Книга первая Шушкевич Ю. А. 2016 Исправленная редакция 2016 года + адаптация для html предыдущее издание



жүктеу 7.03 Mb.
бет11/29
Дата02.04.2019
өлшемі7.03 Mb.
түріКнига
1   ...   7   8   9   10   11   12   13   14   ...   29

Более того, с прошествием времени мне стало казаться, что каким-то невероятным образом вовнутрь меня перетекло всё то мрачное и злое начало, которое последние двадцать лет являлось потаённой сущностью Тропецкого – поскольку перед смертью он едва ли не на глазах вдруг начал превращаться в человека совершенно иного, расставание с которым вызывало искреннюю скорбь и печаль.

С другой стороны, я не позволил этой мрачной сущности овладеть моей душой до конца и вёл с ней отчаянную борьбу. Эта борьба стоила мне огромных сил, страданий и в конце концов доконала меня.

Вселившийся в меня “чорный человек” и дальше продолжал творить свою разрушительную работу. Он преследовал меня в минуты одиночества и в толпе, приходил по ночам, подсказывал, издевался, подстраивал невероятные совпадения и творил фантастические удачи – одним словом, гнул и выкручивал мне руки, неумолимо увлекая к непонятным и ненужным целям.

Допускаю, что в силу каких-то обстоятельств я мог оказаться очень больным, и по причине этой болезни утратить контроль над собой. Но как бы то ни было, именно эта неведомая, внешняя и чужая для меня воля стала определять мои действия и метания в последние два с половиной месяца. В результате я бросил свой налаженный и безопасный удел и прибыл в осаждённую Москву. Но в то же время – я по-настоящему этому рад. Рад, что мои скитания – а нынче об этом можно говорить с высокой степенью достоверности – остались позади, и очень скоро я сам, вступив, никем не узнанный, словно простой слободской мужик, в ряды московского ополчения, внесу лепту в дело защиты красной столицы и с радостью отдам за неё свою напрасную жизнь, когда-то принявшую неверный поворот.

И тогда тот неведомый, кто освободил душу Тропецкого и переселился вовнутрь меня накануне всеми забытого во фронтовых буднях таинственного праздника Преображения, умрёт вместе со мной где-нибудь в окопах под Можайском.


19-25/VIII -1941

За обложкой Библии, принесённой из саквояжа Тропецкого, лежала написанная его рукою записка, представлявшая духовное завещание. В ней на трёх языках было сказано, что он просит похоронить его на русском кладбище, предварительно отпев, а личные деньги, хранившиеся в трёх парижских банках, отдать “на добрые дела”. Я ещё раз убедился, что Тропецкий был совсем не тем жёстким, циничным и беспринципным человеком, который за рассуждениями о мировом господстве был готов проклянуть и приговорить к гибели миллионы близких и далёких людей.

Я сразу же решил отпевать и хоронить Тропецкого в Париже, поскольку не хотел показываться в здешней русской церкви на Хоенцоллернбанн. Несколько лет назад церковь перевели туда с Фербеллинер, однако я ни разу на новом месте не был и совершенно не рвался, поскольку, как писал, не переношу соседства с соглядатаями гестапо и стареющими боевиками из местного отделения РОВСа.

Получение у полицейских властей разрешения на отправку гроба с Тропецким в Париж заняло практически неделю. Если б не связи – мне бы пришлось хоронить Тропецкого в Берлине, как в первый же день посоветовал полицейский столоначальник. Однако времени даром я не терял – в течение этой недели, словно повинуясь неведомым посторонним импульсам, я начал приводить в порядок и готовить к передаче свои многочисленные берлинские дела. Чтобы отогнать нехорошие мысли о “чорном человеке”, которые с учащающейся регулярностью продолжали меня посещать, я решил, что всё дело – в моей несчастной фамилии. В самом деле: разве Фатов и Fatum – не роковое ли созвучие?


26/VIII -1941

Наконец формальности были улажены, мне вернули паспорт со всеми нужными печатями, а грузчики Темпельхофа получили разрешение подкатить тележку с гробом Тропецкого к борту пассажирского “Юнкерса”, отправляющегося в Париж. Неожиданно я столкнулся с категорическим отказом пилота погрузить гроб в почтовый отсек. Чтобы не откладывать своего рейса и не ввязываться в оформление грузового перелёта, мне пришлось срочно оплачивать четыре дополнительных кресла – их выделили в хвосте самолёта, отгородили ширмой от остальной кабины, и там в проходе поставили наглухо запаянный и опечатанный пограничной службой жестяной контейнер, ставший для моего товарища последним пристанищем…

Воздушная дорога до Парижа заняла почти пять часов, которые лично для меня пролетели совершенно незаметно – уподобившись лермонтовскому демону, я с бесстрастным упоением следил за облаками, наблюдал за медленным смещением под самолётным крылом альпийских склонов и лугов и почти не задумывался о вещах практичных и приземлённых. Разговоры соседей по кабине, детский смех и даже замечательные доминиканские сигары, которые от имени капитана разносили всем желающим покурить, не могли отвлечь от молчаливого созерцания.

Такое же отрешённое настроение сопровождало меня и на французской земле, на недлинном пути от аэродрома Вильнёв-Орли до православной часовни при кладбище в Сент-Женевьев. Если бы ещё в Берлине я ни договорился о выделении мне для этой цели военного грузовика, то не знаю, сумел бы я доставить гроб с Тропецким к месту погребения – почти все частные авто во Франции оказались реквизированы для нужд войны, и мне пришлось бы сходить с ума в поисках грузового такси. В этом случае, возможно, я сумел бы вернуться в своё прежнее активное и деятельностное состояние – однако всё обошлось.


27/VIII -1941

Я скоротал ночь в местном русском пансионе, а утром следующего дня состоялось отпевание. Несмотря на то, что я известил о кончине Тропецкого телеграммой по его парижскому адресу и сообщил по телефону нескольким общим знакомым, помимо меня проститься с ним пришли лишь две незнакомые старушки и какой-то юноша. Кем именно он приходился погибшему – племянником, необъявленным сыном или, быть может, его прислал проститься вместо себя кто-то из уже немощных ветеранов – для меня так и осталось неведомым.

Стоя во время отпевания с зажжённой свечёй, я заметил несколько недоумённых взглядов, брошенных в мою сторону, поскольку я ни разу не перекрестился. Я поступил так совершенно осознанно, поскольку не желал лицемерить и возносить моление о человеке, жизни которого я собственноручно положил конец. Да и я не считал свой поступок грехом, поскольку поступил подобным образом в ответ на предложенный мне безвариантный план собственной погибели. В то же время прощание с Тропецким вызывало скорбь и всеохватывающее чувство жалости – к нему ли, к себе – я не знаю, и это чувство, горевшее во мне ровным и болезненным огнём, было по-настоящему искренним и глубоким.

Разумеется, первую горсть земли в могилу Тропецкого пришлось бросить мне, и в этот момент я осознал, что вместе с ним хороню и свою прежнюю жизнь. Как ни странно, данная мысль приободрила меня, поскольку за исключением давно забытых за ненужностью воспоминаний детства всего остального в моей почти полувековой жизни мне было нисколько не жаль. Ибо как можно жалеть время, в течение которого внутри меня постоянно шла война – даже когда пушки молчали! На войне же, как известно, люди отнюдь не живут, а принимают и исполняют некие решения, замысел которых для абсолютного большинства лежит за пределами их разумения. И поскольку от любых подобных решений так или иначе страдают и погибают, то только безответный рядовой, не имеющий права отдать даже никчемную команду, может по праву считаться абсолютно ни в чём не виноватым и даже святым.

Я же, бывший вольноопределяющийся, разумеется рядовым не являюсь, и поэтому должен разделять всеобщее для войны бремя ответственности за вынужденное пресечение чужих жизней.

Действительно, говоря военным языком, моё роковое решение, принятое и исполненное в филармоническом кафе, являлось тактической реакцией на действие пусть и союзной силы, но из-за необдуманности и чрезмерной самонадеянности поставившей меня в положение гарантированного разгрома. Что ещё мне оставалось? В конце концов, если бы приказ на действия в рамках изложенного Тропецким плана я получил от некоего третьего лица, имевшего надо мной верховенство,– то, безусловно, я бы подчинился и исполнил этот приказ до последней запятой.

Роковой ошибкой Тропецкого явилось то, что он – при всей хитроумно продуманной безвариантности своего предложения – решил обратиться ко мне как к равному, “сыграть в демократию”. Демократию же на фронте мы все проходили летом семнадцатого, и ему ли было не знать, к чему она приводит! Тем более что под Новороссийском его голос не дрогнул, когда во имя “высших задач” он отдавал калмыцкому полку приказ умереть под шашками и штыками красных отрядов. Точно так же в этот раз поступил и я. Ведь если рассуждать предельно откровенно, то подчинённые Тропецкого, все как один, тогда погибли во имя того, чтобы он спокойно и безопасно вывез за границу добытые бог весть где и как сведения о спрятанных в Швейцарии царских векселях. Кстати – несчастный Гужон, возможно, тоже лишился жизни во имя того же самого, неплохо бы проверить... Так или иначе, но эти векселя с военной точки зрения обладают ценностью не большей, чем какая-нибудь сопочка по левому флангу, ради которой командиры без разбора бросают на пулемёты целые дивизии, и потому в контексте военных законов Тропецкий действовал правильно и рационально.

Ну а я – я поступил точно так же. План Тропецкого помирить с помощью денег сцепившихся в смертельной схватке Германию и Россию, чтобы затем раздавить Англию и установить свою на паях с фюрером финансовую власть над миром – не просто идиотизм, а стратегически убийственное решение. Посему, обнародовав его, он не оставил мне другого выбора. А ведь разумные варианты имелись, и их как минимум было два: первый – вернуть векселя в Россию, второй – продать их тем же англосаксам. Так что теперь, по-видимому, мне самому придётся с дальнейшими вариантами определяться. Грустно то, что вернуться к прежнему состоянию у меня уже не выйдет – переданная мне тайна будет сжигать меня изнутри, покуда я не расстанусь с ней.

А коль скоро так – то предсмертные откровения Тропецкого были отнюдь не благородным порывом по отношению к своему потаённому убийце. Возможно, что на смертном одре тайна моего поступка приоткрылась ему, и он поступил совершенно расчётливо и жестоко, переложив на меня проклятье своего знания. Что ж! В любом случае он успел очистить душу и теперь сможет предстать перед Богом в той наивной прежней чистоте, которая столь поразила меня в нём в его последние минуты.

Последняя мысль родилась у меня после кладбища, по дороге к пансиону, и была столь убедительна и сильна в своей очевидности, что я пожалел, что во время отпевания сохранял за собой чувство вины и не пожелал осениться. Чтобы исправить этот недочёт, я остановился и принялся искать глазами какой-нибудь церковный купол с крестом. Ничего, правда, не обнаружив, я повернулся в направлении, в котором должен был находиться погост, трижды перекрестился на небо и поклонился до земли.

Проделав это, я нимало удивил старушек, которые плелись по той же дороге позади меня, но зато моё сердце сразу же наполнилось спокойствием и утешением оттого, что я, никчемный, недостойный и греховный человек, освободил от страшного груза душу Тропецкого. Как ребёнок я порадовался, подумав, как она, отныне более ничем не отягощённая, сможет начать восхождение к свету. Цена же, заплаченная за это освобождение, меня не нисколько не волновала, поскольку моя собственная жизнь была уже давно и безвозвратно погублена, да и персонально для себя у Бога я никогда ничего не просил и просить не собирался.

По этой же самой причине я совершенно не расстроился, когда решив довести до конца логику придуманного мной сравнения гибели Тропецкого с военной целесообразностью, внезапно обнаружил за своей спиной присутствие командира, которого во всей этой конструкции до сих пор недоставало и который единственный был вправе отдать мне смертельный приказ. Я снова ощутил прикосновение “чорного человека”, не приходившего уже неделю. Но на этот раз я не испугался, а лишь признался себе в том, что обустроенный посредством антикварного магазинчика на Краузенштрассе мой спокойный и безопасный мир отныне безвозвратно уходит в прошлое, а прежняя свобода уступает место жёсткой необходимости. Понимание этого факта не вызвало во мне ни ропота, ни сожаления, поскольку оно полностью укладывалось в канву разгорающейся вселенской войны, которую я только что для себя провозгласил и вне которой я немедленно должен был превратиться в жалкого труса и убивца.

Но прежде чем отправляться к местам предначертанных мне сражений, я не мог не воспользоваться возможностью немного отдохнуть, для чего, конечно же, надлежало посетить Париж. Правда, добираться пришлось немного не по-парижски: поймать такси в этом глухом предместье оказалось невозможным в принципе, в результате чего путь до площади Данфер-Рошро мне пришлось проделать в тесном и до неприличия забитом муниципальном автобусе.

Зато Париж был по-прежнему Парижем! Перед поездкой меня предупредили, что с начала августа погода здесь стоит прохладная и дождливая, однако сегодняшний день, словно на заказ, выдался в меру тёплым и сухим. Правда, на асфальте оставались лужи, весело обходя которые я дошёл до бульвара Сен-Мишель, откуда сразу же свернул к Люксембургскому саду. Несмотря на будний день, в саду было полно гуляющих любых возрастов, от стариков и маман с детскими колясками до лиц весьма юных, пришедших сюда на свидание или же просто побездельничать. Все они были доброжелательны и спокойны, временами слышался громкий заразительный смех, а в небольшом отдалении играл аккордеон. В подземке, в вагоне которой я проехал две остановки, улыбчивые германские офицеры охотно уступали места дамам и старушкам. Эта умиротворённая атмосфера совершенно не вязалась с напряжением, которое незадолго до этого передалось мне на одной из улиц от сосредоточенного внимания полицейских и повсеместно расклеенных плакатов, извещающих, что “21 августа в Париже был убит германский военнослужащий, вследствие чего начиная с 23 августа все французы, арестованные германскими властями по усмотрению последних, считаются заложниками, а в случае продолжения терроризма часть из них будут расстреляны”.

Освежившись бокалом бордо, я продолжил своё путешествие, буквально на каждом шагу отмечая произошедшие перемены. Прежде всего в глаза бросалось практически полное отсутствие машин на мостовых – должен заметить, что даже в осаждённой ноябрьской Москве их будет больше. Причина банальна: германские власти изъяли из свободной продажи весь бензин, и теперь за исключением авто, закреплённых за германской администрацией, а также небольшого числа автобусов и безумно вздорожавшего такси, ездить парижанам решительно не на чем. Каким-то умельцам, правда, удалось оборудовать свои машины газогенераторами на угле или дровах, уродливо торчащими из багажников, но большинству пришлось пересесть на велосипеды и импровизированные рикши.

Ещё одно наблюдение – почти все развешенные по Парижу агитационные плакаты отчего-то призывают к борьбе исключительно с “мировым большевизмом”, в то время как в самой Германии их добрая половина посвящена борьбе с негодяйкой-Англией. Подобное лукавство показалось мне не вполне честным.

Однако следующий плакат – огромный, растянутый вдоль фасада кинотеатра,– затмевал собой все остальные: под надписью “Евреи догрызают Францию” картинно-злобный иудей впивался зубами в нечто соломенно-золотое, что можно было принять, в меру испорченности, за земной шар или аппетитное женское бедро. Как оказалось, то была афиша нового французского фильма. Привыкший по своей жизни в Рейхе не обращать внимание на вещи подобного рода, здесь я всё-таки поперхнулся и мне сделалось грустно за свою прабабушку, когда-то переводившую стихи Вийона на идиш. Чем бы ни закончилась теперь эта война, её переводы уже точно никому не пригодятся.

По мосту Менял я дошёл до улицы Риволи и решил прогуляться по ней в направлении площади Согласия. Возле Лувра свернул в садик Пале-Рояль, чтобы отдохнуть на скамейке в окружении по-прежнему роскошных клумб, и из случайно подслушанного там разговора узнал, что утром двадцатого августа немцы, устроив облаву в 11-м парижском округе, арестовали и вывезли в Дранси несколько тысяч еврейских семей. Сразу стало понятным, что убийство в следующую же ночь германского военнослужащего явилось местью за эту депортацию. Выходило, что насилие над евреями обернулось насилием над французами, которых в отместку хватали, и вполне возможно, понемногу продолжают хватать как заложников на улицах и в подземке без какого-либо объяснения причин. Причём непосредственно арестами евреев и французов – об этом я также узнал из подслушанного в Пале-Рояль чужого разговора – занимаются не немцы, а местные полицейские, которые сами проверяют документы, допрашивают и затем принимают решение, кого отпустить, а кого передать в германскую комендатуру. Отпустить всех задержанных они, разумеется, не могут, поскольку немцы доводят до них чёткий план,– стало быть, этим парижским мужикам, облачённым в полицейские мундиры и форменные кепи, приходится каждый раз лично решать, кого оставить наслаждаться свободой, а кого – отправить в ад. Страшный выбор, нечего сказать! Наверное по этой причине на фоне достаточно безмятежных лиц обывателей физиономии полицейских сразу же показались мне необычно суровыми и обескураженными. Все они понимают, что если германская оккупация когда-нибудь прекратится, то их головы первыми лягут под гильотину. И по схожей причине они не могут бросить к чёрту свой пост и куда-нибудь сбежать.

В то же время удивительная и в некотором смысле даже демонстративная беспечность и весёлость остальных парижан подводили к мысли, что спокойное отношение к исчезновению средь бела дня большого числа людей – скорее не странность, а следствие глубинного свойства человеческой природы, стремящейся, по мере возможного, не принимать всерьёз опасности, пока не ставшие явью. Ведь и в мирное время людей убивают, люди тонут, попадают под колёса авто – однако пока каждого из нас подобное не коснётся близко, мы готовы бесконечно наслаждаться и радоваться любому солнечному дню. Ну а мне, отпетому цинику, а теперь вдобавок ещё и убивцу,– тем более не о чем горевать!

Около пяти часов вечера я вспомнил о необходимости определиться с ночлегом – либо устраиваться в отель, где может не оказаться мест из-за огромного постоя германских офицеров, либо возвращаться в русский пансион в Сент-Женевьев. Оба варианта меня не устраивали и я вполне мог оказаться в незавидном положении бездомного, если бы ни вспомнил о знакомом отставном полковнике люфтваффе, который с прошлого года работал здесь в руководстве отделения “Организации Тодта [в годы нацизма – созданная под патронатом министра вооружений Ф.Тодта “трудовая армия”, в которую первоначально вербовались вольнонаёмные рабочие и инженеры для трудоустройства в военной промышленности Германии, а в последние годы войны направлялись военнопленные]”. Во время прогулки я заметил вывеску “Организации” в перспективе проспекта Опера и теперь поспешил туда вернуться. Разыскав нужную дверь, я представился и назвал имя своего полковника, с которым желал бы встретиться или переговорить по телефону. Высокий статус моего знакомого в сочетании с моей русской фамилией и так и не изжитым за годы эмиграции московским акцентом повергли француженку-секретаршу в настоящий политический шок. Было заметно, что она совершенно растерялась, не зная как со мной себя вести, и в конце концов не нашла ничего лучшего, как предложить мне угоститься стаканом холодного лимонада.

Минут через пять затрезвонил телефон, секретарша подняла трубку и сразу же, рассыпаясь в любезностях, передала её мне: “Генерал-инспектор на проводе!” Бывший полковник, а теперь, стало быть, генерал-инспектор, был чрезвычайно рад моему звонку и ещё более моему визиту в Париж. Минут десять он расспрашивал меня о впечатлениях и выдал несколько дельных советов, как обезопасить себя здесь от различных случайностей. Я попросил его помочь с машиной, чтобы уехать ночевать либо в Орли, в гостиницу при аэродроме, либо обратно в русский пансион. В ответ он полностью подтвердил мои опасения, что с машинами и бензином здесь более чем плохо, однако заверил, что поможет и пришлёт свой “Хорьх” с водителем и с разрешением на выезд за город – но только ближе к девяти вечера. Мы договорились, что машина будет ждать меня ровно в девять на Вандомской площади возле магазина Скиапарелли, а в остающееся время я найду, чем себя занять. От всей души поблагодарив полковника, то есть генерала, и не забыв отметить услужливость и очарование его сотрудницы, я распрощался и отправился на дальнейшую прогулку с целью скоротать предстоящие несколько часов.

Изрядно подустав от ходьбы, я решил поужинать в кафе на бульваре Мадлен. Сразу же отмечу, что меню здесь по сравнению с тридцать девятым годом, когда я был в Париже в последний раз, сделались куда проще, если не сказать – бедней. Видимо, покойный Тропецкий наслаждался лимузенской говядиной в существенно других заведениях.

Несмотря на вечерний час, предполагающий аншлаг, кафе оставалось полупустым. Мой столик был на улице. Там ко мне вскоре подсела, предварительно спросив разрешение, худощавая особа лет сорока или, может быть, сорока пяти, в спасающем от прохлады распахнутом тёмно-бежевом габардиновом пальто и длинном элегантном платье в стиле Вионне. Издалека она имела привлекательную внешность, в которой особенно выделялись узкий и слегка выступающий вперёд подбородок с маленькими округлым ртом, подчеркивающие сосредоточенность и страстность. Она чем-то походила на Марианну с французских почтовых марок довоенной серии – разумеется, если клош заменить фригийским колпаком. Однако при ближайшем рассмотрении весь её вид с бледным и очевидно изрядно утомлённым лицом и сильными следами пудры на запястьях в сочетании с той решимостью, с которой она поспешила завязать со мной беседу, выдавали в ней в лучшем случае обедневшую даму полусвета, а в худшем – труженицу ближайшего борделя. Правда, подобное меня ничуть не смущало.

Болтая с незнакомкой о каких-то пустяках и понемногу убеждаясь в правильности последнего вывода, я поймал себя на мысли, что понемногу перестаю понимать притягательность женского тела и очарование красоты. После давнишнего разрыва с женой, укатившей вместе с дочкой сперва в Бельгию, потом – в Америку и там, по слухам, вступившей в новый и выгодный брак, я установил и до сих пор поддерживал с двумя немками отношения, которые ни для кого не являются секретом и мало к чему меня обязывают. Однако именно вольная и ничем не связанная любовь всегда оставалась для меня чем-то вроде высшей награды и императивного наслаждения. Теперь же, вглядываясь в свою соседку, я неожиданно понял, что грань между наслаждением и мукой – очень тонкая и условная, и если её переступить, то взаимная привязанность легко обратится в ненависть. Причём последняя, подобно полю между полюсами мощного магнита, способна соединять и удерживать тела и души не в течение коротких минут взаимного любовного порыва, а всю бесконечную вечность.

Этим своим открытием я не на шутку оказался поражён и взволнован: ведь если оно было верным, то первопричиной мироздания оказывалась ненависть, сотканная из вечных мировых полюсов, противоречий, борьбы и антагонизмов. Ну а любовь – она лишь приходилась мировой ненависти счастливым и редким исключением.

Ибо если мы, проживая годы жизни, с лёгкостью впускаем в себя всю сопровождающую нас грязь, без которой невозможно добиться положения и успеха, то уже к совершеннолетию не только человеческие души, но и тела оказываются безнадёжно отравленными мировым злом. И когда в порыве страсти мы начинаем обожать чужое тело, то вместе с ним обожаем и яд, сочащийся из всех его пор. Возможно, что действие именно этого яда и приносит наслаждение – да, да, скорее всего именно так оно и обстоит, поскольку, подобно всякому яду, наслаждение нельзя вкушать много и долго. С другой стороны, если человеческая жизнь есть борьба за наслаждение, из которого высшим для большинства из нас является обладание женской плотью, сим ядом пропитанной,– то к чему тогда стремимся и чего достигаем мы по мере свершения своих жизненных планов и стяжания успеха, славы и богатства?

Я стал без стеснения заглядывать в глаза моей Марианне, прежде срока начинавшие выцветать от подобной, должно быть, ядовитой любви, и мне вспомнились гумилёвские строчки с врезавшимся в память описанием инфернальной вечности:
...Ты увидишь пред собой блудницу



Достарыңызбен бөлісу:
1   ...   7   8   9   10   11   12   13   14   ...   29


©kzref.org 2017
әкімшілігінің қараңыз

    Басты бет