Книга первая Шушкевич Ю. А. 2016 Исправленная редакция 2016 года + адаптация для html предыдущее издание



жүктеу 7.03 Mb.
бет13/29
Дата02.04.2019
өлшемі7.03 Mb.
түріКнига
1   ...   9   10   11   12   13   14   15   16   ...   29
Глава шестая

Естественная связь времён
Дочитав тетрадь, Алексей долго не засыпал, одновременно пребывая в состоянии восторженном и отчасти опустошённом.

Едва ли не первой мыслью, которая его посетила, явилось подтверждение неслучайности произошедшего с ним и с его товарищем чуда пробуждения спустя много лет после войны. Второй – стало пронзительное сожаление о судьбе отца, которая, не окажись он на злополучном эсминце, с учётом произошедшей встречи с Фатовым могла сложиться совершенно по-другому. Третья мысль была о том, что попавшие в руки отца сведения были способны, напротив, сослужить ему плохую службу, поскольку за ними с восемнадцатого года тянется непересыхающий кровавый след...

Но если это действительно так, то гибель в морской пучине несравненно лучше ареста, тюрьмы или расстрела по приговору тройки ничего не соображающих статистов с оловянными глазами. С другой стороны, Молотов отцу доверял. Его знал и, похоже, ценил также сам Сталин, поэтому как знать – может быть, именно отец сумел бы грамотно, тонко и незаметно для врагов вернуть в ведение государства неожиданно всплывшие сокровища, в которых Россия столь нуждалась? Ведь как бы там ни выходило, с лишними деньгами было и в войне проще победить, и быстрее восстанавливать хозяйство. А затем, глядишь, и направить на строительство справедливой жизни в мировом масштабе.

С другой стороны, какой именно мир и какую именно жизнь предстояло строить? Имелась ли у кого ясность на сей счёт, были ли готовы люди? По какому пути надлежало идти – заниматься созиданием нового в отдельно взятой стране, к чему явно склонялся Сталин, либо сделаться равным по статусу партнёром ведущих мировых держав? А может быть, возглавить какое-то новое общемировое движение – правда, последнее смахивает на троцкизм, однако почему бы и нет?– ведь Троцкий мёртв, и всё когда-то задуманное и начатое им теперь вполне могло быть возвращено под советский контроль...

“Хотя о чём это я? Какой советский контроль? На дворе совершенно другое время, другая страна, другой мир... Никаких ‛если бы да кабы...’ Надо что-то предпринимать, и предпринимать сегодня. Нужно понять, в чём состоят проблемы сегодняшнего мира. Выяснить, какие решения возможны. Определить, что именно эти решения стране дадут. Ах, чёрт, я опять говорю про страну и забываю, что моей страны больше нет, а ту, что существует сейчас, я совершенно не знаю. Значит – что нужно не стране, а людям. Людям... да, именно людям. А люди, если захотят, построят такую страну, которая им нужна. Только вот захотят ли? А если они захотят чего-либо другого или даже противоположного? Господи, как же всё это сложно и запутанно...”

Алексей не заметил, как заснул. Сон был глубокой, крепкий и спокойный. Петрович, вставший в районе десяти, не стал его будить, и Алексей очнулся только в полдень.

На кухне, прибранной и вновь чистой после сокрушения стены, за накрытым столом их уже ждали Борис с Марией. Имелось, правда, лёгкое опасение, что после завершения бурного ночного знакомства хозяин квартиры, поразмыслив на теперь уже трезвую голову, запросто может предложить им покинуть гостеприимный кров или, не дай бог, сообщит куда следует. Однако Борис, как выяснилось, сам, похоже, побаивался подобного рода мыслей у своих новых друзей. Поэтому едва сестра принесла Петровичу чай и сварила Алексею чёрный кофе, он сделал следующее предложение:

— Ребята, пока вы отдыхали, я тут вот что подумал. Вам надо легализоваться. Вам нужны паспорта. Пока у вас нет паспортов, лучше оставайтесь здесь и не высовывайтесь на улицу.

Петрович внимательно посмотрел на Бориса, словно пытаясь понять, насколько можно доверять услышанным словам и не кроется ли за ними подвох. Например, желание надолго заточить их в квартире наркома.

— Спасибо, я тоже начал думать об этом,— ответил Алексей, запивая своим кофе бутерброд с ветчиной на свежем хрустящем багете.— Мы совершенно нормальные люди, и нам нужны такие же возможности, как и у остальных.

— А какие могут иметься варианты?— поинтересовался Петрович.— Я имею в виду паспортизацию? В домовом комитете ведь нас явно не ждут.

— Пока вы отдыхали, я навёл справки,— продолжил Борис.— В Москве паспорт для вас получить трудно. Однако есть несколько мест в России, где это можно сделать.

— За красивые глаза?

— За красивые глаза будет скидка. А так, товарищи, привыкайте, что в нашем нынешнем государстве теперь за всё приходится платить.

— Платить всегда приходилось,— согласился Петрович,— просто раньше платили трудом, верностью, а иногда – и жизнью. Ну а теперь деньгами – что ж с того? Найдутся ли у нас деньги, товарищ лейтенант?

— Кое-что найдётся. Сколько будут стоить два паспорта?

Борис немного замялся и ответил, что за паспорта с полной и подлинной регистрацией придётся заплатить по миллиону рублей.

Петрович, хотевший что-то сказать и даже слегка привставший для этого со стула, сразу осёкся и присвистнул.

— Ну что ж,— ответил после некоторой паузы Алексей.— Это будет, если я не ошибся с переводом, шестьдесят тысяч долларов или сорок тысяч фунтов на двоих. Немало. Сможем потратиться из “диверсионных”?

— А куда нам деваться?— мрачно согласился Петрович.— Только не окажутся ли эти паспорта фуфлом?

— Нет, исключено. Я знаю людей, и если они берутся, то всё будет честно.

— Ну, совсем, чтобы честно, положим, не будет,— Петрович чуть заметно улыбнулся.— Придётся совершить диверсию против государственной паспортной системы. Как ты на это, Алексей Николаевич, посмотришь?

— А вот никак и не надо на это смотреть!— вступила в разговор Мария, не позволив Алексею ответить.— Ребята, вы не жулики, и нечего вам мучить себя подобными вопросами! Вы за Родину кровь проливали, и потому имеете право! Паспорта по последним указам раздают кому ни попадя, так что не волнуйтесь, на вас нет вины! А что, Борь, никак нельзя их сделать за меньшие деньги?

— Российский общегражданский – нельзя. Я с Михельсоном говорил, а он врать не будет: если делать быстро, то миллион. Можно, правда, оформить загранпаспорт российского гражданина из Абхазии, это обойдётся в три раза дешевле. Но такой паспорт будет датирован 2008-м годом, ведь потом, после признания абхазской независимости, их бросили выдавать. Стало быть, на следующий год паспорт менять придётся – а никто не знает, где да как. И за границу с таким паспортом не съездишь, ведь для визы нужна копия общегражданского.

— Тебе виднее,— дружелюбно ответил Алексей.— Выбираться за границу нам обязательно придётся, так что на паспортах лучше не экономить. А как сделать заграничный паспорт?

— Его придётся оформлять в том же далёком месте. Но с ним будет проще. Я уговорил Михельсона оформить загранпаспорта в подарок.

— Михельсон не разориться,— со знанием дела подтвердила Мария.— Как скоро он это сделает?

— Обещал, если запустим всё сегодня, успеть до праздников...

Так было решено, не мешкая, приступить к легализации. Правда, сразу же возникла заминка – Петрович решительно возразил против того, чтобы оплачивать аванс довоенными долларами. Поэтому Борису пришлось изрядно помотаться по столице, обменивая небольшими суммами доллары 1934 года на банкноты нового образца или на рубли. На вопросы удивлённых менял Борис неизменно отвечал, что “обнаружил на даче загашник прадеда”. Попутно он выяснил, что имеющиеся в “диверсионном фонде” довоенные британские фунты теоретически можно обратить в современные деньги через процедуру экспертизы и направления соответствующего требования в Банк Англии. Поэтому было решено, что Мария объявит эти фунты семейным кладом и официально отвезёт их в специализированное банковское учреждение. А вот советские довоенные рубли и рейсхмарки годились только для нумизматов.

Вечером Борис сводил Алексея с Петровичем в крошечное фотоателье, разместившееся в подсобке продовольственного магазинчика, где были сделаны необходимые фотографии, которые затем он отвёз вместе с авансом “куда надо”. Паспорта обещали изготовить не позднее девятого мая.

Приступив к решению паспортного вопроса, вспомнили и о паспорте Марии, оставшемся у работодалетей-бандюганов. Борис настоял, чтобы сестра написала заявление о пропаже документа и без задержки собрала для получения нового все справки.

Завершающую апрельскую неделю и первомайские праздничные дни наши друзья безвылазно провели в квартире, где к их распоряжению были библиотека, рояль и превосходная еда, которую Борис специально заказывал у какого-то знакомого ресторатора. В первые дни Мария почти не покидала квартиру, в изобилии снабжая своих гостей свежей прессой и обучая компьютерным премудростям. И если у Петровича общение с цифровыми технологиями не заладилось, то Алексей, напротив, оказался более чем способным учеником. Уже на следующий день он умел свободно пользоваться интернетом и отправлять – пока что, правда, самому себе – электронные письма. Особенно же полюбилось ему рассматривать на компьютерном экране космические фотографии земной поверхности, выискивая знакомые излучины рек, площади и дороги.

Алексею не терпелось поскорее вырваться из пусть гостеприимной, но становящейся с каждым днём всё более тесной и невыносимой от воспоминаний прошлого собственной квартиры, и хотя бы мельком пройтись по знакомым московским местам, где, как он был уверен, ещё можно встретить следы былого. А вот от намерения посетить бывшую родительскую дачу пришлось отказаться, поскольку теперь на её месте находился закрытый санаторий, пруд спущен, а на месте старой липовой аллеи космическая фотография рисовала теннисный корт.

Встречать когда-то столь любимый праздник Первого мая тихо, буднично и заурядно, без повсеместного трепещущего кумача знамён и проникающих в распахнутые окна задорных песен было непривычно, из-за чего Алексей даже посетовал Борису, что его современники совсем не хотят радоваться весне. Борис, поначалу готовый согласиться с этим утверждением, затем неожиданно возразил в том духе, что теперь “эмоциональная кульминация весны” сместилась на День Победы.

— С некоторых пор этот день у нас,— пояснил он,— вроде светской пасхи, праздник жизни и воскресения. Войну, конечно, теперь никто не знает по-настоящему, фронтовиков практически не осталось, и если среди них ещё и найдутся единицы, которые прошли через настоящий ад, то они, скорей всего, давно его заменили в своей памяти каким-нибудь не рвущим душу мифом... Но тем не менее большинство людей чувствует перед воевавшими свой долг. Все в глубине понимают, что жизнь устроена не вполне справедливо: мы вот живём и наслаждаемся, а те – сгинули, ничего от жизни не вкусив и не узнав. Девятого мая это чувство выходит из подсознания, и люди о том если и не говорят во всеуслышанье, то хотя бы задумываются. А так, конечно, ты прав: прежнего духа сегодня нет и в помине. Однако если народ когда-нибудь забудет и про День Победы – то всё, ему конец...

— А почему ты сказал про праздник воскресения?— поинтересовался Алексей, глядя сквозь давно не мытое оконное стекло на крыши домов, освещённых склоняющимся к закату солнцем.— Ведь люди даже прежде не очень-то в христианское “воскресение мертвых” верили, а тут, сегодня – неужели они что-то подобное имеют в виду?

— Ну как же? Вот вы вдвоём уже взяли – и воскресли!— решил отшутиться Борис.

— Может быть... Но ведь нас, похоже, никто тут не ждал и не ждёт. Я просто хочу понять, за что сегодняшние люди, как ты говоришь, любят День Победы? За то, что теперь нет войны и что ни тебя, ни близких твоих не убьют?– вряд ли, слишком много времени прошло. В благодарность потомков я тоже не сильно верю. Искренняя благодарность живёт лишь у поколения современников и очевидцев, а затем исчезает без следа. За три века Россия, кажется, с одной лишь Турцией воевала более десятка раз, там тоже были страшные жертвы, но разве кто-то их сегодня вспоминает?

— Правильно, никто. А эту войну – вспоминают. Даже я так скажу – целый год почти не помнят, а вот в этот день вспоминают. Самое удивительное – вспоминают сами, без чьей-то подсказки. А знаешь – почему?

— Нет.


— Потому что в той войне с Германией нам предстояло погибнуть и навсегда уйти из истории. Германия реально должна была победить, истребить всех нас, здесь живущих, а потом, помирившись с Англией и США, править миром. Тысячелетний рейх не был бредом Гитлера, к нему Европа продвигалась на протяжении всех своих веков... На нас обрушилась мощь невиданная, они всё знали и просчитали, осечки не должно было выйти!.. Ведь под Москвой и Сталинградом наша судьба висела даже не на волоске… И тут случается чудо, этот железный каток ломается, и Россия, которую уже похоронили, вдруг воскресает! Поэтому теперешние люди, за исключением законченных циников и негодяев, нутром чувствует, что своей нынешней жизнью они обязаны исключительно тому чуду, тому невиданному в человеческой истории жертвоприношению, которое совершили наши деды… и вы. Разве не так?

— Не обижайся,— ответил Алексей,— но мне трудно об этом судить. Я ведь на той войне ни разу даже не выстрелил в сторону врага. Да и задание, с которого мы исчезли и каким-то образом попали к вам сюда, как я сейчас понимаю, тоже не было связано с военной необходимостью. Я даже толком про Сталинград-то узнал из твоих, Борь, книжек... По сути своей – я остался довоенным человеком. Излишне экзальтированным, доверчивым и немного сентиментальным. И в отличие от него,— Алексей кивнул в сторону утонувшего в глубоком кресле Петровича, всецело погружённого в чтение,— жившим не реальностью, а в основном идеями. Идеями, которые сегодня мертвы.

— Ничуть нет!— как всегда неожиданно, включилась в разговор вошедшая в комнату Мария.— Ты просто не получил в полной мере от войны травму. Её все тогда получили, и теперь эта травма у детей и внуков в подкорке сидит. Недаром же говорят, что в России пить водку – именно пить, как пьют сейчас,– начали только после войны, и всё так случилось именно из-за той страшной травмы!

— А ты, товарищ лейтенант, напрасно считаешь меня реалистом,— отозвался из дальнего угла гостиной Петрович, который, как оказалось, внимательно следил за разговором.— Думаешь, что все, кто снаряжал бомбы и прочие спецсредства для врагов Родины, не могли быть романтиками? Мы-то как раз и были самыми большими романтиками своей эпохи!

— Это интересно, поясните!— удивлённо произнесла Маша, присев на подоконник.

— Ничего сложного,— Здравый кашлянул и отложил книгу в сторону.— Мы уничтожали врагов не только без сожаления, но даже со светлым чувством радости. Ведь радуется же хирург, когда удаляет из раны гной и даёт больному возможность выздороветь, чтобы затем – счастливо жить! Вот сегодня у вас все подряд про НКВД пишут невесть что и называют извергами да палачами. В этом есть своя правда, ближе к войне в органы действительно натекло много мутного народа. И эти, вновь пришедшие, всех романтиков первыми же взяли в расход. Остались единицы, и из них последний – вот он, перед вами.

— Последний романтик эпохи Большого террора,— тихо и задумчиво произнёс Борис.

— Да не совсем! Я и мои товарищи работали, в основном, по загранице. К тем репрессиям, о которых у вас сегодня не пишет только ленивый, мы отношения не имели. И это – чистая правда, поскольку если бы имели – меня б уже шлёпнули давно, и я бы совершенно не мог сейчас разговаривать с вами, читать ваши газеты и пить ваш коньяк. Кстати – за книжку воспоминаний Судоплатова огромное спасибо!

— Понравилась?

— Нет, конечно. Как может понравиться, когда узнаешь, как скверно сложилась жизнь практически у всех, кого я знал и с кем работал... Шпигельглас расстрелян, Мельников в конце войны застрелился... А у выживших – дети и внуки либо стали капиталистами, либо сбежали из страны.

— А вот у меня,— ответил Борис,— вы только не удивляйтесь, от воспоминаний Судоплатова осталось почему-то очень светлое впечатление.

— Почему?

— Потому что книгу написал человек, с начала и до конца веривший в то, что он прав. И когда всё у него пошло прахом – не разочаровавшийся и не озлобившийся. Один лишь эпизод, когда ему в тюрьме по распоряжению Хрущёва прокалывали спинной мозг, а он, чтобы избежать расстрела, делал вид, что сошёл с ума и не чувствует боли – одно это чего стоит! Хотя к тому времени Судоплатов уже успел побывать на самом верху, почувствовать себя небожителем – и тут вдруг падение, позор, неизвестность… Другой бы сломался, пожелал себе скорой смерти – а он предпочёл с судьбой побороться. Хотя понимал, что жаждущий его гибели новый генсек пришёл надолго, и шансов – почти никаких.

— Да, ты прав, пожалуй,— помолчав, согласился Петрович.— То, что начал Ежов, Хрущёв довёл до конца. Извёл последних, кому было не наплевать.

— Хрущёв, конечно, законченный негодяй,— возразил Борис,— но люди начали костенеть и разочаровываться немного позже. В семидесятые годы и, особенно, в начале восьмидесятых. А при Хрущёве мы всё-таки полетели в космос.

— Из того, что я успел прочесть, могу судить, что полетели по старой инерции....

— Ладно, мальчики, давайте закончим этот спор!— решительно заявила Мария.— А то мы словно на похоронах. Идеи мертвы, люди мертвы... Ничуть не мертвы! И люди живы! Это же ведь настоящее чудо – вы явились, как среди ясного неба гром, пришли, откуда никто не приходит, и теперь находитесь здесь, среди нас, со всеми своими эмоциями, переживаниями, со всей вашей верой!.. Чем не чудо? И ведь это чудо не могло произойти просто так. Значит, нам всем что-то предстоит совершить, предстоит сделать что-то очень важное. Ведь так? Или я не права?

На какое-то время в комнате воцарилась тишина. Алексей неторопливо достал сигарету и потеребил в пальцах, всем видом давая понять, что собирается что-то произнести. Однако вскоре он молча вернул сигарету на стол и опустил взгляд, словно не находя подходящих слов или не решаясь их озвучить.

Затянувшуюся паузу разрядил Петрович:

— Если мы начнём искать ответ на подобные вопросы, то вскоре все сойдём с ума. И доказывать этот факт не придётся, особенно когда мы с Алексеем получим паспорта и уйдём с нелегального положения. Как только вы кому-то расскажете, что общались с ним, лично знавшим Тухачевского, либо со мной, осенью сорок первого года минировавшим Москву,— так всех нас быстренько определят на излечение, и хорошо, если в одну палату, где мы сможем продолжить обмен мнениями. Поэтому считаю, что подобные разговоры нужно прекращать и начинать жить настоящим. Мы – такие же люди, как и вы. Вот ещё немного почитаем современной литературы, освоимся – и никто больше не скажет, что между нами есть разница.

— А если мы живы, то продолжат жить и наши идеи, и наши замыслы,— поддержал товарища Алексей.— Может быть, со временем это к чему-то и приведёт. Интересно только знать – к чему именно?

Мария слезла с подоконника и направилась к двери, выходящей в коридор.

— Не одно лишь это интересно,— сказала она, прислонившись к старому деревянному косяку с потёршейся краской.— Интересно то, что будет завтра. Что произойдёт в мире, произойдёт у нас в стране, с нами... Каждый прожитый день – это чудо, и любой неглупый, что-либо представляющий собой человек – чудо вдвойне. А мы в кои веки собрались в такой замечательной компании – разве не чудо ли и это? Поэтому всё – заканчиваем философию, сегодня – праздник, и я иду накрывать на стол!

Предложение оказалось более чем уместным, поскольку с самого утра никто не ел. Все перешли в соседнюю комнату, по центру которой был выставлен большой овальный стол, покрытый тёмно-зелёной старинной скатертью. После череды пусть сытных, но сооружённых на скорую руку перекусов парадный вид этого стола вызывал настоящее предощущение торжества.

Правда, не менее сорока минут пришлось довольствоваться лицезрением пустых тарелок и нетронутых приборов, поскольку заказанные из ресторана блюда никак не везли. Наконец, около семи вечера раздался звонок, и курьер доставил в квартиру дюжину картонных контейнеров с салатами, холодцом, маринованным грибами и многочисленными мясными деликатесами. Откупорили шампанское, и комната постепенно наполнилась негромким, но неумолкающим ни на секунду шумом дружеского застолья.

Первый тост подняли за праздник, второй выпили за здоровье собравшихся. Выждав необходимую паузу, Борис поинтересовался, не будут ли его гости возражать, если третий тост, следуя традиции, будет провозглашен за Сталина.

Однако на это предложение Петрович ответил, что ему всё равно, а Алексей сказал, что не стоит пить за здоровье того, кого давно нет на земле. Возникла секундная неловкость, которую удалось преодолеть, когда Алексей, поднявшись из-за стола и держа перед собой высокий хрустальный бокал, произнёс:

— Поскольку у нас в бокалах шампанское, а шампанское, как известно,– вино праздника, то пить за ушедших и прежде всего за невернувшихся с войны мы сейчас не станем. Да и для нас с Василием Петровичем это как-то неловко: ведь чуть больше недели назад мы числились среди пропавших без вести, были одними из них... Поэтому предлагаю выпить за Родину. В наше время мы называли её Советским Союзом, теперь это Россия. Может быть, когда-нибудь завтра стране дадут другое имя – кто знает?– неважно! Важно другое. Наша Родина – это не просто определённая территория с известными границами, ландшафтом и климатом. И даже не страна, в границах которой проживают те или иные народы. Наша Родина – это прежде всего мечта. Мечта о прекрасном доме, который мы когда-нибудь создадим. Мечта о справедливости. Мечта о правде. Мечта о вечном свете и о том, что именно с ним возможно человеческое бессмертие, о котором грезили поколения наших пращуров. В своей истории мы совершали много ошибок и выбирали неверных путей. Однако именно эта мечта объединяла и продолжает объединять всех нас с нашей Родиной. И именно она является единственным оправданием наших ошибок и заблуждений. Поэтому прошу вас, друзья, поднять бокалы и выпить за нашу великую мечту. Которая есть наша Родина, есть наша правда и есть наше оправдание!

— Браво!

— Великолепный тост!

— Присоединяюсь!

Содвинутые разом бокалы напевно зазвенели, ледяные искрящиеся брызги, высоко подпрыгивая, защекотали у кончика носа и затем, орошая горло, весёлым и лёгким возбуждающим хмелем разнеслись по телу. Вскоре завязалась приятная и беззаботная беседа.

Алексей сидел напротив окна, и несколько раз, приподнимая бокал на уровень глаз, сквозь резной узор на фиолетовом хрустале вглядывался в причудливые изломы крыш и деревьев на фоне темнеющего вечернего небосклона. Из приоткрытой створки доносился далёкий уличный гул и живое тёплое дыхание как всегда внезапной и бурной московской весны. Он отвечал, совершенно не задумываясь, на адресованные ему вопросы, в то время как хоровод собственных мыслей всё дальше и дальше его куда-то уносил. “Что всё-таки происходит? Почему я здесь? Кто эти чужие люди – близкие и симпатичные мне, но в то же время чужие, хотя и занимающие мою квартиру? Отчего именно они поселились здесь, и почему столь легко и быстро мы сошлись? И что, наконец, будет впереди?”

Когда шампанское закончилось, хозяин стола откупорил бутылку портвейна. Алексей с удовольствием выпил полный бокал, поскольку нараставшую внутри тревогу стоило чем-то приглушить, и глоток терпкого и сладковатого вина был более чем уместен. Волнение понемногу улеглось, за окном темнело, где-то у пруда в небо запустили несколько петард, которые с шумом пронеслись вверх, рассыпая яркие золотые брызги. “Как хорошо! В самом деле, как хорошо! Чем я заслужил это блаженство? Я же по-настоящему даже не воевал и не страдал... Все эти люди расположены и добры ко мне, у меня есть деньги, и их довольно-таки много... Всё это так. Но ведь я ничем этого не заслужил. Значит, должен буду заслужить. Должен буду что-то сделать для страны, для людей. Или – для памяти и доброго имени тех, кого уже нет на земле… Так или иначе, мне что-то предстоит. Что ж! Я готов. Буду ждать.”

Несколько дней назад Борис купил большое количество дисков с кинофильмами о войне – “самыми премиальными”, как он выразился,– чтобы Алексей с Петровичем могли лучше познакомиться с событиями, происходившими после их исчезновения весной сорок второго. В этот вечер они смотрели две последних части эпопеи “Освобождение” с битвой за Берлин. Алексей, доселе проявлявший к просмотрам этих фильмов самый живой и искренний интерес, вдруг поймал себя на странной мысли, что отныне он – не участник, а лишь зритель демонстрируемых на экране событий. Эмоции стали более скупыми, чужая смерть и боль уже не пронзали сердце, как обычно они пронзают сердце очевидца, а на место горячего и по-детски искреннего ожидания возмездия врагу заступила рассудочность зрителя, интересующегося прежде всего тем, что именнно создатели фильма намерены рассказать в дальнейшем. Алексей, негодуя, постарался заставить себя избавиться от подобного настроя, и на какое-то время непосредственное сопереживание ему удавалось сохранять. Однако усилие, которое для этого было необходимо, свидетельствовало лишь об одном – он быстро и необратимо превращается в москвича двадцать первого века.



Достарыңызбен бөлісу:
1   ...   9   10   11   12   13   14   15   16   ...   29


©kzref.org 2017
әкімшілігінің қараңыз

    Басты бет