Книга первая. Nature morte. Строй произведения и литература Н. Гоголя 17 Введение. Что такое nature morte



жүктеу 7.75 Mb.
бет53/55
Дата02.04.2019
өлшемі7.75 Mb.
түріКнига
1   ...   47   48   49   50   51   52   53   54   55

134 Ф.М. Достоевский. ПСС. Т. 9. С. 128.

135 Д. С. Мережковский. ПСС. Т. VII. СПб.-Москва, 1912. С. 213.

136 Д.С. Мережковский. ПСС. Т. X. СПб.-Москва, 1911. С. 100.

137 Там же. С. 101. См. также, например: Иеромонах Алексий (Кузнецов). Юродство и столпничество. Религиозно-политическое, моральное и социальное исследование. СПб., 1913; А.А. Панченко. Христовщина и скопчество: Фольклор и традиционная культура русских мистических сект. М.: ОГИ, 2002.

138 Как пример, литературный опыт Д.Г. Лоуренса, которому нельзя отказать в том, что он умел видеть за обликом людей их истинную животную форму, которая им самим, правда, не всегда открывается, «чувствуется» разве что в минуты глубокого отчаяния и одиночества: «Читал «Идиота» Достоевского. Не люблю Достоевского. Он опять подобен крысе, в ненависти прошмыгивающей в тень, вместо того, чтобы отдаться

, свету, открыто признать любовь, всю любовь. Его нос обострен ненавистью, его бег закрыт тенью и подобен крысиному». (D.H. Lawrence. The Letters. First Volume, 1909-1915. London, 1938. P. 344.)

139 J.-P Sartre. L'Etre et le Neant. P., Ed. Gallimard, 1968. P. 459.

140 Ф.М. Достоевский. ПСС. Т. 5. С. 105.

141 Мысль Барта представляется убедительной: «Будучи писателем, а не реалистическим автором, Сад всегда отдает предпочтение дискурсу над денотатом; он всегда выбирает семиозис, а не мимесис: то, что он "воспроизводит", непрерывно дефор-

657


ПРИМЕЧАНИЯ

мируется смыслом, и мы должны читать Сада именно на уровне смысла, а не на уровне денотата». (Ролан Барт. Сад-1 / Маркиз де Сад и XX век. М.: РИК "Культура", 1992. С. 208-209.)

142 Ф.М. Достоевский. ПСС. Т. 11 (Глава «У Тихона»). Л.: Наука, 1974. С. 25.

143 М. Фуко, изучавший становление практик признания, начиная со Средневековья и до наших дней, видит в признании устойчивую и универсальную процедуру человеческого общения, связывая ее с попыткой контролировать норму сексуальности (поведения). Ценность признания вырастает не с раскаянием и апологетикой христианской нравственности, а с рождением дискурса сексуальности. Все говорить о сексе, скрывая, и будто даже не говоря; говорить, отсылая к тому, что скрывается в самом говорении, т.е. каждый раз точно знать, что можно говорить, а что нельзя. Дискурс - корпус знаний, на основе которых в некую историческую эпоху учреждается истина сексуальности вообще, он регулирует отношения между тем, что можно говорить, а что нельзя.

144 Весьма симптоматичны сны Раскольникова и Свидригайло-ва из «Преступления и наказания», которые носят характер того же вида исповедальности, какого придерживается Достоевский в «Бесах». Снова и снова сны-кошмары, - рассказывается о преступлении, но без переживания вины как начала нравственного чувства, ведущего к искреннему и глубокому раскаянию.

145 Л. Гроссман, вероятно, был первым, кто обратил внимание на стилистические особенности ставрогинского признания. (Л. Гроссман. Творчество Достоевского. М.: Современные проблемы, 1928. С. 131-148.)

146 Ф.М. Достоевский. ПСС. Т. 2 («Маленький герой»). С. 271.

147 Там же. С. 220-221.

148 Ф.М. Достоевский. ПСС. Т. 1 («Двойник»). С. 166-167.

149 Неизданный Достоевский. Записные книжки и тетради

1860-1881 гг. Литературное наследство. Т. 83. М.: Наука,

1971. С. 416.

См. также освещение Достоевским дела Кроненберга («об истязаниях (порке) отцом собственного малолетнего ребенка»). (Ф.М. Достоевский. ПСС. Т. 22. Публицистика и письма. Л.: Наука, 1981. С. 50-73.)

150 Ф.М. Достоевский. ПСС. Т. 24 («Дневник писателя за 1876, ноябрь-декабрь»). Л.: Наука, 1982. С. 28-29.

151 Там же. С. 159.

658


ПРИМЕЧАНИЯ

152 Ф. М. Достоевский. ПСС. Т. 6 («Преступление и наказание»). С. 213.

153 Ф.М. Достоевский. ПСС. Т. 9 («Вечный муж»). С. 15-16.

154 Ф.М. Достоевский. ПСС. Т. 6. С. 90-91.

155 Р. Жирар в одной из статей «Чума в литературе и мифе» и книге «Насилие и священное» пытается развить идею, которой придерживался Антонен Арто. Он делает акцент на мировой метафоре насилия, метафора эта - чума, и все на той же ужасной и патогенной циклотимии действия, о которой мы уже говорили, когда указывали на «огненное кольцо» актерской роли. Заражение насилием как очищение, или, во всяком случае, желание такой чистоты, которая недостижима обычными средствами. Литературный или оргиастический образ чумы, который развивается у Арто, Жирара, Камю, в пушкинском «Пире во время чумы», сохраняет свое значение в границах исторического воображаемого. (См.: Р. Жирар. Насилие и священное. М.: НЛО, 2000. С. 297-299.)

156 Ср.: «...мне случалось видеть спины только что приходивших сейчас после наказания шпицрутенами (сквозь строй) арестантов, после пятисот, тысячи и двух тысяч палок разом. Видел я это несколько десятков раз. Иная спина <...> распухала в вершок толщины (буквально), а кажется, много ли на спине мяса? Они были именно этого темно-багрового цвета с редкими рассечениями, из которых сочилась кровь». (Ф.М. Достоевский. ПСС. Т. 22 («Дневник писателя»). С. 64.) Достоевский старается описывать сцену насилия с точки зрения жертвы, не насильника, со стороны чувствующего боль и унижение, хотя, кажется, что он сам невольно вовлекается в действие инструментов насилия. Садистский персонаж, или тот, кто подвергает насилию и сам его переживает, вообще уничтожает какие-либо следы жертвенности и страдания. Нет языка жертвы, есть только один язык, язык палаческий, язык приказов, упражнений и правил.

157 А. Арто. Театр и его двойник. Манифесты. Драматургия. Лекции. Философия театра. СПб.-М.: Симпозиум, 2000. С. 114.

158 Там же. С. 115.

159 Некоторые историки полагают, что умерщвление плоти

(«самобичевание») тесно связано с первыми и страшными

волнами чумных эпидемий, опустошавших в течение XII-XVI

веков Западную Европу. (Д.Г. Бертрам. История розги во всех

659

ПРИМЕЧАНИЯ



странах с древнейших времен. В 2 тт. Т. 1 (Флагелляция и флагеллянты). Репринт. М.: Просвет, 1992. С. 23-98.)

160 Ф.М. Достоевский. ПСС. Т. 6. С. 419-420.

161 Ф.М. Достоевский. ПСС. Т. 25 («Сон смешного человека»). С. 115. Конечно, мы должны также учесть и скрытый текст, который отсутствует и, вместе с тем, полнота его присутствия выдается в стиле повествования, самой манерой пророческого сказа, .ясновидения Конца всех времен, все того же illiud tempora, и этот текст, конечно, Апокалипсис от св. Иоанна. Присутствие этого священного текста в литературе Достоевского столь значительно и столь многообразно, что апокалиптический смысл многих ведущих образов становится чуть ли не обязательным. Позднее мы вернемся к теме апокалиптического, индивидуального Апокалипсиса, и главное - к проблеме переводимости религиозного догматического текста в светскую литературу.

162 Ф.М. Достоевский в работе над романом «Подросток». Творческие рукописи. С. 59.

163 Часто, особенно тогда, когда оказывается, что юный самоубийца выжил, его отношение к своему поступку резко меняется: ведь ранее он полагал, что убивает себя не совсем, а как бы на время, «понарошку», буквально на тот период времени, когда он должен повзрослеть и, преодолев все неудачи жизни, обрести счастье (достаточно двух-трех лет). Недооценка самоубийства характерна для бунтующей юности, рассматривающей все, что есть в жизни, с точки зрения бессмертия, в том числе и собственную смерть; бессмертие как Абсолют. Вот почему самоубийство часто не связано с вполне реальной возможностью умереть, ведь жизнь представляется триумфом бессмертия.

164 См. хорошо документированное исследование: Н. Наседкин. Самоубийство Достоевского. М.: Алгоритм, 2002.

164 Неизданный Достоевский (Записная тетрадь 1876-1877 гг.). М.: Наука, 1971. С. 612.

166 Ф.М. Достоевский. ПСС. Т. 10 («Бесы»). Л.: Наука, 1974. С. 93-94.

Но что означает здесь это выражение «не успеет»? Конечно, помимо понятной иронии, насмешки над безумцем. «Не успеет», - как мне представляется, в том смысле, что все произойдет именно так, как задумал Кириллов, только если в этот смертный миг Я-сознание, готовое принять на себя божественные качества, не будет утрачено. Вот почему: а вдруг

660


ПРИМЕЧАНИЯ

оно «не успеет» задержаться... исчезнет до того, как станет Богом...

167 Maurice Blanchot. L'espace litteraire. Paris, Gallimard, 1955. P. 116-117.

168 Ф.М. Достоевский. ПСС. Т. 24 («Дневник писателя за 1876 год. Ноябрь-декабрь»). С. 49.

169 Ф.М. Достоевский. ПСС. Т. 2 («Неточка Незванова»). С. 251.

170 Ф.М. Достоевский. ПСС. Т. 19. С. 153.

171 Ф.М. Достоевский. ПСС. Т. 1 («Двойник»). Л.: Наука, 1972. С.140-143.

172 Ф.М. Достоевский. ПСС. Т. 3 («Униженные и оскорблен

ные»). Л.: Наука, 1972. С. 208.

173 В работе «Достоевский и Кант» Я. Голосовкер возобновляет

дискуссию по поводу места фигуры черта в литературном и

философском опыте. Правда, если повнимательнее отнес

тись к тому, что он говорит, то заметим: вопросы его задают

ся скорее гоголевскому черту. И дело чуть ли не доходит до

христианского суда над ним. Но мы-то догадываемся, что

черт Достоевского это все-таки не черт Гоголя. Однако оста

ется еще вопрос, почти схоластический: можно ли обвинить

Черта, например, в совершении преступления (что-то похо

жее на: «А сколько ангелов можно разместить на кончике иг

лы?»)? Черт-убийца, каково! Можно воспользоваться круго

вым движением аргумента, интригуя читателя неожиданнос

тью выводов. Кто убил Федора Павловича (ОТЦА)? Тайное

убежище неуловимый убийца находит... в «Критике чистого

разума» Канта. Что первично, некая абстрактная кантовская

антиномия, которую литературный эксперимент призван

проверить и разрешить, или «реальное» событие - убийство

Отца, та «первичная сцена», что исследуется Достоевским

почти в каждом из произведений? По Голосовкеру драма Ива

на Карамазова в том, что он не в силах самостоятельно упра

зднить антиномический строй аргументов, он сходит с ума, и

потом ему является сам Черт. Можно, конечно, представить

черта в качестве некоего индекса неразрешимости кантов-

ской системы антиномий. И даже рассмотреть позднее твор

чество Достоевского («Братья Карамазовы») с точки зрения

паралогики отношений тезиса и антитезиса, а Ивана назна

чить этаким героем-фантомом кантианства. Но тогда все

двойники, что окружают Ивана Карамазова, и, прежде всего,

сам Черт и Смердяков (кстати, двойники, отличающиеся по

изначальной установке) теряют свои позиции, и идея отцеу-

661


ПРИМЕЧАНИЯ

оийства уходит на задний план, а это просто невозможно. Надо сказать, что все наиболее заметные образы демонической силы стали бытовать в русской литературе середины 19-го и начала 20-го века. Черт Белого - игровой, слишком им выдуманный и им же запущенный в реальность. Когда Белый выходит из дому и движется по Арбату перебежками, прижимаясь к стенам домов, то, будьте уверены, он в своем уме и только пытается пробраться незамеченным мимо своих сторожей, этих невидимых и особо опасных персонажей «Петербурга», этих международных шпионов, что преследуют его. И вот, например, страх, доводящий его до истерического припадка - перед ним «господин в черном котелке, с усиками». Конспирологическая изощренность Белого проявляется всюду, во всех его литературных начинаниях, но особенно в «Петербурге» и «Котике Летаеве». А вот черт Соллогуба -это может быть самый ужасный черт, бытующий рядом, готовый совершить зло, причем любое зло и без раздумий, с необычайной легкостью. Зло представлено в маске зла самого по себе, герой лишь точка приложения сил великого мирового Зла. Черт Булгакова - это уже серьезная фаустовская сила, чуть ли не равная самому Богу, или, во всяком случае, служащая ему специфическим образом наподобие некоего знатного и доверительного порученца. Скорее этот образ ближе к государственному призраку гоголевского Ревизора.

174 Эту разбивку мы дали для того, чтобы посмотреть более внимательно на строение эмоции страха, скрываемого ожидаемой нами риторической формой описания.

175 Но какое здесь отношение между Другим и двойником? Ведь двойник не может быть Другим. Решающая и, можно сказать, все определяющая роль Другого состоит в учреждении структур «я-идентичности». Всякая же попытка отрицать Другого приводит к появлению двойников. Логики двойни-чества, над которыми размышляет Достоевский, отличаются, имея много сходного. В сущности, надо присмотреться к тому решающему моменту, который приводит к появлению двойника, этот момент - одиночество (романтический образ человеческой индивидуальности в момент ее рождения). Абсолютное одиночество. Критерий этого состояния один: со-липсистский кошмар. Двойники множатся. Другой же подавлен, и горизонт открываемых им возможностей утрачен. Можно быть только собой, это-то и трагично, если нельзя быть Другим (подражать, играть с Другим). Вот почему зер-

662

ПРИМЕЧАНИЯ



кальный двойник, казалось, нам наиболее близкий и легко узнаваемый, - существенная преграда на пути Другого. Отношение к себе, минуя отношение к Другому, проецируется на мир и других людей.

176 Пародия вызывает особый смех, он может принижать и возвеличивать пародируемое, хотя и отличается от смеха вообще (юмор) и иронии. Нигде не ссылаясь на А. Бергсона, Ю. Тынянов, между тем, опирается на его определение комического: «Суть пародии - в механизации определенного приема; эта механизация ощутима, конечно, только в том случае, если известен прием, который механизируется; таким образом, пародия осуществляет двойную задачу: 1) механизацию определенного приема, 2) организацию нового материала, причем этим новым материалом и будет механизированный старый прием». (Ю.Н. Тынянов. Поэтика. История литературы. Кино. С. 211.) Пародийность пересекается в бергсониан-стве с другими предметными выражениями пародии в искусстве и физиогномической практике (например карикатура). В сущности, как в злой, так и в доброй карикатуре («дружеский шарж») отдельная черта подвергается механическому повторению, превращаясь в основную черту характера; теперь она способна наделить смыслом все поведение героя.

177 А раз гоголевское письмо - первичный объект подражания, то и письмо Достоевского со всеми важными гоголевскими миметизмами может стать объектом дальнейших подражаний, образцом, на основе которого складываются возможные пути русской литературы конца XIX и начала XX века. Гоголевская авторская маска может располагаться в прошлом и будущем и, далее, отражаться в игре с другими масками авторов-двойников по цепочке блистательных имен от Гоголя к Достоевскому, Салтыкову-Щедрину и далее к Соллогубу, вплоть до И. Бабеля, А. Платонова и обериутов А. Введенского, Д. Хармса. Развивая идею интегрального мимесиса, А. Белый пытается продемонстрировать на материале литературы Гоголя/Достоевского насколько он в своей практике письма был одарен психомиметически к вос-приятию, эстетически зависим от их авторского стиля (см. пояснения в последней части исследования Белого «Мастерство Гоголя»). Однако делает это с одной определенной целью: интегрировать миметический опыт прежних литератур в одной завершающей стратегии, опирающейся на апокалиптически переживаемый им опыт современности.

663


ПРИМЕЧАНИЯ

178 Правда, общее определение Бицилли двойника не совсем

уверенное: «...если под двойником разуметь образ, воспроиз

водящий в себе в крайней степени то, что его «прототип» в

себе самом ненавидит и презирает, или то, в чем он видит

свой идеал». Это негативное определение двойника - отри-

г цательное; именно то «качество», что отпадает от нас, кото-

• рое мы хотим отбросить, может персонифицироваться. От-

; сюда нисхождение как бы по разрядам и степеням: «Липути-

на, стало быть, можно счесть "двойником второй степени",

"эманацией эманации". Один и тот же человек может иметь

' несколько "эманации"». (П.М. Бицилли. Избранные труды по

филологии. М.: Наследие, 1996. С. 494, 499.)

179 Там же. С. 504-505.

180 Там же. С. 498. Вопрос об эманации двойников как вопрос о существовании ангелов или демонов. Например: «... исхож-дение низших областей бытия из высших, когда высшие остаются в неподвижном и неисчерпаемом состоянии, а низшие выступают в постепенно убывающем виде вплоть до нуля». (А.Ф. Лосев. Эманация / Философская энциклопедия. Т. 5 М.: Советская энциклопедия, 1970. С. 550.) Собственно, принцип эманации имел особенно важное значение в философских доктринах Плотина, позднее у Шеллинга.

181 Неизданный Достоевский. Записные книжки и тетради.

1860-1881. М.: Наука, 1971. С. 173.

182 Там же. С. 174.

183 Там же.

184Тамже. С. 175.

,, Гностические аспекты в концепции Достоевского как раз и указывают на то, что писатель выражает позицию неразделимости Добра и Зла, скорее проторелигиозную, чем религиозную, развитую и осмысленную в православном культе. Все его рассуждения парадоксальны и абстрактны, точнее даже, метафизические (или теософские), но уж не те, которые можно было бы назвать православно-ортодоксальными. Достоевский был свободен в вере. Если мы будем считать основной характеристикой гнозиса исключительно доминанту знания и признание его превосходства над верой, то в таком случае Достоевский, бесспорно, противник гностицизма. Но если будем внимательны к тому, как он выстраивает логику взаимодействия персонажных масок в поздних романах, и поймем ее значение для идеи двойничества, то заметим, что Зло и Добро взаимно уничтожаются при соприкосновении,

664


ПРИМЕЧАНИЯ

отсюда вся парадоксия диалектических умозаключений Достоевского (хороший пример: «Легенда о Великом инквизиторе»): нет Зла без Добра, но и в каждом Добре есть Зло. Парадоксалист - житель подполья колеблется между этими крайними точками, он - чистый гностик. Это не значит, что сам Достоевский осознанно разделяет гностические идеи, тем не менее, он представляет их в драматическом действии. Там, где Зло в своих крайних пределах выступает как абсолютное (но не творимое), оно, вместе с тем, не может быть таковым и быть оторванным от Добра (творимого). Радикальная критика пантеистического имманентиизма С. Булгаковым как будто близка Достоевскому (во всяком случае, философ считает Достоевского своим единомышленником), но последний нигде не отстаивает позитивно-положительный характер религиозной веры без борьбы Добра и Зла. Личная веровательная идеология Достоевского лишь отчасти актуа-лизуется в его литературе. И мы не должны вменять ему то, что его никогда не интересовало и не могло бы получить соответствующую литературную форму. (См.: С.Н. Булгаков. О трансцендентном и имманентном / Гностики, или О «лжеименном знании». Киев: УЦИММ-ПРЕСС, 1997. С. 362.)

185 В одном из писем читателям Достоевский называет имя убийцы: Смердяков.

186 Работа Бахтина «Проблемы поэтики Достоевского» (1929) остается и сегодня непревзойденной по достигнутому результату систематическим философским исследованием. Влияние его идей на выработку новых герменевтических («диалогических») техник анализа литературного произведения признано мировом научным сообществом (особенно в изучении Достоевского). Но в этом влиянии есть и свои особенности. Результаты Бахтина становятся доступными в 60-70-х годах (еще при его жизни), между тем, ни его «метод», ни аналитический стиль так и не получили должного распространения. Поэтому наметки критического отношения к его методу, которые я здесь пытаюсь представить, возможно, несвоевременны, возможно, еще не пришло время позитивного освоения Бахтина. Не архивного, когда знатоки, владея неким знанием о бахтианском наследстве, так и не удосужились выработать принципы понимания его еще влиятельной концепции, по форме так похожей на культурологическую, а по содержанию - на методологически эклектичное соединение идей, заимствованных из разных философских источни-

665

ПРИМЕЧАНИЯ



ков (М. Шелер, Д. Лукач, Л. Шпитцер, Г. Курциус, Ф. Боль-нов, К. Леви-Строс и др.). Речь идет лишь о критической

' проверке философского словаря, которым Бахтин пользовался, анализируя творчество Достоевского и другие образцы отечественной и мировой литературы... Надо признать, что в последние десятилетия отечественное литературоведе-

' ние, за редким исключением, так и не вышло на уровень 20-30-х годов, и главная причина: специализация методов и областей исследования и какой-то обновленный научный

' «антиинтеллектуализм». Кстати, в отличие от Бахтина и Би-цилли, нынешние ученые-филологи пока слабо ориентиру-

: ются в современной философской мысли. Если даже и пытаются ее изучать, то делают это не критически. Известно, что

: некоторые лидеры Московско-Тартуской семиотической школы ничего не хотели слышать о «философии» и «всяких

> там гегелевских штучках», тем более «марксистских»... Выдвинув факт в качестве альтернативы «ненаучному» и «ложному философствованию», они крайне ограничили возможности используемого метода; хуже того, оказались неподготовленными к восприятию идей в областях новейшей философии и литературоведения. Бахтин не был догматиком, он был открытым миру мыслителем, и в этом его просто-таки подавляющее превосходство над современными ему «философами-марксистами» и эмпириками-литературоведами, так и оставшимися на уровне идей гражданских критиков и революционеров середины 19 века (Маркса-Энгельса, Белин-

' ского-Чернышевского). Но и у него были свои «предпочтения» (в этом он часто следовал за Д. Лукачем). Практически, вы не найдете у него исследований, посвященных анализу новейшей тогда модернистской и авангардной литературы



< (Ф. Кафка, М. Пруст, А. Белый, А. Введенский, А. Платонов и др.). Если идея захватывала его, то он для доказательства своей правоты шел на слишком большие потери с точки зрения применимости метода (многократно это проявилось и в интерпретациях литературы Достоевского).

187 М.М. Бахтин. Вопросы литературы и эстетики. М.: Художественная литература, 1975. С. 65.

188 М.М. Бахтин. Эстетика словесного творчества. М.: Искусство, 1979. С. 318.

189 Там же. С. 295.

190 Там же. С. 296.

191 Там же. С. 298

666

ПРИМЕЧАНИЯ



192 Там же.

193 Там же. С. 322.

194 Термин Доддса: «Но у гомеровского человека тюмос (дух) не имеет тенденции к тому, чтобы восприниматься как часть эго: он обычно появляется как самостоятельный внутренний голос. Человек может иметь даже два таких голоса, как у Одиссея, когда он "решает в своем тюмосе" убить Циклопа немедленно, а второй голос <...> удерживает его. Эта привычка, так сказать, к "объективации эмоциональных всплесков", к обращению с ними как с не-я должна была широко открыть дверь религиозной идее психического вторжения, которое, как часто говорится, воздействует не прямо на самого

человека, но на его тюмос, либо на его физические органы -

грудь или диафрагму». (Э.Р. Доддс. Греки и иррациональное.

СПб.: Алетейя, 2000. С. 34.)

Диалог вообще-то и должен восприниматься именно как на-• иболее древняя форма сознания ацентрированного, колебли лющегося, находящегося то в распаде своих функций, то в их собирании. Ставшая благодаря диалогам Платона новая культурная форма свела внутренний конфликт голосов-сознаний на нет; сделала диалогическую форму сценой ученого соперничества, соревнованием, игрой идей, рынком. Там, j где мы сохраняем древний смысл диалогического, там неизбежен и этот термин: психическое вторжение. Но это определе

ние начинает использоваться много позднее, когда доминирующей речевой функцией наделяется монологическое выска-, зывание. Вторжение речи другого и есть некое нарушение внутренней жизни сознания как самосознающей себя инстанции «я».

195 М.М. Бахтин. Проблемы поэтики Достоевского. С. 316.

196 Только в одной из работ можно найти специальную главку, посвященную «Звуковому миру Достоевского»: А. Гозенпуд Достоевский и музыка. Л.: Музыка, 1971. С. 133-142.

197 Близость с Хайдеггером и всей немецкой герменевтической

< ; традицией, рассматривающей голос как некую данность, не



Достарыңызбен бөлісу:
1   ...   47   48   49   50   51   52   53   54   55


©kzref.org 2017
әкімшілігінің қараңыз

    Басты бет