Книга первая Шушкевич Ю. А. 2016 Исправленная редакция 2016 года + адаптация для html предыдущее издание



жүктеу 7.03 Mb.
бет15/29
Дата02.04.2019
өлшемі7.03 Mb.
түріКнига
1   ...   11   12   13   14   15   16   17   18   ...   29
Глава седьмая

Сотворение совершенства

Праздничным утром 9 мая Алексея разбудил громкий телефонный звонок, раздавшийся из комнаты Бориса. Спустя минуту на пороге появился и сам Борис – невыспавшийся и без конца зевающий, с вестью о том, что Мария звонила из поезда, и после десяти она прибывает на Ленинградский вокзал. А поскольку времени остаётся немного, то он отправляется встречать сестру.

Алексей тотчас же предложил поехать на вокзал всем вместе, после чего погулять по праздничной Москве.

Борис начал было возражать, памятуя, что вернувшийся в третьем часу ночи Петрович просил дать ему отоспаться и разбудить перед самой телетрансляцией военного парада,– однако Алексей быстро его переубедил, сказав, что парад они посмотрят в вечерних новостях. Зато трудно придумать лучший способ попасть в центр города, где власти в день праздника намереваются закрыть выходы из метро, кроме как двинуться туда пешком от Трёх вокзалов через Мясницкую и Лубянку, обходя, если нужно, полицейские заслоны переулками.

— Но она же будет с вещами!— сам не зная зачем Борис попытался привести последнее возражение.

— Вещи сдадим в камеру хранения,— уверенно возразил Алексей.

Именно так и решили действовать. Подняв Петровича и наскоро позавтракав, друзья спустились на улицу, вышли на необычайно пустую Садовую, и поймав такси, едва ли не десять минут спустя уже шагали по перрону, пытаясь угадать, где остановится нужный вагон. Алексей успел купить большой букет цветов, и роскошные, с капельками росы бордовые розы, возлежащие на фоне его светло-бежевого пиджака, казалось, приковывали внимание каждой пары женских глаз, различимых за окнами замедляющего ход “Сапсана”.

Мария была приятно удивлена представительной встречей, охотно любезничала и шутила, однако при всём при этом невозможно было не заметить, что она продолжает оставаться чем-то глубоко опечаленной. Предложение всем вместе прогуляться по праздничному Центру она восприняла положительно, однако как только они вышли с территории вокзала на площадь, вдруг на миг остановилась и в сердцах произнесла:

— Как хорошо, что теперь можно развеяться... Я ведь абсолютно всё провалила!

По дороге она рассказала, что ей так и не удалось пробиться с сольным выступлением ни на одно из концертных мероприятий, в изобилии запланированных на праздничную неделю в Северной столице. “Никогда ещё не чувствовала себя такой дурой – ведь знала и хорошо знаю, что для этого нужны либо блат, либо деньги, а я, как порядочная, припёрлась на просто так!” — заключила Мария с нескрываемой горечью.

Борис осторожно поинтересовался о результатах её попытки прослушаться в музыкальном театре.

— Разумеется, провалилась!

— Но как же? Ты же не могла провалиться, словно школьница! Даже если ты спела чуть хуже, они всё равно должны были признать твой голос и хотя бы что-нибудь тебе предложить!

— Они и предложили.

— И что же?

— Петь в хоре.

— В хоре? Тебе, с твоей колоратурой? Они что – полные идиоты?

— Нет, Боря. Они отнюдь не идиоты.

— Тогда кто же они?

— Мастера интриги.

— Тогда поясни, в чём это интрига состоит?

— Да проще некуда! При моем прослушивании концертмейстер сначала сыграл на полтона выше – я удивилась, но спокойно взяла. Ну а потом, когда он сфальшивил на целый тон, мне уже ничего не оставалось, как смотреть... смотреть, как эти козлы в комиссии сокрушённо трясут головами, после чего присуждают вакансию той дуре...

— А почему ты не заявила? Не потребовала переиграть?

А чего бы я добилась, если они уже всё решили заранее?

— Если ты это знала – не стоило тогда к ним идти и унижаться.

— В том-то и дело, что не знала! Они же сами звонили в начале апреля и предлагали петь у них главные партии едва ли не в четырёх операх! А потом им из госбюджета отвалили триста миллионов на новую постановку.

— Ну и что?

— Как ну и что? Сразу же появилась и новая примадонна. Под которую, думаю, и деньги выделили. Ну а меня – меня в хор.

— Сволочи! Добраться б мне до них... Кишки бы им повыпускал, коррупционерам!

— Борис! Ты что? Они же бедные, несчастные люди!

— Несчастные? Ты смеёшься?

— Да, именно несчастные. Они этих денег ждали лет двадцать. Я же знаю их – зарплаты меньше, чем у дворников, концертные костюмы в заплатах... И пока им всё это счастье не светило, они действительно хотели работать со мной. Ну а как пришли деньги – следом пришли и обязательства.

— Понятно. А кто та дура, что выиграла конкурс?

— Понятия не имею, хотя несколько раз её имя слышала. Говорят – любовница какого-то типа из Музсовета. Так что, как видишь, она отнюдь не дура – сориентировалась и правильной творческой дорогой пошла. А настоящая дура, судя по всему,– это я. Ничему в жизни так и не научилась!

Алексей, подавленно слушая, захотел в этом месте немедленно возразить, однако поймав себя на мысли, что изречёт банальность, передумал. Поэтому разговор продолжил Борис, поинтересовавшийся у сестры, что она планирует делать дальше.

— Вернусь к своим бандитам и продолжу петь шансон. Стану звездой шансона. Королевой Шантеклера! А дальше – трава не расти!

Здесь Алексей не смог удержаться, и постаравшись придать голосу трибунную убеждённость, к которой он прежде никогда не прибегал, произнёс твёрдо и спокойно:

— Если бы всё это происходило в моё время, я бы непременно добился твоего назначения. Ведь мир тесен и не столь сложен, как кажется иногда. Не знаю, правда, чем именно я смогу помочь тебе сегодня, но чем-нибудь, уверен, точно смогу. Подскажи – я сделаю всё. Клянусь.

— Спасибо,— ответила Мария.— Но, право, моя затея того не стоит.

Все замолчали, и было лишь слышно, как отзываются шаги, опускаясь на выметенный и чистый асфальт тротуара. Спустя какое-то время со стороны Лубянки донеслись звуки музыки. Перед выходом на украшенную праздничным кумачом площадь стояла группа полицейских в парадной форме, которые вопреки делавшимся накануне предостережениям ничего не имели против прохода молодых людей в сторону Моховой. Поскольку автомобильное движение по случаю праздника было закрыто, то знаменитую площадь они пересекали, не выискивая переходов, напрямик по диагонали, и спустя несколько минут вышли на Театральную.

В сквере перед Большим театром было многолюдно. В лучах солнца, уверенно пробивающегося из-за облаков, весело и вдохновенно блестели золотом медали седовласых ветеранов. Однако бросалось в глаза, что собирающихся здесь героев войны значительно меньше, чем людей менее пожилых, а также молодёжи и детей. Все, наверное, в этот момент подумали об одном и том же: самому юному из тех, кто в свои семнадцать, по сниженному в конце войны призывному возрасту, успел в сорок пятом побывать на передовой, сегодня должно быть за восемьдесят четыре.

С умилением разглядывая старинные гимнастерки, портупеи, ремни и продолжая удивляться неведомым для сорок второго года погонам на плечах ветеранов, Петрович не смог удержаться:

— А ведь мы с тобою, Лёша, могли бы быть среди них настоящими Мафусаилами. Тебе – девяносто шесть, а мне – аж сто три! Ты готов такое вообразить?

— Вчера – точно мог бы,— ответил Алексей,— а вот здесь и сейчас – не уверен, нет...

— Я тоже. Любой из этих стариков может быть одним из тех мальчишек, которым я когда-то драл уши за проезд в трамвае без билета.

— Так ты что,— изумился Алексей,— контролёром успел поработать?

— Нет, конечно. Но до войны нас несколько раз привлекали... В качестве народных дружинников.

— Ну тогда уж извини – привычка! Просто у нас в институте отчего-то не любили тех, кто подрабатывал контролёрами… Хотя я лично за проезд всегда платил, так что мог тебя не бояться и спокойно засматриваться на любую из тех бабуль, когда они были школьницами и ехали со мной в одной площадке!

— Товарищ лейтенант госбезопасности! Нежели вы за школьницами приударяли?

— Не понимаю вас, товарищ сержант госбезопасности! Тринадцать лет – а именно столько могло быть перед войной самой юной из них – это ведь возраст первой любви!

— Да, возраст Джульетты,— вмешалась в разговор Мария.— И ведь только сейчас, видя перед собой этих людей, начинаешь понимать, сколько же этим Джульеттам пришлось пережить!

— Да, им – пришлось,— ответил Алексей, отчего-то немного раздражённо и с очевидной горечью.— А вот мне – нет. Ни разу не выстрелил по врагу. Ушёл в лес – и там пропал.

— Ну это уж как посмотреть!— решительно возразил Петрович.— Во-первых — не пропал, раз сегодня здесь. Во вторых – ты выполнял приказ и находился, как и я, ровно там, где нам приказали. Многие из этих замечательных людей тоже, быть может, не успели побывать под огнём. Пехотинец, как известно, в среднем ходил в атаку два раза, в третьей он погибал. И если кому-то из этих старичков повезло – значит, так было надо.

— И ещё неизвестно,— буркнул под нос Борис,— кому повезло больше: убитым в атаке пехотинцам или этим ветеранам. Если даже не каждый из них успел сходить в атаку, то двадцать лет назад им всем поголовно пришлось пережить гибель страны, за которую сражались... Когда боялись выйти на улицу в советской форме и при орденах.

— Неужели такое вправду было?— не поверил Алексей.

— Увы.


— Невероятно... Только как, интересно, подобное отношение объясняли? Ведь любые мерзости всё равно надо как-то объяснять...

— Кто объяснял?

— Те, кто был готов, как ты говоришь, срывать с ветеранов ордена. Ведь человек не может совершать злодеяний, не запасшись оправданиями.

— Ты, Алексей, очень хорошо думаешь о моих современниках,— усмехнулся Борис.— Но тем не менее идеология у тех, что рвали ордена, имелась. В те годы было принято рассуждать, что если б ветераны воевали чуточку похуже, то сегодня, дескать, пили бы пиво не хамовническое, а баварское. Даже в газетах не стеснялись писать подобное.

Мария, до сих пор хранившая молчание, не смогла удержаться.

— Это были самые мерзкие и подлые годы, скажи об этом, Борь! Наверное, хуже сорок первого! И то, что эти годы – позади и больше не вернутся,– огромное счастье. Как и счастье всё ещё видеть тех, кто выжил и в войну, и в нашу безумную перестройку. Кто воевал, в назидание нашему поколению, весьма хорошо!

С этими словами Мария развернула букет, выбросила в урну целлофановую обёртку, и подойдя к присевшему на скамейку старенькому ветерану с сержантскими погонами, отдала ему, поклонившись, самую красивую из своих роз. Две другие розы Мария подарила седовласому мичману и щупленькой старушке с петлицами медицинской службы.

— А это вам, друзья мои,— с этими словами Мария протянула оставшиеся розы Алексею и Петровичу.— Да, именно вам! Вы такие же, как и они. И сегодня – ваш праздник!

Два молодых человека переглянулись, но возражать на стали. Приняв цветы из рук Марии, они неторопливо двинулись по дорожкам сквера, внимательно разглядывая таблички с названиями фронтов, дивизий и полков в расчёте найти знакомые соединения.

Однако обойдя сквер перед Большим театром несколько раз, ничего знакомого разыскать не удалось.

— Видимо, наших уже не осталось,— резюмировал Алексей.

— Да нет, не совсем,— ответил Петрович.— Я же забыл рассказал, что не зря вчера ездил в паспортный стол.

— Кого-то удалось найти?— с блеском в глазах спросила Мария.

— Да. И не только найти, но даже и побывать в гостях.

Все тотчас же остановились.

— Невероятно!— выпалил Борис.

Алексей ничего не произнёс, однако посмотрел на Петровича с восторгом.

Петрович рассказал, что ему удалось разыскать адрес своей бывшей подчинённой из радиолаборатории спецотдела НКВД. Девушке, которой в начале сорок второго едва исполнилось двадцать три, теперь было на семьдесят лет больше. После окончания войны она не менее пяти раз меняла место жительства, при том что её первые два адреса были, известное дело, засекречены. И если б не проявленная Здравым незаурядная настойчивость, паспортистка вряд ли бы догадалась перепроверить списки жильцов по известному в своё время ведомственному дому на Второй Мещанской.

После перепроверки же оказалось, что проживающая ныне на Большой Серпуховской Лариса Валериевна в своё время была Елизаветой Валерьяновной, дочерью надворного советника, за время службы в органах дважды менявшей фамилию и один раз – имя. И это при том, что бывшая радистка замуж так и не вышла – типичная история для послевоенных лет.

— Кстати – неожиданно пришёл к выводу, что долголетие чекиста определяется родом работы,— как бы невзначай заметил Петрович.— Все, кто был связан со внутренней безопасностью и не угодил тогда же под раздачу – все как один давно и одинаково быстро ушли. А вот из работавших по внешнему противнику – весьма многие в строю до сих пор. Как такое объяснить?

— Разве что тем, что первые, будучи вынужденными заниматься не вполне праведными делами, ради спокойного сна убеждали себя в обратном,— немного сумрачно откликнулся Алексей.— А вторые, надо полагать, ждут, чтобы нанести по настоящим врагам последний и беспощадный удар!

Далее Петрович поведал, как перепроверив сведения, полученные в паспортном столе и наведя кое-какие собственные справки, он накануне вечером нагрянул к Елизавете Валерьяновне в гости, с порога ошарашив обращением по давно забытому имени. Разумеется, представился он не самим собой, а собственным внуком, если уместно так сказать. Объяснил, что его “отец” много рассказывал о “деде” и передал кое-какие из “старых бумаг”, завещая разыскать оставшихся в живых сослуживцев или их потомков.

Однако старая радистка, привыкшая к эшелонированной секретности, приняла эти объяснения далеко не сразу – не сильно помогали даже факты из предвоенного периода её службы, которые Петрович выкладывал один за другим на основании пресловутых “отцовских бумаг”. Лишь за чаем, когда сквозь мощные стёкла очков она сумела толком разглядеть его лицо, то полностью и безоговорочно признала в неожиданном госте “потомка Васеньки”.

— А каким же именем ты назвался?— поинтересовался Борис.

— Как каким? Как в паспорте — Здравый Василий Петрович.

— То есть твой предполагаемый “отец” — Пётр Васильевич – должен был назвать тебя честь своего отца?

— Разумеется.

— Молодцы, старая гвардия!

— Отнюдь не старая! У Ларисы, то есть Елизаветы, есть и внук, и правнук. Внуку сорок пять – он меня постарше будет!– по образованию инженер, однако по специальности поработать не успел, поскольку в стране начался развал. По первости подался в предприниматели – сначала мастерил сейфы для нуворишей, потом переключился на ремонт квартир. А в минувшем году заделался фермером – купил землю в Сталинградской... то есть в Волгоградской области, и теперь туда вроде бы жить переезжает.

— И правнук туда же с ним?

— Нет, правнук учится в Москве в институте. Учёба нынче стоит денег, и чтобы сделать взнос на следующий год, его отцу придётся вырастить и продать аж семьдесят тонн помидоров.

— Могу вообразить! Два вагона ради двух семестров! А кто-то жизнь просто так прожигает!— возмутился Борис.

— Ну, ничего страшного, правнук-то тоже не монашеского устава! В двадцать-то лет – чего от него хотите? Разумеется, в голове только девчонки да и ещё одно какое-то странное увлечение – он лазает с друзьями по всяким подземным тоннелям и коридорам.

— Диггер, так это сейчас называется,— со знанием дела пояснил Борис.

— Да, да, правильно, диггер. Таким образом, друзья, наша старая гвардия не просто в строю, но и активно развивается. Теперь вот и думаю – надо бы и мне съездить как-нибудь под Сталинград на ту ферму. В конце концов, не век же мне чужой хлеб даром есть!

— Вы недаром хлеб едите,— поспешила возразить Петровичу Мария.— Не спешите, не надо пока никуда не уезжать!

Тем временем в окружающей толпе возникло оживление – многие из гуляющих начали перемещаться к металлическим парапетам, установленным вдоль Моховой. Глядя поверх многочисленных голов, можно было разглядеть, как со стороны гостиницы “Москва” к площади под слегка плывущие звуки военного марша приближается широкая колонна с кумачовыми знаменами.

— Демонстрация компартии,— со знанием дела сообщил Борис.— Они каждый год организуют шествие на Девятое мая.

— А другие политические партии как-то участвуют?— поинтересовался Алексей.— Правящая партия, например?

— Нет, не считают нужным. На Красной Площади проходит традиционный военный парад, и его, как полагают, вполне достаточно для выражения памяти и внимания. Коммунисты же устраивают отдельный праздник.

— И они трижды правы,— отозвалась Мария.— Я не сомневаюсь, что две трети шествующих в этой колонне никакого отношения к компартии не имеют и пришли лишь для того, чтобы постоять под знамёнами, цвет которых они продолжают считать своим. Я бы тоже хотела пройтись с ними вместе – жаль, что мы раньше не подумали об этом...

— А что нам мешает?— спросил Алексей, выражая готовность начать пробиваться сквозь толпу к шествию.

— Требования безопасности и десять тысяч полицейских,— охладил его пыл Борис.— Теперь перед любым митингом людей обыскивают и, возможно, тайно фотографируют.

— А фотографировать-то зачем?— возмутился Петрович.— Боятся напрямую запретить и хотят, чтобы у людей срабатывал самоконтроль? Прямо какое-то иезуитство...

— Иезуитство самое что ни на есть!— Борис зло ухмыльнулся.— Вся извращенность нашей политики проистекает от того, что её подлинные цели не хотят обнародовать. Раньше власть совершенно не боялась свои цели провозглашать – мировая ли революция, индустриализация, построение социализма... Теперь же – молчание. Для чего, во имя чего всё делается – это скрывается даже не от народа, ибо от народа, согласимся, трудно что-либо утаить, а прежде всего от себя самих. Лежащие ныне в основе реальной политики нажива, вседозволенность, разврат, бесчестие, обман доверившихся и спекуляция на святом – всё это выходит настолько перпендикулярно нормальной человеческой природе, что власть предержащим даже трудно в этом самим себе признаваться. Потому они не жалеют денег на показное благочестие – отсюда и миллиарды на сегодняшний парад, на подарки ветеранам, на весь этот праздничный антураж. Шутка ли – обеспечить шествие, охранять до темноты гуляния, устроить салют – да, всё вроде бы делается правильно, но ведь делается – с холодным сердцем! Что молчите? Или я неправильно говорю?

— Всё, наверное, так,— с грустью ответил Алексей.— Странно лишь то, что в этом нашем новом мире, в двадцать первом веке – страшно подумать!– когда наука и техника достигли невиданных высот, когда будущее относительно легко прогнозируется и им вполне можно управлять, никто не решается открыто и обстоятельно рассказать о нём! Предложить на выбор варианты, объяснить, что может поджидать людей на пути к каждому из них, предупредить о трудностях... Люди бы всё поняли, обдумали, взвесили – и сделали бы согласный выбор. Для несогласных же с этим выбором всегда можно предложить что-либо взамен, мы же не на гражданской войне, чтоб сгоряча расстреливать и лишать прав за мнение другое... Однако вместо этого – тишина. Просто живите, люди, ходите под флагами пусть красными, пусть синими или зелёными, но только не задавайте вопросов о будущем. Его за вас как бы определят другие…

— Вот молодец! Всё понял, всё усвоил из нашего новояза!— внезапно прервал Алексея Борис.— Произнёс “как бы” – самое что ни на есть главное ныне словечко! Как бы!! И ведь это не просто словечко – это целая философия жизни, по ней всё ныне делается – как бы!

— А может быть, друзья, хватит митинговать?— предложила Мария.— Оставьте политику для разговоров дома, сейчас же праздник!

— С удовольствием оставляю!— немедленно согласился Алексей, переложив розу из одной руки в другую.— Но я хотел бы всё же подарить эти наши цветы кому-нибудь из тех, кто семьдесят лет назад твёрдо знал, что будущее зависит от собственных усилий и личной твёрдости. Кто боролся за это будущее, шёл на любой риск, был готов к смерти – причём по-настоящему, а не “как бы”!

Увы, на беглый взгляд настоящих фронтовиков поблизости не обнаруживалось: из разноликой толпы выделялись лишь несколько моложавых, лет не более шестидесяти, полковников, увешанных медалями, такого же возраста капитан первого ранга в чёрном с золотыми кантами кителе да несколько молодых парней в красноармейских гимнастёрках из патриотического клуба, куда-то целеустремленно протискивающихся сквозь плотные ряды.

Алексей с Петровичем переглянулись: выходило, что в данный момент времени и в данной точке пространства лишь они двое могли похвастаться принадлежностью к славному прошлому! Однако думать об этом, пребывая в крепких и здоровых телах, было неловко и тяжело. Алексей ощущал также неловкость и от ношения великолепной праздничной розы, которая, по его твёрдому убеждению, должна была находиться в других руках. Но где же найти эти нужные руки?

В этот момент Петрович подмигнул и лёгким кивком в сторону предложил следовать за собой. Действительно, за поворотом дорожки на скамейке сидели две щуплые и совершенно седые старушки. Одна была в старомодном коричневом жакете, на лацкане которого светилась единственная фронтовая медаль, другая – в выцветшей и заштопанной видавшей виды гимнастерке сержанта санитарной службы, теперь немного мешковато сидевшей на её крошечных, сутулых плечах. Наград у второй старушки было чуть больше, но тоже немного – всего три.

Алексей с Петровичем подошли к ним и протянули, поклонившись, розы. “С праздником вас! Будьте всегда здоровы и радостны!”

Старушки приняли цветы, заулыбались, и одна из них начала было вставать со скамейки для благодарности, на что Петрович запротестовал и уговорил этого не делать. Тогда фронтовички согласно подвинулись, предложив Петровичу место рядом. Петрович не стал спорить и ненадолго присел, а Алексей, Мария и Борис остановились поблизости.

Легко и непринуждённо завязался разговор, из которого выяснилось, что одна старушка воевала на 2-м Украинском, а вторая – на 3-м Белорусском фронтах, что подружились они уже после войны на общей работе, и что долгие годы праздник 9 мая отмечали порознь, поскольку встречались с однополчанами в разных местах. Однако вот теперь, когда прежнего множества встреч уже нет, они проводят День Победы вместе...

Внезапно рядом появился грузный молодой человек в солнцезащитных очках с ярко-рыжей растрёпанной шевелюрой, выбивающейся из-под тесной, слегка съехавшей на затылок бейсболки, и в разноцветной рубашке навыпуск.

— Моя прабабушка Мария Вениаминовна!— указывая рукой на старушку в гимнастерке, раскатисто рявкнул он, отчего-то сохраняя лицо серьёзное и насупленное.— Двадцать шестого года рождения! Героиня!

— Яшенька, ну какая же я героиня?— попыталась робко возразить ему старушка.

— …Чтобы страна знала их в лицо!— ещё громче, нарастающим сценическим голосом провозгласил правнук.— А рядом – её боевая подруга... Василиса Прокопьевна... Да, именно Василиса Прокопьевна. Обе брали Кёнигсберг!

— Яшенька, Василиса же воевала в Венгрии!— ответила ему старушка тихим и немного извиняющимся голосом.

— Ну подумаешь! Из-под Кёнигсберга перебросили в Венгрию! Или наоборот. Чего-чего, а вагонов у Сталина хватало!

— Яш, ну не надо...

— А почему это – не надо? Если День Победы – то что же: сплошные глупые улыбки и фигуры умолчания? Нет, пусть все знают, что победу заслужили только конкретные люди, вот они, например,— с этими словами верзила кивнул на старушек.— А если брать всех вместе – то совершенно не заслужили. Самолеты были дерьмо, генералы – дерьмо, солдаты шли в атаку только лишь потому, что сзади стояли пулемёты, а сто грамм спирта отключали мозги... Без американской помощи и заградотрядов не было бы тут никакого девятого мая! Победа этому режиму досталась чудом.

— Вы хотите сказать, что она была должна достаться Гитлеру?— с изумлением спросил Алексей.

— И да, и нет. У меня, у Якова Херсонского, как вы понимаете, свои счеты с Гитлером. Но во всём, если разобраться, виноваты Сталин и Россия. Вы не согласны? Хорошо, тогда объясняю. Россия в последние десятилетия царизма стала бредить социал-демократией. Социал-демократия, как вы знаете,– явление европейское. Россию же в Европу никто не звал, она сама припёрлась и долго клянчила у порога. Её пустили, а она раз – и устраивает революцию, заключает с Германией Брестский мир, ломает все европейские планы. Ну, сразу же ей и наказание – гражданская война и голод. Наказание состоялось – к ней опять начинают лучше относится, опять приглашают стать культурной...



Достарыңызбен бөлісу:
1   ...   11   12   13   14   15   16   17   18   ...   29


©kzref.org 2017
әкімшілігінің қараңыз

    Басты бет