Книга первая Шушкевич Ю. А. 2016 Исправленная редакция 2016 года + адаптация для html предыдущее издание



жүктеу 7.03 Mb.
бет17/29
Дата02.04.2019
өлшемі7.03 Mb.
түріКнига
1   ...   13   14   15   16   17   18   19   20   ...   29

Ещё раз оценив в уме все за и против, Борис решил предложить несчастному Штурману этот вариант. В конце концов, подумал он, “Утомлённое солнце” Мария однозначно споёт, и споёт неплохо.

— А какой формат концерта запланирован?— издалека поинтересовался он, наспех выстраивая в голове план, как склонить Штурмана собственноручно сделать ангажемент сестре.

— Праздничный концерт для ветеранов,— уныло и немного раздражённо отрезал тот.

— А поконкретней?

— Конкретнее? Одно отделение, длительность не более ста минут... Сначала должна быть представлена, так сказать, довоенная ностальгия. Песни тридцатых, то да сё... Потом – песни военных лет. Только без особо печальных интонаций, такое было пожелание сверху. Затем всё завершает огромный военный хор с какой-то современной величальной кантатой – но эта тема уже не моя.

— А зачем тогда Глиэр? Ведь его концерт – по сути реквием погибшим, вещь предельно камерная. Мне кажется, что исполнять её на твоём мероприятии – не совсем по профилю.

Штурман многозначительно возвёл глаза к небу.

— Ты Усманчика знаешь?

— Того, что курирует твой бизнес из Кремля?

— Не из Кремля, а со Старой Площади. Так вот, сбежавшая солистка – какая-то его родственница, типа троюродная сестра. То ли она его просила, то ли он сам придумал – но было решено с помощью Глиэра раскрутить девочку перед первыми лицами. Так сказать – и шлягер, и бельканто, всё умеем, нате!

— Но тогда зачем было сбегать на виллу в Милан? Я бы на её месте остался и спел. Всё-таки не часто предстаёшь перед царскими очами!

— Всё не так просто, Боря. Предполагалось, что на концерте, помимо первых лиц, будет один тип из Министерства культуры, от мнения которого для неё что-то предметно зависит. Но этот тип умотал за границу. И она, не будь дурой, тоже свалила за баблом.

— Дело житейское. Я бы на месте Усманчика согласовал замену, и делу конец.

— Нельзя, Боря, нельзя!.. Если убрать концерт Глиэра, то из программы выпадает восемь минут. Для замены нужны два довоенных шлягера. Причем таких, чтобы были в тему, ибо про колхоз или Днепрогэс тут не споёшь. Самые классные песни, которые ветераны помнят,– из старых кинофильмов. Мы уже вытащили из фильмов всё, что могли. Но на эти восемь минут нет ровным счётом ничего, хоть самому выходи и пляши!

— Неужели так ничего и нет?

— Да, ровным счётом ничего. Всё перерыли – “Волга-Волга”, “Цирк”, “Светлый путь”, “Истребители”. Бравурные марши не годятся. Концерт ведь у нас по жанру лирический, а с лирикой во времена товарища Сталина, ты же понимаешь, были проблемы.

— Странно,— с задумчивостью в голосе ответил Борис, переводя взгляд на Алексея.— А вот ты, Лёш, как историк – что считаешь?

— Я считаю, что та эпоха, это правда, не вполне располагала к лирике. С середины тридцатых предчувствие большой войны было абсолютно реальным, весь выбор состоял лишь в том, начнётся она завтра или послезавтра. Но вот через фильмы люди как раз и старались снимать это напряжение. Поэтому кинотеатры никогда не пустовали.

— А какие фильмы у нас крутили перед войной?

Алексей немного подумал и ответил:

— Самой популярной, кажется, была “Музыкальная история” с молодым артистом Лемешевым. Но там репертуар, я понимаю, не вполне ваш... Затем вышел какой-то комедийный фильм про пастуха и свинарку, но он тоже вряд ли подойдёт. К столетию гибели Лермонтова сняли “Маскарад” – фильм начали показывать в сентябре, когда немцы рвались к Москве, и смотреть его, надо полагать, было ужасно...

— Ну вот! Всё правильно твой друг говорит!— оживился продюсер,— Какая там к чёрту лирика! Драма, да и только!

— Нет, постойте,— возразил Алексей.— Не может так быть. Что же ещё... Ну да, я же совсем забыл про “Большой вальс”! Великолепный фильм, его крутили с лета сорокового. Люди покупали билеты на несколько сеансов подряд!

— Ну так то же был фильм американский!— ответил Штурман, снисходительно посмотрев на Алексея.

— Да, но это ни о чём не говорит. Мне кажется, что именно он занимал в довоенном прокате твёрдое первое место. Об этом у нас не сообщалось, однако ощущение было именно таким – в кинотеатры очереди стояли. Ведь фильм заряжал какой-то неистребимой надеждой и жаждой жизни. К тому же и сделан он был хорошо, и актёры подобрались великолепные. Одна Милица Корьюс чего стоит – восемь минут квинтэссенции Штрауса!

Штурман уже открывал рот, чтобы, по-видимому, в очередной раз высказать возражение, однако внезапно задумался, упершись взглядом в асфальт под ногами и картинно скрестив руки на груди.

Алексей, вполне довольный доставшейся ему ролью историка, решил этой паузой воспользоваться:

— Милица Корьюс – из семьи русского офицера. Она начинала учиться в Москве, в гимназии на Большом Казённом. Моя ма... моя прабабушка ту же гимназию заканчивала и сохранила воспоминание о первокласснице с необычным именем, данным в честь нашей великой княжны. Многие москвичи помнили о происхождении этой в ту пору уже американской актрисы и оттого относились к ней с особенной теплотой. Но дело не в происхождении. Она была действительно великолепной – и на сцене, и в пении!

Штурман медленно оторвал взгляд от земли и внимательно, широко раскрытыми от изумления глазами, посмотрел на Алексея.

— Умопомрачительный вариант! Ведь если ту её арию.. ту знаменитую песню из фильма поставить в программу... Нет, это же гениально придумано! Действительно, я припоминаю,– то был довоенный супершлягер! Его ведь и по радио должны были крутить,— обратился он к Алексею,— вы не знаете, его по радио крутили?

— Нет, по радио почему-то не крутили. Тем не менее эту вещь знали абсолютно все.

— Нет, правда же! Это гениально!... Рождение вальса... Большой вальс!... Как там: та-та, та-та... А перевод в фильме был?

— Нет, Корьюс пела на английском. Но уверяю вас, переводы имелись.

— Кто же их автор?

— Многие переводили сами.

— А вы откуда знаете?

— Как вам сказать? Просто знаю, и всё.

— Правда?

— Да вы не сомневайтесь! Если покопаться, то я один из них, возможно, для вас разыщу. Только найдите подходящего исполнителя.

— А у вас, у вас,— тут Штурман с нескрываемым уважением посмотрел в лицо историку,— есть какие-то варианты по исполнителю?

Алексей внезапно и решительно перевёл взгляд в сторону Марии. От неожиданности та встрепенулась и резко опустила руку с мобильным телефоном, с которого собиралась куда-то звонить. Отошедший в сторону на несколько шагов Петрович вытащил из сжатых губ сигарету, и выпустив клуб дыма, развернулся к разговаривающим. При этом оторванный рукав сорочки, который ему до этого удавалось маскировать, неожиданно отвалился вниз, обнажив поцарапанное плечо.

— Я могу спеть,— спокойно сказала Мария, выступив на полшага вперёд.

— Ты уверена?— озабоченно спросил сестру Борис, который теперь, оказывалось, был не вполне рад тому, что вместо несложного номера, исключительно на исполнение которого он намеревался уговорить Штурмана, петь его сестре придётся вещь искусную и технически весьма непростую.— Там ведь, кажется, надо брать самый верх третьей октавы?

— Ну и что? Возьму.

— Маш, ты уверена? Ты подумала хорошо? Времени репетировать нет, если провалишься – считай, конец карьере...

— Не волнуйся, не провалюсь. А насчёт третьей октавы ты даже не волнуйся – у меня получалось и в четвёртой.

Борис присвистнул.

— Когда ж ты успела?

Мария, слегка улыбнувшись и лукаво посмотрев на Алексея, ответила:

— Наверное тогда же, когда он делал свой перевод!

Взбудораженный продюсер, разумеется, намёка не понял, и с неистовой скоростью прокручивая в голове все варианты и исходы предстоящей в его судьбоносном концерте замены, незаметно сделал несколько шагов назад – после чего, упёршись спиной в крыло своего автомобиля, сначала инстинктивно отскочил, а затем, подтянувшись на руках, молодецки запрыгнул на капот.

Борис, не желая смириться с неотвратимостью рискованного предприятия, в которое внезапно перетекла его безобидная идея пристроить сестру на простенький и выигрышный номер, попытался отыграть назад. Взглянув на часы, он громко произнёс, обращаясь к Марии:

— Ну, положим, ты эту штуку выучишь и даже споёшь. Но оркестр! Как он-то успеет подготовиться? Даже если они всё сию минуту бросят и займутся тобой!

— Ах, оркестр...— с нескрываемым разочарованием выдохнула Мария. И на какое-то время воцарилась тишина.

Паузу прервал Штурман. Картинно тряхнув головой с неопадающим коком, он спокойно сообщил:

— Оркестр – сможет. Партитуру сделают на компьютере с фонограммы минут за пять. Сыграют с листа. Дирижёр, если надо, пойдёт за голосом. Могут и сымпровизировать.

— Где это ты таких способных отыскал?— с лёгкой иронией поинтересовался Борис.

— Обижаешь! Это же “Кремлёвские виртуозы”!

Борис понимающе развёл руками и кивнул.

— Теперь всё ясно, извини. Ну что ж! Тогда – почему бы не рискнуть!

Продюсер спрыгнул с машины и продолжил – теперь уже стопроцентно деловым тоном:

— До концерта – меньше семи часов. У меня есть кое-какие дела, но я перенесу их на последние часы. Сейчас нужны текст, звукоряд из интернета, ну и фоно, чтобы сделать пару проб. У меня нет вариантов, я в пробке. Какие есть у вас?

— Ко мне на квартиру. Десять минут – и мы там.

— Отлично. Только бы вот тачку с дороги отогнать...

— Кажется, вон возле той помоечки слева есть место,— подсказал зоркий Петрович.

Штурман не без труда развернул свой сверкающий спорткар в забитом машинами переулке, и в районе Сытинского проезда буквально втиснул его в узкий проём между каменной оградой и ржавым коммунальным контейнером. Последовательно приведя в действие две или даже три сигнализации, он с деловой целеустремлённостью догнал немного ушедшую вперёд компанию, и сразу же огорошил Марию вопросом:

— Ты уверена, что точно не провалишься?

Все снова остановились.

— Не провалюсь,— спокойно возразила Мария.— Неужели я похожа на дуру или самозванку?

— Нет, конечно,— ответил разволновавшийся продюсер, и обратившись к Борису, уточнил: — Но мы же должны понимать, что если будет провал, то я лишь попаду на пару извинений, а вот для неё – для неё тогда захлопнутся все двери!

— Ну и пусть,— ответила Мария спокойно.— Только ты, если пообещал, сегодняшнюю дверь не захлопывай!

Уже в квартире на Патриарших, где под аккомпанемент Алексея Мария быстро разучила и с изящной лёгкостью исполнила перед Штурманом наиболее сложные и “улётные”, с его слов, пассажи из штраусовской “квинтэссенции”, тот наконец успокоился и умиротворённо попросил принести выпить “граммов пятьдесят”. Однако, немного поразмыслив после бокала кубинского рома, он вдруг поморщился и заявил, что заезженное “Утомлённое солнце”, предваряющее “Большой вальс”,– “совершенно не катит”, и потому первый номер нужно срочно менять. Стрелки часов между тем приближались к половине шестого, и по постоянным трелям мобильного телефона продюсера можно было заключить, что его уже заждались в концертном зале.

Со Штурманом неожиданно согласился и Алексей, сообщивший, что по мнению его как историка довоенной поры все три русские текста “Утомлённого солнца” – и тот, где лирическому герою “немного взгрустнулось”, и менее известный про “встречу на Юге”, и где, наконец, “листья падают с клёна” – надуманны и отчасти нелепы. Причину этого Алексей объяснил тем, что в Советском Союзе никто не осмелился обратиться напрямую к тексту польского первоисточника – танго To Ostatnia Niedziela, что означает “Последнее воскресенье”. В польском же оригинале рассказывалось не просто о погибшей любви, а едва ли не о последних минутах жизни, которая без этой погибшей любви делается невозможной.

Алексей даже вернулся к роялю, взял несколько аккордов в задумчивом ми-миноре и пропел по-польски:


...Dzisiaj sie rozstaniemy,

Dzisiaj sie rozejdziemy

Na wieczny czas!

[Сегодня мы расстанемся, // Сегодня мы разойдёмся // Навсегда (польск.)]


Потом, помолчав, добавил, что ему известно, что в СССР это танго даже намеревались запретить, поскольку в довоенной Польше оно породило настоящую эпидемию самоубийств. Бывало, что оркестр ещё доигрывал концовку, а варшавские студенты и офицеры с пугающей лёгкостью стрелялись сразу же за порогом ресторана или танцхолла.

Затем он тоже налил себе немного рома, и глядя сквозь его лучистый янтарь, пояснил:

— Эта вещь появилась безошибочно точно в своё время. В конце двадцатых, когда в Европе веселились, на неё даже бы не обратили внимание. После войны – то же самое, но только по другой причине. А эта песня из второй половины тридцатых, как никакая другая, оказалась созвучной предчувствию войны. Любовь, потерянная навсегда, потерянная абсолютно без каких-либо надежд на возвращение, утрата в едва ли не самый прекрасный день – ведь по-польски niedziela – это наше воскресенье,– одним словом, весь этот бульон эмоций был тем же самым, что и уходящая в небытие довоенная жизнь. Но просто взять и высказаться об этом – тривиально, ибо так чувствовали в ту пору почти все. Поэтому человек, написавший стихотворный текст, совершил гениальный ход – он вернул эту навсегда потерянную любовь лишь на один короткий воскресный вечер. Живая пришла к уже неживому. Оттого слушать оригинал было больно до нестерпимости – даже если на твоём персональном личном фронте всё обстояло великолепно.

Закончив свой комментарий, Алексей залпом допил ром и отставил бокал на крышку рояля.

— Вот это мозги! Потрясающе!— воскликнул продюсер. От волнения он стал поглаживать сверху вниз свой подбородок, отчего его узкое лицо с умными серыми глазами, казалось, ещё более вытянулось и стало напоминать иконописный лик.— Нам с вами обязательно нужно поговорить! Но теперь и ежу ясно, что старый номер надо снимать. Имеется ли что-то взамен? Думайте скорее, у нас всего десять минут, я должен уезжать!

— Не надо ничего снимать,— неожиданно возразил Алексей.— Просто надо спеть перевод с польского.

— Ну как же это – “не надо”? Не снимать? Зачем же рвать сердца ветеранам? Вдруг кто-то из них действительно перенесёт себя в прошлое и ему станет плохо прямо в зале?

— Никому не станет плохо, поверьте мне. Всё, о чём я только что рассказал – больше никогда возвратится. Если этим людям посчастливилось пережить войну, то, значит, они – живые, разве не так?

— Разумеется, но только что из этого?

— А из этого следует то, что гениальная уловка того поэта... его звали, кажется, Луи Фокс,– сегодня не сработает. Живая придёт к живому, у которого в сердце всегда отыщется надежда, и всё будет хорошо.

— Так уж и всё?

— Да. Старики вспомнят свою довоенную молодость и улыбнутся. И даже если эта улыбка окажется грустной, убить она уже никого не сможет.

— Ну и ну,— покачал головой Петрович.

— Думаешь, что так?— бросил Штурман Борису.

— Думаю, что можно попробовать. А русский перевод оригинального текста имеется?

— Надо поискать,— ответил Алексей и удалился в комнату.

Спустя несколько минут он вышел с листом бумаги и протянул его Штурману. Тот быстро пробежал текст глазами и заключил коротко:

— О’кей. Играем “Утомлённое...”, то есть – как его? “Последняя неделя”, “Последнее воскресенье”… Короче, играем оригинальный вариант на два припева. Я уехал. Жду не позднее семи, скажите охране, что идёте ко мне, вас пропустят!


* * *

Когда закончили репетировать “Последне воскресенье”, Мария поинтересовалась у Алексея, в чём состоит причина его интереса к польской музыке – не жил ли он там перед войной и нет ли у него польских корней. Алексей в ответ покачал головой.

— Это музыка – польская только по месту рождения, а по сути она – наша.

— Как же так?

— Очень просто. Несмотря на политическую трескотню и убийственный национализм, довоенная Польша, равно как и Прибалтика, долгое время оставались продолжением России. Причём если у нас революция весьма многое поломала и изменила, а белая эмиграция, как ни пыжилась, в европейских столицах была обречена ютиться на задворках, то в довоенной Польше наш “серебряный век” не прерывался и оставил после себя много удивительного. Он был лишён страстности нашего красного пожара, но зато пожары человеческих страстей распалять умел по-настоящему. Когда-нибудь историки это оценят.

Потом, немного задумавшись и помолчав, добавил, что в мелодии “Синего платочка”, написанной, как и “Последнее воскресенье”, знаменитым Ежи Петерсбурским, в тридцать девятом перебравшимся в СССР, по его мнению присутствует аккорд, процитированный из пятого до диез минорного этюда Скрябина. Посредством данного аккорда у Скрябина останавливалась и разрешалась тема нарастающей катастрофы – вот и в главной советской песни военной поры это мистическое созвучие, акцентируя основной лирический мотив, помогало прекратить хаос и утверждало в сердцах твёрдость и надежду.


…Как было условленно, ровно в семь вечера вся компания собралась у входа в сверкающий огнями концертный комплекс. Правда, их прибытие едва не закончилось конфузом, поскольку подходы были наглухо перекрыты полицией, и если бы Мария ни смогла продемонстрировать суровому майору коробку с белоснежным концертным платьем, доказав тем самым, что она является актрисой, по причине перекрытия улиц следующей с пешим сопровождением,– видимо, наслаждаться концертом пришлось бы по трансляции под накрапывающим дождём.

Выйдя из гримёрки, Мария отправилась на розыски Штурмана. Он разговаривал с какими-то серьёзными людьми в зрительном зале, куда Марию категорически отказался пустить администратор сцены. Пришлось несколько раз громко звать Штурмана из-за кулисы.

Когда Штурман подошёл, Мария сунула ему в руку лист бумаги с текстом и огорошила заявлением:

— Пусть объявят, что танго я буду петь в дуэте.

— С кем?— продюсер подскочил от изумления.

— С Алексеем Гурилёвым.

— Кто это?

— Мой друг, который только что рассказывал вам об истории этой песни.

— Да, но ведь он же историк!

— У Алексея замечательный природный баритон. Мы прорепетировали, можете послушать!— и она протянула мобильный телефон, из динамика которого уже звучали вступительные аккорды фортепиано.

— Хорошо, не надо,— Штурман прервал её порыв.— Я видел, что играет этот парень профессионально, так что и петуха дать не должен. Да и фамилия у него вроде музыкальная... Но ты, Маша, ведь меня без ножа режешь! В следующий раз я отвечу тебе, что это всё называется одним словом – шантаж!

— Спасибо. Но это не шантаж. Вы сами все услышите и поймёте, что дуэтом будет лучше...

Продюсер ничего не ответил, бегло пробежавшись глазами по листочку с текстом. Там были два анонса, сочинённые Алексеем для конферансье. Утвердительно кивнув головой и произнеся сакраментальное “О’кей”, он быстрыми шагами удалился.

Где-то далеко, со стороны неведомого и пугающего неизвестностью огромного зрительского зала, продолжали гудеть и вздыхать инструменты оркестрантов, доносились голоса, звуки шагов и опускающихся кресел. К Марии подошла седовласая благообразная дама, представившаяся администратором концерта, и попросила записать должности “сопровождающих лиц”.

Алексей, застегнув бархатный пиджак и поправляя алый платок на шее, заявил, что является солистом, однако не решился сообщить должности помощников. Выручил вовремя подоспевший Борис, назвавший себя директором лирического дуэта, а Петровича – ассистентом. Затем явился человек в форме капитана, назвавшийся сотрудником Федеральной службы охраны, и попросил показать паспорта “сопровождающих”.

Новенький паспорт Петровича вызвал удивление:

— Вы не москвич?— спросил капитан, не выпуская паспорта из своих рук.

— Отчасти,— уклончиво ответил Петрович.— Но теперь какое-то время буду жить в Москве.

Капитан с недоверием взглянул на “ассистента”, одетого в дорогой тёмно-вишнёвый костюм, позаимствованный из гардероба Бориса.

Снова выручил Борис. Обворожительно улыбаясь, он сообщил, что этих “товарищей” он лично недавно вытащил из хабаровской филармонии, и что очень скоро о них будет знать вся страна.

— Из Хабаровска? Неужели там есть филармония?— недоверчиво переспросил офицер.

— Конечно! Филармонии у нас и в Приморском крае имеются, и даже в Магадане!

И тут же понял, какую непростительную ошибку он совершил – совершенно упустив из вида, что у главной солистки удостоверение личности на сто процентов московское, и никаких дальневосточных следов в нём нет!

К счастью, проверять документы самих артистов, облачённых в нарядную концертную одежду, в этот момент не полагалось. Офицер спокойно вернул Петровичу его новенький паспорт, и отойдя в сторонку, уселся на стул, являвшийся, по-видимому, его рабочим местом в ходе предстоящего спецконцерта.

Спустя минуту негромко прозвенел сигнал к началу и воцарилась тишина. Вскоре тишину взорвали знакомые и величественные звуки государственного гимна.

“Нас вы-ра-стил Сталин на вер-ность народу!” — достаточно громко начал подпевать Петрович, чем, по-видимому, сильно смутил сидящего неподалеку мордастого баяниста в галифе, хромовых сапогах и стилизованной под довоенный фасон новенькой гимнастёрке с петлицами неопределённого рода. Рядом с баянистом неподвижно возвышалась, видимо боясь прислониться и примять длинное, почти в пол, вечернее кремовое платье с косым подолом, молодая изящная дамочка. Её стриженые золотые кудри были уложены ностальгической волной, которой были удивительно созвучны крошечный сетчатый ридикюль, спрятанный под рукой, и закруглённые лаковые туфли с тонкими ремешками.

— Извините, что-то не так?— поинтересовался Петрович у баяниста. В ответ баянист буркнул под нос нечто трудноразличимое.

— Ах, вы ведь тоже входите в образ?— встрепенувшись, тотчас же обратилась к Петровичу очаровательная спутница баяниста.

— Конечно, гражданочка!— ответил тот, и грустно улыбнулся.

После исполнения государственного гимна раздались аплодисменты, после чего репродукторы внутренней трансляции донесли чьи-то негромкие, но выразительные и тёплые приветственные слова.

— Кто это вдруг выступает?— поинтересовался баянист, взглянув на часы.

Сам Президент,— ответила его спутница.

— Да ты шо!

— Я тебе говорю!!

После непродолжительного президентского приветствия по залу долго, в несколько волн, прокатились аплодисменты. Затем наступила тишина, и двое ведущих, поочередно приветствуя публику, открыли концерт.

К Марии и Алексею профессионально бесшумно приблизилась администраторша и сообщила, что их выступление поставлено четвертым номером. Отныне им следовало подойти к противоположным краям кулис и начать следить за происходящем на сцене.

Концерт открыло вокальное трио, которое под великолепное сопровождение кремлёвского оркестра зажигательно и искромётно исполнило “Катюшу”.

Затем столь же чудесно были спеты “Парень кудрявый” и “Песня Марианны”.

Как только стали затихать очередные аплодисменты, молодой конферансье, чем-то похожий на Мориса Шевалье, выставив ладонь у продетой в лацкан смокинга алой гвоздики, произнёс торжественным, но тёплым голосом:

“Предвоенные годы – это годы юности вашего поколения, дорогие ветераны. Страшная война была впереди, и вы жили счастьем вашей любви и молодости. Все мы знаем, какими горькими и безвозвратными в такую пору оказываются разлуки и потери, какими искренними и горячими бывают невидимые слёзы неразделённой любви!”

Принявшая микрофон вторая ведущая с точёным овалом лица, напоминающим Грету Гарбо, продолжила:

“На вашу долю выпали огромные трудности и огромные потери, разорвавшие связь времён. Поэтому в память о вашей прекрасной и яркой молодости, оборванной войной, примите, дорогие ветераны, знаменитое танго ‘Последнее воскресенье’. Сегодня вы впервые услышите его в новой редакции, которая максимально приближена к оригиналу, пришедшему в нашу страну из довоенной Польши. Пусть же пережитые чувства больше не ранят вас, но наполняют ваши сердца новым теплом и новой памятью о главном!”

“Х-м, подготовленный мною текст слегка подправили,— произнёс про себя Алексей.— Однако протестовать не стану. Интересно – говоря про ‘память о главном’, что именно они имели в виду?”



Достарыңызбен бөлісу:
1   ...   13   14   15   16   17   18   19   20   ...   29


©kzref.org 2017
әкімшілігінің қараңыз

    Басты бет