского религиозно-философского Ренессанса так или иначе обсуждал тему Апокалипсиса, шире, тему апокалиптических времен. Достаточно указать на сочинения В. Соловьева, Н. Федорова, Н. Бердяева, В.В. Розанова, С. Булгакова, П. Флоренского, Г. Флоровского. Для Бердяева проблема формулировалась следующим образом: «С философской точки зрения парадокс времени делает очень трудным истолкование Апокалипсиса как книги о конце. Нельзя мыслить конца в историческом времени, по сю сторону истории, т.е. нельзя объективировать конца. И, вместе с тем, нельзя мыслить конца мира совершенно вне истории, как исключительно потусторонне событие. Это есть антиномия кантовского типа. Времени больше не будет, не будет объективированного времени этого мира. Но конец времени не может быть во времени. Все происходит не в будущем, кото-

608


3. ПЛАН КОНЦА ВРЕМЕНИ, АПОКАЛИПТИЧЕСКИЙ

рое есть разорванная часть нашего времени. Но это значит, что все это происходит в экзистенциальном времени. Это есть переход от объектности существования к субъектности существования, переход к духовности»3°2. Это общепринятая точка зрения: необходимо обращение свидетеля, а свидетельствовать он может лишь в качестве обращенного, или свидетеля, который живет временем Конца. Но вот здесь стоит развести по разным сторонам позиции эсхатологической метафизики (Н. Бердяев, Н. Федоров) и апокалиптической мистики, которой придерживались П. Флоренский и А. Белый303. Если первая опирается на формальную онтологию эсхатона, всемирный механизм Конца, то вторая - рассматривает время приближающегося Конца как непрерывное присутствие Откровения. Тогда творчество в целом будет призмой, в которой перехватываются цвета экзистенциального Апокалипсиса; литература и философия представляют собой подобные призмы. Важность различия между двумя временами подчеркивается и С. Булгаковым: «Надо строго различать эти оба значения, хотя обычно они смешиваются в общем понятии эсхатологического. Это последнее относится не к свершениям исторического времени века сего, но к лежащим за его пределами, в жизни будущего века, мета-физической и даже мета-хронологической. Хилиастическое же уразумение последних времен и свершений относит их к жизни этого века, к истории, хотя даже и к мета-истории, однако не в трансцендентном смысле жизни будущего века, но лишь к последней части его, тысячелетнему царству Христову на земле»304. Различие этих двух планов кажется несколько грубым, поскольку время апокалиптическое примыкает к эсхатологическому и является отмеренным фрагментом истории, которая завершается... Конец Истории немыслим (другое время, что за ним придет, не имеет места для тайно-зрителя). Однако время ожидания конца не только мыслимо, но это, действительно, время заполненное до краев ожиданием, это время, мыслящее ожидание, что наполняет его Смыслом...305 В качестве образца этой двуплановости времени Булгаков приводит переживания кн. Андрея Болконского из «Войны и мира», показывая причастность новейшей русской литературы этому промежуточному состоянию: то ост-

609

VII. ИДЕАЛЬНЫЙ ХРОНИКЕР



рому ощущению наступления Конца, то эсхатологическому отказу от Времени; граница между «временами» расплывается, часто путается, оказывается неопределенной306. Литература Достоевского, стоит здесь заметить, выказывает большую чистоту жанра, ее апокалиптичность пронизывает общее чувство времени.

(1) Сжатие времени. Нагромождение. Достоевский постоянно прибегает к сжатию времени, стремясь избавиться от хронологии реального времени (измеряемого и датируемого). Что же такое сжатое время? Время действия романа «Преступление и наказание» сжато до одного месяца (жаркий июль в Петербурге), «Бесы» - три месяца, столь же избирательно сжата хронология в «Идиоте» и «Подростке». Достоевский пытается управлять романным временем, сжатием объективного, и это удается. Но трудно поставить под контроль то, что им определяется как настоящее, - поток событий, свершающихся сейчас и здесь, вмешаться в который со стороны - напрасный труд. Парадокс времени у Достоевского в том, что экзистенциальное время не получает четкого отображения («следа»), оно не переводимо в адекватные пространственные образы, более того, всякий перевод вызвал бы его распад. При сжатии экзистенциальная временность замещает собой объективное время. Отсюда несоответствие пространственного образа текущему (переживаемому) времени, нагромождение обстоятельств, деталей, мотивов, конструкций, лишних персонажей, затянутостей - короче, избыток мнимой пространственности, которая якобы должна опредметить время, представить его в плоскости точных датировок. Операция сжатия и установления ритмов интервализации времени резонирует с образами пространственного нагромождения. Вот почему, когда мы можем установить зависимость между сжатием времени и нагромождением мотивов, следует мыслить временность событий в литературе в терминах топологии чувственного опыта307. Понятно, почему столь большое значение придается сновидению, грезам, фантастичности ситуации. Ведь только греза или сновидение способны выдержать нагромождение мотивов, для развертывания которых не хватает ни времени, ни места в так называемом реалистическом романе. Итак, время

610

3. ПЛАН КОНЦА ВРЕМЕНИ, АПОКАЛИПТИЧЕСКИЙ



признается в качестве экзистенциального, пока логически перераспределяется в интервале, т.е. избранном событийном промежутке. Повествование становится возможным, если можно следовать правилам логического времени, именно они и должны объяснить причинно-следственные механизмы события. Время логическое отличается от психологического (экзистенциального) и календарного, оно навязывает повествованию завершенную форму и смысл. Заметим, что хроно-знакам (сигналам), тут и там разбросанным в текстах Достоевского, не придается должного значения, которое они, например, имеют в реалистическом повествовании. Обделены вниманием световые, телесные, мимические, языковые знаки (и не в последнюю очередь логико-грамматические). Все эти знаки также заявляют время, но такое, которое относится не к реальности объективного времени, а к драматике повествования. Временной знак то убыстряет, то замедляет действие, растягивает до остановки или повторяет. Другое время - время случайное, внезапное, это время единственного мига, мгновения, обрыва, вспышки; оно действует в литературе Достоевского вне каких-либо ограничений, можно сказать, это единственное время, которое получает столь широкие права, оно выражает, означает, демонстрирует. И, наконец, это время апокалиптическое, время, которое исполняется, или точнее, время, с помощью которого завершается время как таковое. Вот набросок хронологии для начальных планов романа «Бесы»:



Достарыңызбен бөлісу:
1   ...   44   45   46   47   48   49   50   51   ...   55


©kzref.org 2017
әкімшілігінің қараңыз

    Басты бет