Книга первая. Nature morte. Строй произведения и литература Н. Гоголя 17 Введение. Что такое nature morte



жүктеу 7.75 Mb.
бет49/55
Дата02.04.2019
өлшемі7.75 Mb.
түріКнига
1   ...   45   46   47   48   49   50   51   52   ...   55

«Хронология. Действие романа в сентябре. Князь объяснялся с Воспитанницей в марте за границей. Там он узнал от нее, что она любит Шатова.

В июне Княгиня, Воспитанница и Шатов (бывшие за границей полгода) воротились из-за границы в губернский город, а Князь остался с досады, из-за беспорядков по имению и по процессу.

Красавица, Трагическая мать и отчим Полковник воротились из-за границы за месяц до начала романа, в августе. Были за границей два года.

611

VII. ИДЕАЛЬНЫЙ ХРОНИКЕР



Князь приехал в город в день начала романа; видел приехавшего сына.

Капитан приехал и поселился в городе уже с месяц до начала романа.

В день начала романа опрокинули Капитана, и тот в восторге»308.

Условно реальное время (то время, которое мы должны считать реальным), здесь отмеченное, располагается вокруг границ темпорального промежутка, который обозначен как подлинное время романа, а подлинным является то, которое длится: это месяц сентябрь. Итак, предполагается, что есть некий хронологически отмеренный отрезок прямой, на котором мы размечаем единицу длительности данного повествования. Месяц сентябрь необходим для того, чтобы в экзистенциальном времени объединить разом множество персонажей, которые без него не могли бы встретиться. Следовательно, этот «сентябрь» становится чисто фиктивным, не действительным временем (которое будет длиться ровно 30 дней), а границами повествовательного времени. Достоевский понимает время как завершающееся или должное завершиться. Поэтому для него нет такого фрагмента времени (хронологического), который не был бы в конечном счете сведен к собственному завершению. Это может быть месяц, день, неделя, «8 дней», часть дня, «два месяца» или отдельное число - всегда это огражденное, выделенное время, в котором и будут происходить события романа; это промежуток, интервал, и соответствует эсхатону, - времени, с помощью которого завершается время. Вот тогда и меняются скорости событий, поскольку они сжаты (перекроены, подвергнуты новому монтажу и новой развертке). Автор оперирует сжатостью, с помощью которой то ослабляет, расширяя промежуток, и замедляет время, то сужает, усиливая быстроту событий. Реальная хронология остается вне повествовательного времени, которое предстает во всем богатстве новых качеств: оно пульсирует, течет, взрывается, останавливается или даже стоит как мертвая зыбь, - оставаясь самым свободным временем, которым мы располагаем. Перед нами неисчислимое множество фраз, не оставляющих без внимания

612

3. ПЛАН КОНЦА ВРЕМЕНИ, АПОКАЛИПТИЧЕСКИЙ



самые неприметные и краткие временные интервалы: «вся сцена продолжалась не более каких-нибудь десяти секунд»309, «трех-четырех мгновений» и т.п.; а бывают и такие мгновения, которые повторяются: «Настоящая минута действительно могла быть для нее из таких, в которых вдруг, как в фокусе, сосредотачивается вся сущность жизни, всего прожитого, всего настоящего и, пожалуй, будущего»310; или: «поутру, -т. е. на седьмой или восьмой день после того, как...»311, или «перелетаю пространство почти в два месяца; отмечаю день пятнадцатого ноября»312, или: «сознание, блеснув на миг, быстро потухло», так «пролежал в беспамятстве ровно девять дней»313. Две-три секунды - интервал во времени минутной хронологии; две-три минуты - интервал в часовой хронологии; часы, или части дня, - интервал в суточной хронологии... Каждому классу хронологического времени соответствует свое событийное время и то время, которое завершает последнее. Остановки, повороты, выпадения, сумеречные состояния сознания, сновидения и галлюцинации, - постоянство присутствия таких знаков не-бытия в бытии говорит о том, что Достоевскому вообще свойственно апокалиптиче-ски переживать любое чувство, развертывать в конечном времени, завершающем ряде событий. Апокалиптическое переживание, конечно, следует отличать от апокалиптического времени («времени прихода Мессии»).

Никакое событие не удерживается в одном интервале, требуется, по крайней менее, серия временных дат, чтобы описать область смещения события. Эти ряды сообщаются благодаря интервалу, включающему в себя другой интервал, а тот - следующий и так далее, и вплоть до того мгновения, когда самый большой интервал (а это и есть Вечность) будет поглощен самым малым (а это есть Мгновение). Формула следующая: мгновение равно тому минимальному интервалу, к которому сводимы интервалы любой длительности. Это важное условие совпадения выше указанных модальностей времени в апокалиптическом переживании. Время прошедшее, оно «всегда прошло», и именно поэтому оно воспринимается как один миг. Вот теперь - что здесь и вот-тут, рядом и близко е с т ъ, а тогда - что уже не есть. Если мы отказываемся их различать,

613

VII. ИДЕАЛЬНЫЙ ХРОНИКЕР



то мы их приравниваем друг к другу. Все, что прошло, - время, тождественное мгновению. Для нашего непосредственного восприятия все эти хронологические знаки - «два месяца» или «два дня», «8 или 15 дней», «две-три секунды», «минута» или «час» - знаки прошедших мгновений. Многие высказывания и эпизоды дискуссий вокруг темы самоубийства, которые вел Достоевский (мы уже начали обсуждать эту тему ранее), - наиболее примечательная часть его апокалиптическо-

го миросозерцания. Жанр откровения (признания): рассказы о последних мгновениях перед казнью или самоубийством, - ВИДЕНИЕ, которым распоряжается апокалиптик, чтобы представить время предсмертное в открытости экзистенциального переживания. А это значит, что такое видение (в качестве откровения) становится возможным, потому что человек переживает полное перерождение, то, что древние называли метанойей:

«Есть секунды, их всего зараз приходит пять или шесть и вы вдруг чувствуете присутствие вечной гармонии, совершенно достигнутой. Это не земное; я не про то, что оно небесное, а про то, что человек в земном виде не может перенести.

№ Надо перемениться физически или умереть. Это чувство ясное и неоспоримое. Как будто вдруг ощущаете всю природу и вдруг говорите: да, это правда. Бог, когда мир со

здавал, то в конце каждого дня создания говорил: «Да, это правда, это хорошо». Это... это не умиление, а только так, радость. Вы не прощаете ничего, потому что прощать уже нечего. Вы не то что любите, о - тут выше любви! Всего страшнее, что так ужасно ясно и такая радость. Если более

614


3. ПЛАН КОНЦА ВРЕМЕНИ, АПОКАЛИПТИЧЕСКИЙ

пяти секунд - то душа не выдержит и должна исчезнуть. В эти пять секунд я проживаю жизнь и за них отдам всю мою жизнь, потому что стоит. Чтобы выдержать десять секунд, надо перемениться физически. Я думаю, что человек должен перестать родить. К чему дети, к чему развитие, коль цель достигнута? В Евангелии сказано, что в воскресении не будут родить, а будут как ангелы божий. Намек. Ваша жена родит?

- Кириллов, это часто приходит?

- В три дня раз, в неделю раз. . ,

- У вас нет падучей?

- Нет.


- Значит, будет. Берегитесь, Кириллов, я слышал, что именно так падучая начинается. Мне один эпилептик подробно описывал это предварительное ощущение пред припадком, точь-в-точь как вы; пять секунд и назначал и говорил, что более нельзя вынести. Вспомните Магометов кувшин, не успевший пролиться, пока он облетел на коне своем рай. Кувшин - это те же пять секунд; слишком напоминает вашу гармонию, а Магомет был эпилептик. Берегитесь, Кириллов, падучая!

- Не успеет, - тихо усмехнулся Кириллов»314. (Здесь и далее курсив мой. - В. П.)

«Выходило, что остается жить минут пять, не больше. Он говорил, что эти пять минут казались ему бесконечным сроком, огромным богатством; ему казалось, что в эти пять минут он проживет столько жизней, что еще сейчас нечего и думать о последнем мгновении, так что он еще распоряжения разные сделал: рассчитал время, чтобы проститься с товарищами, на это положил минуты две, потом две минуты еще положил, чтобы подумать в последний раз про себя, а потом, чтобы в последний раз кругом поглядеть.

...настали те две минуты, которые он отсчитал, чтобы думать про себя; он знал заранее, о чем он будет думать: ему все хотелось представить себе как можно скорее и ярче, что вот как же это так: он теперь есть и живет, а через три минуты будет уже нечто, кто-то или что-то, - так кто же? где же? Все это он думал в эти две минуты решить! Невда-

615

VII. ИДЕАЛЬНЫЙ ХРОНИКЕР



леке была церковь, и вершина собора с позолоченною крышей сверкала на ярком солнце. Он помнил, что ужасно упорно смотрел на эту крышу и на лучи, от нее сверкавшие; оторваться не мог от лучей; ему казалось, что эти лучи его новая природа, что он чрез три минуты как-нибудь сольется с ними... Неизвестность и отвращение от этого нового, которое будет и сейчас наступит, были ужасны; но он говорит, что ничего не было для него в это время тяжелее, как беспрерывная мысль: "Что, если бы не умирать! Что, если бы воротить жизнь, - какая бесконечность! И все это было бы мое! Я бы тогда каждую минуту в целый век обратил, ничего бы не потерял, каждую бы минуту счетом отсчитывал, уж ничего бы даром не истратил!" Он говорил, что эта мысль у него наконец в такую злобу переродилась, что ему уж хотелось, чтобы его поскорей застрелили»315.

«Странно, что редко в эти самые последние секунды в об-

морок падают! Напротив, голова ужасно живет и работа-."•', ет, должно быть, сильно, сильно, сильно, как машина в ходу; я воображаю, так и стучат разные мысли, все неоконченые, и может быть, и смешные, посторонние такие мысли: "Вот этот глядит - у него бородавка на лбу, вот у палача одна нижняя пуговица заржавела"... а между тем все знаешь и все помнишь; одна такая точка есть, которой никак нельзя забыть, и в обморок упасть нельзя, и все около нее, около этой точки, ходит и вертится. И подумать, что это так до самой последней четверти секунды, когда уже голова на плахе лежит, и ждет, и... знает, и вдруг услышит над собой, как железо склизнулоХ Это непременно услы-'' шишь! Я бы, если бы лежал, я бы нарочно слушал и услышал! Тут, может быть, только одна десятая доля мгновения, но непременно услышишь! И представьте же, до сих пор еще спорят, что, может быть, голова когда и отлетит, то еще с секунду, может быть, знает, что она отлетела, - каково понятие! А что если пять секунд!..»316

Парадокс распределения или перехвата времени выглядит следующим образом. Вот два времени, которые нам необходимо различать: одно, в котором на данный момент

616

3. ПЛАН КОНЦА ВРЕМЕНИ, АПОКАЛИПТИЧЕСКИЙ



пребывает герой, - это обычное, профанное (время имманентное), а другое - что связано с переживанием некоего качественного мгновения, создающее эффект полноты исполнения самого времени, переход в иное, которое сопровождается видениями, галлюцинациями, глубоким трансом (время трансцендентное). В ожидании казни апокалиптика времени открывается в попытках овладеть этими образами времени конца, управлять им как своим собственным экзистенциальным временем. Но получается ли это? Апокалиптический трубный глас проходит сквозь словечки «железо склизнуло»: «Ты слышишь, как пошел нож? Раз так, то скажи, что ты чувствуешь, что ты слышишь, а что видишь, каково откровение последнего мгновения? И где оно, когда... - не падающая ли в корзину отрубленная голова его знает? Скажи, Свидетель!» Вот оно, эхо завершающегося времени, все его завершает, все в нем завершается.

(2) Ночь и день, свет и тень. Цветовой крап. Настоящее, за которым так упорно охотится Достоевский, представляет собой поле битвы за время вечности (ради этого стоит остановить все время и всякое). Время переживаемое и есть время остановленное. Захватить «вечность» в самой мельчайшей из единиц, мгновении распадающегося объективного времени. Собственно, длительность является результатом подобных захватов времени. В таком случае, под вечностью мы должны понимать бесконечно длительное восприятие мгновения настоящего. Острие «вдруг-времени» направлено на настоящее, и это момент касания одного времени другим, вертикальная трещина, разрывная, проходящая через порядки линейного времени. Вот почему нет интереса к описанию событий прошлого, прогнозам и даже планам на будущее (даже планирование не в силах завершиться). Пунктирные, судорожные, зигзагообразные порывы линий временности. Отрицается как нравственно необоснованная сама возможность проектирования будущего. Будущее не может быть планируемо в терминах объективного времени. Будущее, как и прошлое, - это всегда сейчас и здесь, вчера или завтра, не через год. Достоевский оперирует хронологиями в пределах месяца (недели, дня), но год - это уже настоящая проблема. Будущее, как и прошлое, подвергается строгому

617

VII ИДЕАЛЬНЫЙ ХРОНИКЕР



запрету и замещается сновидными, ауратическим, «световыми» истечениями образов вечности. Существенны и реальны только мгновения настоящего - все неустанно повторяемые психомиметические знаки: «здесь», «вдруг», «сейчас», «неожиданно», «невзначай», «случайно» и т.п. - и некий ускользающий фон вечности («конца и исполнения времени»), на котором они вспыхивают и исчезают, и вспыхивают не своим, а именно светом вечности. Наблюдения Л. Гроссмана: «Эти темные офорты, где мгновенные вспышки вырывают из сумрака искаженные лица преступников и мучениц, постоянно напоминают нам, что художник, зарисовывая их, не имел времени рассматривать, вглядываться, спокойно изучать свои объекты. Только минута отделяет его от смерти, только пять секунд даны эпилептику на ясновидение перед погружением его в ночь бессознательного. Нужно запомнить только самое резкое и важное, нужно запечатлеть его неизгладимыми чертами»317. Возможно, рембрандтовская светотень способна по аналогии открыть нам адекватный образ соотношения мгновения и вечности в мысли Достоевского318. На фоне того, что проступает на живописной поверхности в качестве приглушенного, как будто утомленного, света, проглядывают световые мгновения-блики, и в них-то и открываются знаки вечности, знаки абсолютно чистого света. Заметим, что колебание световых бликов никогда не переходит у Достоевского в полную освещенность места действия и персонажей; да и рассказчик не обладает собственным источником света, он так же, как его персонажи, пребывает в полутьме. Он почти слеп, но не близорук, не может видетъ-в-далъ, панорамно, но это ему и не нужно, его слух безупречен. Световой импульс падает на изображаемое со стороны, возникает совершенно случайно в мире, где общая равномерная освещенность стремится к нулю и не является средством изображения. Мир неосвещен, и понятно, почему: ведь освещенность несет в себе вполне определенную угрозу, - она уничтожает эффект светового импульса, его интенсивность и пор-циальность («свет эманирует прерывистыми вспышками») и, в конечном счете, нейтрализует восприятие истинно чистого света. Другой довод: освещенность - это среда, в которой выявляются тела, их позиции, жесты, расстояния между

618


3. ПЛАН КОНЦА ВРЕМЕНИ, АПОКАЛИПТИЧЕСКИЙ

ними. Меняя освещенность в тех пределах, в каких она может существовать в обычном дневном свете, мы можем добиться определенной четкости изображения. Однако в том случае, когда мы отказываемся от освещенности как нормы изображения и превращаем пространство жизни в битву за свет, структура как жизненного, так и романного пространства резко меняется. Мы уже не можем исходить из определенных норм чувственности, а должны признать реальным спорадически освещаемое пространство и те блики-мгновения, которые наделяют светом все, что стремится к мраку. Собственно, световые блики - это и есть знаки особых длительностей, могущие как наполниться психомиметическим содержанием, так и остаться пустыми. Белое на черном, световое опирается на мрак, но нет цветовых вариаций между пределами черного и белого. Ночь и сумерки, в противоположность богатству цветовой гаммы дня, - такой оппозиции нет. Вспомним, что и в рисунке Достоевский пытается также опереться на темный фон. Цвет здесь еще свет.

В наблюдениях Ремизова за цветовым режимом романов Достоевского недостаточно принято во внимание это первоначальное световое напряжение. Красное и зеленое, коричнево-темный оттенок панциря тарантула и лака на картине Голь-бейна мл. или «желто-лимонная луна» - даже и не символы, скорее цветовые редкости, или какие-то перцептивные курьезы, и менее всего цветовое переживание319. Как мне представляется, Достоевский пренебрегал развитием цветового чувства, доставляющего форму вещи или ощущениям, и если «цветовое» все-таки появляется, то его удельный вес в световом режиме минимален. Не чувствуется необходимости в интенсивном «окрашивании» предметов, лиц, пейзажей, нет насыщенной цветовыми бликами атмосферы дня или утра. Одиночный цвет, даже вспышка, небольшая пульсация цветового пятна, так и остается декоративным убранством сцены или пейзажа. Но что удивительно в позиции Ремизова и перед чем испытываешь невольное восхищение - это способность к гиперчувствительному миметизму. То, что он делает, похоже на интерпретацию классических образцов отечественной литературы у Мережковского, Розанова и Бело-

619


VII ИДЕАЛЬНЫЙ ХРОНИКЕР

го, в которых результат достигается благодаря личной силе миметического присвоения. Только миметически присвоенное может быть понято. Первоначальная выборка раздражителей совершенно произвольна, зато миметически она совершенна и точна. В литературе Достоевского бред и сопровождающие его явления, например, ауратическая доминанта цвета, красного/зеленого, появляется одновременно; один (красный) на фоне другого (зеленого). Другие части зрительного спектра живопись Достоевского почти не использует или использует крайне редко. Так, цвет лишается всякого, даже декоративного качества - он не украшение. Это дву-цветие красного/зеленого, постоянно упоминаемое, оказывается, имеет, помимо привычного цветового значения, еще и клиническое320. Мало того, оно действует как припомина-тельный символ, указывающий на первоначальную сцену насилия: «Был уже полный вечер; в окно моей маленькой комнаты сквозь зелень стоящих на окне цветов прорывался целый пук ярких косых лучей заходящего солнца и обливал меня светом. Я поскорее закрыл опять глаза, как бы жаждая возвратить миновавший сон, но вдруг как бы среди яркого-яркого света я увидел крошечную точку. Она принимала какой-то образ, и вдруг мне явственно представился крошечный красненький паучок. Мне сразу припомнился он на листке герани, когда так же лились косые лучи заходящего солнца. Что-то как будто вонзилось в меня, я приподнялся и сел на постель...»321 Так Ставрогин вспоминает тот день... Красное-на-зеленом - цветовой символ плотского, неудержимо звериного сладострастного начала. Нечто вроде некоего укуса, первого заражения, и затем в течение определенного времени этот страшный вирус, проникший в ослабленное тело героя, захватывает его целиком, являя признаки распада и смерти.

620

Но главное, возможно, в мистических цветах камней Апокалипсиса322.



4. ПЛАН ПЛАНОВ и СХЕМА ВРЕМЕНИ

4. План планов и схема времени

Подведем некоторые итоги. Теперь ясно, что в литературе Достоевского традиционная схема времени прошлое/настоящее/будущее не просто мало используется, но исключается из реального (экзистенциального) переживания времени. Время, временность, современность - это среда, не линия эстафет, а множество одномоментных истечений и пульсаций, «вспышек» и «взрывов». Причем только то время опознается Достоевским как время экзистенциальное, которое заполнено или заполняется событиями. Время внесобытийное, незаполненное, не является временем.

(1) Представление схемы времени. Какое бы время из традиционной схемы мы ни взяли, ни одно из них не имеет особого статуса, их области существования не выделены. Настоящее время, или то время, которое возникает перед нами, указывая на себя как на событие, я называю деиктичес-ким. Такое событие не требует интерпретации: «Вот оно, это событие, только свершилось, только что было, и может быть только так!» - в мгновение свершения, открытое всем другим событиям, проходящим сквозь время настоящего одной волной. Настоящее как объективное время - это всегда деикти-ческое событие, на него достаточно указать пальцем, чтобы, во-первых, оно стало событием и, во-вторых, тут же завершилось, чтобы получить определенное место в памяти и самое главное, указало на себя как реальное. Иногда настоящее замедляет ход, растягивается, становится предельно вязким потому, что некоторые события в нем не свершаются, хотя готовы свершиться... На фоне вечного настоящее дробится на бесконечно малые единицы мгновенного, подобно тому, как тьма, полумрак и другие способы затемнения пространства получают статус идеальной среды, способной воспринять любую световую интенсивность, вспыхнуть, оставить след, осветить. Время настоящего будто бы есть и не есть. Действительно, можно ли говорить о настоящем, что оно воспринимается, если оно обладает текучей временной субстанцией, исчезающей, крайне неустойчивой? Можно, но лишь в том случае,

621

VII ИДЕАЛЬНЫЙ ХРОНИКЕР



если мы наделим его трансцендентной формой - формой вечности. Настоящее же неопределенно, мгновенно и не имеет никаких оснований для существования, оно бесформенно. Вот почему оно нуждается в форме вне себя, которая бы противостояла его исчезновению. Публицистика Достоевского -пример полной вовлеченности во время настоящего, писатель-участник происходящего. Близость к событию не позволяет ему дать отстраненное и потому адекватное целостное изображение текущих событий. Статус хроникера-рассказчика в романе все же иной: с трудом отличая себя от происходящего, поскольку погружен в него, он пытается выйти за границы настоящего с помощью контроля за скоростью его протекания. Выскочить, чтобы «рассмотреть» прошлое, то, что уже случилось, и тем самым ввести его в настоящее.

Однако есть время, которого Достоевский «совсем не знает». Не только романы, но и письма, дневники, записные книжки Достоевского выдают особое отношение к будущему. Здесь есть и пренебрежение им, и надежда на исполнение в нем всего времени. Что-то свершается, каждое мгновение ускользает из времени настоящего, хотя только в нем и проявляется. Отсутствует связка прошлое-настоящее-будущее, но действует другая: настоящее-вечное, минимально краткая длительность и максимально большая, сверхбыстрота и сверхмедленность. Что значит не иметь будущего? Это значит не проектировать, это значит составлять такие планы, которые постоянно корректируются, отменяют друг друга, и ни один из них не может стать единственным. Вспомним о «плане планов», так вот такой мета-план, или план трансцендентальный, - отсутствует. Но именно такой план, который не есть план (по одному определению), оказывается планом (по другому). Нет линейного протекания, но есть вертикальная ось времени, «схваченная» сбоку, некий срез отдельного мгновения... Будущее, если и возможно, то как результат борьбы сил, событийный взрыв, «мгновенная вспышка», оно ожидаемо, но как предчувствие скорого завершения всех времен, или наступления конца (известный эсхатоло-гизм времени). Именно эта финальная сила (апокалиптическая), вполне случайным образом, сводит

622

4. ПЛАН ПЛАНОВ И СХЕМА ВРЕМЕНИ



мельчайшие мгновения настоящего в одной точке, вовлекая их центростремительно в воронку вечности и, следовательно, исполняя. Но разве можно считать будущим временем то, что, свершаясь, отнимает у нас само время? Отмеченная А. Жидом особенность ритмической кривой катастроф в романах Достоевского - это vortex, водоворотное движение дает нам динамический слепок невообразимого движения, форму настоящего времени в системе действующих сил, отрицая всякое значение трансцендентного плана истории в логике будущих событий323.

Ни опыт жизни, ни произведенческий не открывались Достоевскому в рефлексивной конструкции прошлого. И в этом не было никакой необходимости, так как кривая времени замкнута на саму себя: время, свершаясь, себя устраняет. Вот почему весь опыт времени собирается не в одном измерении, не в линейном сцеплении исторического (эпического), но собирается, я бы даже сказал, «нагнетается», из множества разнокачественных событий: ведь в каждом из них заключено страстно желаемое и ближайшее - полная остановка времени. Индивидуальное становление как самоцель осуждалось Достоевским крайне решительно. Как мы знаем, он часто использовал термин «обособлении», чтобы подчеркнуть разрыв между замыкающейся в себе индивидуальной жизнью, отдельным «сознанием» и нравственно-целостными основами народной жизни. План истории, независимый от нравственно-религиозного выбора, ставился им под сомнение. Для него была чужда мысль о линейном развитии времени истории. Говорить о «прогрессе», «субъекте истории», «цивилизации» тем более абсурдно, что существует Евангельский первотекст, завершивший в одном великом образе спасения все события мира. Достоевский постоянно размышляет о том, откуда могла возникнуть эта навязчивая потребность в высказывании своеволия, обособления человеческого «я» перед лицом высшей нравственной силы, воплощенной в образе Христа.



Достарыңызбен бөлісу:
1   ...   45   46   47   48   49   50   51   52   ...   55


©kzref.org 2017
әкімшілігінің қараңыз

    Басты бет