Книга первая Шушкевич Ю. А. 2016 Исправленная редакция 2016 года + адаптация для html предыдущее издание



жүктеу 7.03 Mb.
бет19/29
Дата02.04.2019
өлшемі7.03 Mb.
түріКнига
1   ...   15   16   17   18   19   20   21   22   ...   29

— Ах, чёрт, я же выпил!

— Ерунда,— ответил Штурман.— Если остановят – заплатишь ментам.

Я никогда им не плачу, Саня, ты же знаешь! Это – принцип. Эх, дёрнула меня нелёгкая после шампанского да на водку! Слушай, а пусть Алексей сядет за руль. Ты ведь взял права?

— Да,— ответил Алексей,— удостоверение при мне.

— Довезёшь?

— Постараюсь. Только немного страшно – машина уж больно хороша. Вдруг что случится?

Штурман улыбнулся и махнул рукой:

— Плевать. Она застрахована. Если что – документы в яш-щичке!

— Но в таком случае,— вдруг уверенно и властно вступила в разговор Мария,— я бы желала немного развеяться после выступления и покататься по городу. Ты не будешь возражать?

— Нисколько!— ответил Штурман.

Подойдя к переливающемуся отблесками уличных огней ярко-алому родстеру, Алексей распахнул дверь и помог Марии разместиться на глубоком и удобном пассажирском сидении. Затем сам сел за руль, и сосчитав в уме до трёх, повернул ключ зажигания. Мотор, словно испытывая неловкость от своей необыкновенной мощи, доверительно заурчал, а приборная панель озарилась сиянием многочисленных разноцветных огоньков. Алексей постарался сориентироваться в незнакомой обстановке водительского места, и по-быстрому определив местонахождение основных приборов и включателей, поинтересовался у хозяина через опущенное окно:

— Сколько времени имеется у нас?

— Сколько нужно! Бросите потом возле дома, я завтра или когда-нибудь там заберу.

— Спасибо,— ответил Алексей, после чего, не вполне доверяя монитору заднего хода и по-старинке резко развернув голову назад, начал выезжать со стоянки концертного комплекса.

Штурман помахал рукой и сразу исчез, а Петрович с Борисом остались дожидаться такси.

— Какой длинный день! Я даже забыл, что совершенно не выспался накануне,— произнёс Борис, зевая.— Но вот они – они с пользой проведут время. Что же остаётся нам?

— Нам?— переспросил Петрович, тоже зевнув.— Только завидовать!

* * *
На протяжении недолгого времени знакомства с Марией Алексей испытывал к ней неподдельную симпатию, которую ему постоянно приходилось сдерживать, поскольку он не без оснований опасался, что симпатия может перерасти в более сильное чувство. Впустить же это чувство в своё сердце Алексей до последнего времени не был готов, и отчасти поэтому давеча на бульваре развлекал себя рассуждениями о субъективности любви.

Прежде всего, смущение вызывал его неопределённый статус в обществе – без связей, работы и друзей (за исключением, конечно же, Бориса), с полуфальшивыми документами, которые подведут при любой серьёзной проверке. Во-вторых, Алексей не мог быть уверен, что достаточно приспособился к современному миру, разобрался в его правилах, освоил терминологию. Как страшный сон вспоминал он памятный разговор с задержавшим его на рынке полицейским капитаном, когда каждое второе сказанное им слово было провальным! Теперь, конечно же, он сделался более искушённым в выборе имён и произнесении названий, однако кто знает – вдруг где случайно проскочит довоенное словечко, или его уличат в незнании какого-нибудь очевидного для современников факта, события или явления?

Наконец, самым неприятным и тревожным являлось отсутствие ясности по поводу того, кем именно является он, молодой человек 1916 года рождения, в нынешней обстановке. Ведь если реальностью и объективным физическим феноменом оказалось их с Петровичем умопомрачительное воскрешение после семидесяти лет небытия, то такой же реальностью может однажды стать и обратный процесс. Насколько Алексей был вправе судить, ничего подобного в документированной истории доселе не происходило, поэтому опираться на опыт из прошлого он не мог. А раз нет опыта, раз нет понимания сути случившегося с ним чуда – то нет и не может быть уверенности в завтрашнем дне. Так однажды ляжешь спать – и не проснёшься...

Но с другой стороны, что случилось – то случилось! Он, Алексей Гурилёв, жив, здоров, пребывает в ясном уме, помнит всё, сотворён из плоти и крови. Он чувствует, живёт, мечтает, огорчается, может шутить, уставать, восхищаться, быть гневным, рассудительным или сентиментальным, надеяться, ненавидеть, любить. Любить? Конечно же, любить! Ибо так устроен мир, что пока человек живёт, он не может не думать о ком-то другом. И дело здесь, наверное, не столько в телесной страстности, сколько в необходимости через того, другого, каким-то образом подтверждать своё собственное неповторимые бытие.

То, что он любить способен, любить должен и любить будет, Алексей знал едва ли с не с первых минут, когда он начал сознавать возобновлённость своей жизни. Он думал об этом и в памятную ночь под стук колёс на длинном железнодорожном перегоне, вглядываясь в звёздное мерцание, и в промозглой очаковской конуре, когда рассудок отступал перед жаром лихорадки, и когда уже вполне пришедший в себя и прилично одетый он из окна такси вовсю засматривался на нарядных москвичек. Конечно же, все те же мысли были с ним, когда он впервые увидел Марию, внезапно ворвавшуюся в его прежнюю гостиную с неожиданной просьбой поискать под крышкой рояля деньги, а он от волнения вскочил и перепутал ноты...

Да, за все эти стремительно промчавшиеся и насыщенные событиями дни, общаясь с Машей воочию или живя предвкушением её возвращения из Ленинграда, Алексей вполне решил для себя, что она красива, остроумна и в полной мере способа его понимать. Стало быть, она отвечает тому трудноопределимому, но тщательно выстраиваемому и ревниво сберегаемому образу, который каждый мужчина утверждает для себя в качестве идеала женской добродетели и красоты. Он также всё сильнее ощущал усиливающуюся с Марией душевную близость, происходившую не столько от сходства взглядов на политику и искусство, сколько от оказавшихся созвучными и сопричастными друг другу каких-то потайных внутренних струн.

Разгоняя великолепный автомобиль модного продюсера по залитому оранжевым светом ночному проспекту и наблюдая боковым зрением за осторожной улыбкой на Машином лице, Алексей поймал себя на мысли, что ему, вопреки сказанному самому себе вчера на бульваре, по большому счёту наплевать на то, что именуется телесной красотой. Однако Маша – она ведь и в самом деле хороша! А если вдобавок он ещё будет уверен, что вспыхнувшая страсть – взаимна, что она пришла надолго или, возможно, даже навсегда,– то почему бы ему в этом не признаться и не сообщить избраннице?

Да, всё верно. Он жив, способен любить и быть любимым. Это всё так, иначе Мария вряд ли бы согласилась на ночное катание с ним наедине. Но вот какими словами следует об этом сказать, как преодолеть эту вечно рискованную и оттого пугающую своей необратимостью точку перехода между “до” и “после”, между состоянием невозмутимой личной свободы и дуализмом любовного союза? Ибо союз этот – далеко не регистрационная запись в торжественный день, а признание совместности двух душ. Признание, в основе которого – океан переживаний, который рано или поздно нужно облечь в несколько обязательных слов. Именно слов, потому что ни взглядом, ни помышлением, ни поцелуем или объятием факт наступления этой совместности подтвердить невозможно. Необходимо именно словами произнести сакральную формулу, после которой союз либо наступит, либо нет. Обязательно сначала должно быть слово...

Но вот какое слово – это вопрос! Алексей, в своё время в изобилии читавший Бодлера, Моруа, Фицджеральда, Готье, Монтерлана и даже тайком Оливию Уэдсли, то ли забыл, то ли не желал принимать чужие формулировки. Тем более что большая их часть относилась к связям прагматичным или легкомысленным. Так что же именно произнести? Как прервать затянувшуюся паузу, когда в предвкушении чего-то недосказанного и важного лишь молчаливые улыбки их обоих проносятся над мокрым асфальтом?

— Маша,— поинтересовался Алексей, притормаживая.— А где сейчас самое красивое место в Москве?

— Самое красивое? Наверное, на Воробьёвых горах.

— Я так и подумал. Едем туда. Подскажи только, как лучше – наверное, через метромост?

— Конечно. А ты неплохо изучил теперешнюю Москву. Интересно, а как раньше туда из центра ездили?

— Через Крымский мост и по Большой Калужской. Потом – поворот на Воробьёвское шоссе. Незадолго до войны там выстроили закрытый институт. А до того времени место было почти диким, местами без асфальта. На противоположном берегу, за Новодевичьим, начинался огромный луг с деревенькой, огородами, коровниками и водокачкой. Прямо за Калужской заставой, в оврагах, были городские свалки со Свалочным шоссе и Живодёркой.

— Живодёркой? А что это такое?

— Район назывался Живодёрной слободой.

— Ужас какой! Что же за звери там жили?

— Да нет же, обычные бабы и мужики. Просто у них работа была такая – забивать и хоронить негодных старых лошадей. В прежней Москве было очень много лошадей, почти как сегодня – автомобилей.

Мария заметила, как Алексей вздохнул и как-то по особому посмотрел на приборную панель, потом – на свои руки, возлежащие на изящном и послушном рулевом колесе, обтянутом дорогой кожей и инкрустированном палисандром. В это время машина взлетала на Метромост, и от распахивающейся в обе стороны перспективы захватывало дыхание. Мария отчего-то подумала, что Алексей, должно быть, всё ещё продолжает сомневаться в реальности мира, который столь привычным и предсказуемым образом окружает их.

— Такое прекрасное место – и лежало на отшибе?— решила она поддержать разговор.

— Ну почему ж! В двадцатые на месте нынешнего Университета хотели возвести Международный Красный Стадион. Между прочим, крупнейший в мире. Затем, правда, выяснилось, что фундаменты сползают к реке, и эту затею бросили. Но после стройки на краю склона и внизу остались десятки буфетов и летних ресторанчиков. В них всегда было многолюдно, по Воробьёвке туда специально трамваи ходили. Потом пустили троллейбус – кажется, четвёртый номер, он бегал от Трёх вокзалов до Киевского. Кстати, почему-то только здесь постоянно продавали какое-то малопонятное, но очень дешёвое турецкое вино. Так что место числилось популярным.

— Ни за что не поверю! И ты, комсомолец, приезжал пить турецкое вино?

— Конечно, много раз. Но в основном у нас, школьников, денег на вино и буфеты не бывало, поэтому мы покупали кто мороженое, кто семечки, и забирались на чердак Мамоновой дачи. Оттуда теми же красотами любовались бесплатно...

— Здорово. Дача, чердак, золотое детство!..

— Ты вздыхаешь, Маш, словно хочешь туда вернутся... А вот я бы не стал.

После спуска с метромоста Алексей почти гениально угадал съезд и поворот на Университетский проспект, и через пару минут остановился у смотровой площадки. Он помог Маше выбраться из кабины, и они пошли в направлении к гранитному парапету. Очередной залп дождя, собиравшийся последние полчаса, так и не решался пролиться, уступая место влажной дымке, в туманной пелене которой размывались силуэты громоздящихся на противоположном берегу высотных зданий над множеством огней. Пространство площадки хранило следы недавнего столпотворения по случаю салюта: на мокром асфальте блестел разноцветный мусор, в отдалении шумела стайка молодёжи, а несколько подвыпивших бродяг, один из которых, не в силах стоять на ногах, возлежал на парапете, вели промеж себя незатухающую беседу.

Не сговариваясь перейдя немного в сторону с освещённого пространства, Алексей с Марией остановились в сени высокого клёна. С этого места открывался всё тот же великолепный панорамный вид на ночную столицу, до мельчайших деталей Марии знакомый. Ей было приятно наблюдать, с каким изумлением Алексей пожирает его своими глазами, произнося полушёпотом имена узнаваемых в новом облике мест – “...старые Хамовники”, “…это возле Трубецкой”, “...за Красным Лугом – небоскрёбы”, “...две высотки – одна точно на Смоленской”, и так далее.

— Нравится?

— Да, не то слово! Воистину вечный город.

— Вечный?

— Да, вечный. Третий Рим...

— И как на его фоне мимолётна наша жизнь! Я даже уже начала забывать про сегодняшний концерт. Между прочим, все почему-то бросились поздравлять меня, а о тебе забыли. А ведь это ты всё придумал! Именно ты! Даже не знаю, как тебя отблагодарить.

— Пустяки. Ты долго шла к этому успеху и заслужила его. Я очень хочу, чтобы он открыл для тебя новую жизнь.

— Спасибо. Но даже если каждый предстоящий день будут таким же, и жизнь моя сложится всем на зависть – то всё равно она останется лишь крошечным мгновением.

— Да, но это мгновение будет соткано из миллиардов секунд,— возразил Алексей.— Каждая из которых – в своём роде тоже вечность.

— Поэтому в каждую из них я буду стареть,— ответила Мария и посмотрела Алексею прямо в глаза.

Алексей принял этот её взгляд, наполненной неуловимой надеждой, и ответил решительно:

— Давай тогда будем стареть вместе. Я давно хотел тебе это предложить. Подумай, находишь ли ты возможным...

Их взгляды снова пересеклись и замерли. На какой-то миг Алексею показалось, что он прочитывает в глазах Марии недоумение и даже испуг. Он тотчас же подумал, что напрасно произнёс “давно хотел”: о каком “давно” может идти речь, если их знакомству – две недели, да и сам он, надо полагать, знакомый более чем странный!

— Я согласна,— не отрывая взгляда, коротко и спокойно ответила Мария.— Я согласна.

И неожиданно спросила:

— А ты меня любишь?

— Да. Я тебя люблю,— ответил Алексей без малейших колебаний, и тут же, чтобы освободиться от только что посетившей его тягостной мысли, взволнованно произнёс: “Я не знаю, как сложится моя жизнь, но я готов поклясться, что каждый, каждый свой день с тобой я буду стремиться делать таким же незабываемым. Ну а если я не справлюсь, или если со мной что-то случится или пойдёт не так,– ты свободна, ты полностью свободна принять любое решение!”

— Ты со всем справишься и с тобой ничего не случится! Всё будет хорошо – ты понял? Даже не думай о другом!

— Что ж! Если ты говоришь – не случится, то значит – в самом деле не случится!— ответил, улыбнувшись, Алексей, и вдыхая волнующий запах волос, поцеловал Марию сперва в лоб – и тотчас же, обхватив обеими руками за плечи, глубоко, остро и протяжённо, то и дело забываясь от чарующего головокружения, припал к её тёплым и взволнованным губам.

…Они долго не уходили с Воробьёвых гор, наслаждаясь далёкими звуками и огнями любимого города, изящной монументальностью университетской башни, подпирающей облака, запахами молодой мокрой листвы и уже кое-где начинающей зацветать сирени. И конечно же – до восторга и забвения упиваясь осознанием реальности счастья, счастья внезапного и безразмерного, счастья, о котором нельзя было помыслить ещё вчера.

Возможно, они бы продолжили гулять по Воробьёвым горам до рассвета, однако поднявшийся в половине второго ночи холодный сильный ветер напомнил о необходимости перебраться в место более укромное. Алексей завёл машину, включил обогрев и поинтересовался, куда им стоит отсюда переехать. Заявляться среди ночи в квартиру не хотелось, от дачи в Петрово-Дальнем у Маши не было ключей, поэтому Алексей предложил поискать гостиницу.

— Не надо в гостиницу,— ответила Мария.

— Почему? У нас же полно денег!

— Я не хочу, чтобы все эти ресепшионисты, портье и коридорные, проснувшись, заглядывали нам в глаза.

— Ну и пусть себе заглядывают! Нам-то какое до них дело?

— Я просто не выношу эти масляные взгляды! Даже со спины. Смесь подобострастия с панибратством и восприятием всех как ровни. Ведь для них мы будем только развратным существами.

— Но какая нам разница? Все знают, что гостиницы открыты по ночам в том числе и для таких, подобных нам...

— Сегодня не тот день и не тот случай! Я не хочу видеть никого, кроме одного лишь тебя. Кроме только тебя, тебя одного, понимаешь?

Между тем усталость от невероятного по насыщенности дня нарастала неодолимо. Алексей, обычно по-юношески пренебрегавший самочувствием и всегда хранивший уверенность в исключительности своего запаса сил, вдруг заметил, что его рука то и дело самопроизвольно вздрагивает, а веки начинают смыкаться. Ещё немного – и сон своей невидимой властью выключит сознание, и тогда ktoz to wie? [кто знает? (польск.)] – всякое может случиться на пустой ночной дороге с автомобилем, в котором шкала спидометра заканчивается на цифре 350. Поэтому было решено, пока ещё остаются силы, вырваться за город и заночевать в каком-нибудь безлюдном живописном месте, встретив рассвет и умывшись по утру росой. Именно так пожелала Маша, и Алексей не мог с ней не согласиться.

По старой памяти Алексей предложил уединиться на берегу какой-нибудь красивой излучины Москвы-реки между Барвихой и Ильинским. В тридцатые годы туда легко можно добраться с Воробьёвых гор по начинавшемуся здесь же Рублёвскому шоссе. Когда-то на зисовском таксомоторе эта дорога занимала более часа, теперь же, имея под капотом несколько сотен лошадей, он запросто мог туда домчать минут за двадцать пять.

Без особого труда разыскав начало старой Рублёвки, именуемое ныне улицей Пальме, Алексей поведал о своих планах Маше. Однако та отнеслась к затее ехать к Москве-реке без энтузиазма, сказав, что все берега от Серебряного Бора и до Звенигорода теперь плотно застроены элитными усадьбами со шлагбаумами и видеокамерами, из-за чего никакого смысла наведываться в тот район нет.

“Хорошо, поедем тогда на Истру”,— ответил Алексей, и тут же оказался вынужден резко затормозить, обнаружив впереди перекрытый старый мост через Сетунь. “Кончилась прежняя Рублёвка!” — подумал он в сердцах. Пришлось разворачиваться и искать выезд на ближайшую магистраль, оказавшуюся Минской улицей. Трасса была совершенно пустой, Алексей набрал умопомрачительную скорость, и более не ошибаясь с выбором пути, спустя каких-то десять минут уже влетал на Волоколамку. К этому времени Мария крепко спала, запрокинув голову и чему-то незримо улыбаясь.

Алексей напрочь не узнавал Волоколамского шоссе, бывшего когда-то пустынным и диким. Через короткое время он даже всерьёз стал опасаться, что из-за неузнаваемо изменившейся обстановки может потерять дорогу, и потому как спасения ждал ориентира – истринского моста. Когда же, наконец, за очередным населённым массивом мост был преодолён, Алексей облегчённо выдохнул и сразу же стал притормаживать в поисках съезда к реке. Заметив ближайший поворот, он свернул в него, потом каким-то образом оказался на грунтовой дороге, и не обращая внимание на тряску и тотчас же полетевшую на лобовое стекло глинистую грязь, стал объезжать спящий посёлок с редкими фонарями, расплывающимися в низинном тумане. Вскоре свет фар выхватил из темноты зелёную плоскость луга – Алексей повернул туда и направил машину к небольшой рощице, которая, по его расчётам, должна была находиться вблизи берега. Здесь он вышел, чтобы осмотреться, затем на всякий случай развернул автомобиль в направлении обратного выезда, после чего заглушил мотор. По ногам от накопившейся усталости снова пробежала дрожь, и его неумолимо поволокло в сон.

Однако выспаться толком не удалось. В половине седьмого Алексей очнулся от невыносимо громкого пения соловьёв. Приподняв голову с откинутого назад водительского кресла, он обнаружил, что Мария по-прежнему крепко спит. Стараясь её не потревожить, он медленно и осторожно приоткрыл дверь и выбрался на улицу.

От реки тянулись низкие слоистые полосы тумана, пахло влажной землёй, травами и листвой. Посёлочек, оставшийся позади, безмолвствовал. Лишь далёкий шум от проезжающих по шоссе машин изредка нарушал утреннюю тишину.

Развернувшись к реке, Алексей вздрогнул, пораженный видом огромного конуса, устремлённого в небо. Вглядевшись пристальнее, он различил за зелёными кронами деревьев силуэты стен и башен. Это был Ново-Иерусалимский монастырь, присутствие которого в этом месте Алексей напрочь упустил из вида.

Он тотчас же вспомнил, что в декабре 1941 года читал в “Красной Звезде”, что перед отступлением немецкие войска взорвали монастырь, и теперь вид восстановленного из руин исполинского собора и покрытых свежим золотом куполов вызывал удовлетворение и гордость. Однако несколько раз побывав в этих местах до войны, Алексей только сейчас обратил внимание на его необычный вид и нездешнюю архитектуру, заодно вспомнив, что носящую такое же нездешнее название железнодорожную станцию в революционные годы по какой-то причине то ли забыли, то ли не пожелали переименовать.

Затем он услышал острожные шаги, и спустя секунду тёплые руки крепко обняли его со спины:

— С добрым утром!

— С добрым утром, любимая!— ответил он, и развернувшись, с жаром приник к Машиным губам, осознавая, что это – их первый настоящий поцелуй.

Мария приняла этот поцелуй, и долго, очень долго, как показалось им обоим, они боялись пошевелиться и разомкнуть трепетное слиянье уст.

— Какая красота!— произнесла затем Мария, глядя в сторону собора, поднимающегося над туманом.— Это подарок от тебя?

— Да не совсем. Я просто искал красивое места на берегу.

— А нашёл русский Сион!

— Да, ты права. Этот Никон, престраннейший патриарх, мечтал построить здесь второй Иерусалим. Град юный... Настоящий Иерусалим он считал навсегда погибшим и желал воссоздать его точную копию – чтобы Христос снизошёл именно сюда судить мир и воскрешать мертвых...

— А ведь это удивительное желание! Как бы сказали сегодня – прямой диалог с Богом. Или – корректировка мироздания. А может – вмешательство в высший замысел? Ведь смело, да?

— Конечно. А ещё у кого-то я читал, что этим своим проектом Никон намеревался передвинуть в Россию ни много ни мало, а ось мировой истории! Но ведь и безумцем он не был, стало быть, и за этой мечтой таилось что-то реальное?

— Да, наши предки подобных грандиозных проектов не боялись...

— В истории сокрыта тьма интересного. Но ведь и мы с тобой ничего не боимся, разве не так?— с весёлостью в голосе ответил Алексей, после чего, решив завершить историческую тему, наклонил голову и вновь припал к Машиным губам.

Мария с ответной страстностью приняла поцелуй, однако затем не преминула пожурить с улыбкой:

— Какая беспечная ветреность! На историка не похоже!

— Ну отчего ж? Разве историки – не люди?— и с этими словами Алексей ровно и нежно обнял Марию.

— Разумеется, люди. Только некоторые из них, не в пример патриарху Никону, совершенно легкомысленные!— звонко рассмеялась она, наградив Алексея в ответ собственным поцелуем.— А вот могу ли я быть легкомысленной?

— Конечно! Я выполню любой твой каприз!

— Великолепно. Тогда я хочу... знаешь, что я хочу?

— Мне не дано предугадать, моя повелительница!

— Тогда я хочу – крепкого и свежего кофе для нас двоих. На белоснежной скатерти в просторном, пустом и гулком ресторанном зале. И чтобы молодой официант дерзнул посоперничать с тобой красотой, но потерпел бы сокрушительное поражение!

— Слушаюсь и повинуюсь! Но для этого, боюсь, нужно возвращаться в Москву. Позвольте тогда пригласить вас в экипаж, chère Madame [милостивая госпожа (фр.)]!

Всю дорогу в Москву наши герои в предвкушении великолепного завтрака болтали о всём и ни о чём, смеялись и несли совершеннейшую чушь, разобрать которую спустя минуту было невозможно. Уже в самом центре Алексей показал Марии здание на углу Неглинной и Театрального проезда и сообщил, что именно в нём он родился. “Отец до революции работал приказчиком у купцов Хлудовых и имел в их доме небольшую квартирку. Москва тогда была не в пример нынешней, всё под рукой – и школа, и театры!”

В ответ Мария попросила Алексея без специальной необходимости не вспоминать события умопомрачительной древности, предложив жить исключительно настоящим, и он безоговорочно с ней согласился.

Утренний кофе с пирожными удалось обрести в “Метрополе” – антураж вполне соответствовал высказанным пожеланиям, правда, вместо жгучего официанта им прислуживала молодая китаянка в красном переднике. Мария изобразила театральную грусть и заявила, что не станет возражает, если он в эту китаянку влюбится. В ответ Алексей сделал серьёзное лицо и провожая глазами удаляющуюся от их столика узкоглазую красавицу, вспомнил древний восточный миф о невидимой красной нити судьбы, которая при любых обстоятельствах всегда рано или поздно соединит тех, кому предначертано быть вместе. Мария восхищённо зааплодировала, Алексей с нежностью заглянул ей в глаза и на какой-то момент оказался смущённым глубиной и задумчивостью, которыми они отчего-то наполнились вдруг внезапно и беспредельно.

Разделавшись с первым завтраком, решили ехать ко второму – на этот раз домой.
* * *
Во время утренней трапезы Борис как бы между делом сообщил, что с утра до Маши пытались дозвониться с поздравлениями человек десять или пятнадцать, а также что было получено приглашение “потусить” на даче у олигарха Гановского на Николиной Горе. Приглашены все, но особенно хозяин будет рад присутствию Марии, триумфальное выступление которой он смотрел вчера по телевизионной трансляции.

— Тоже мне, нашёл олигарха!— усмехнулась виновница переполоха.— Когда это Гановский успел заделаться олигархом?

— Ну, положим, не настоящим олигархом, а пока что “олигархом-лайт”,— примирительно уточнил Борис.— Однако дачка у него не чета другим: участок за два гектара, лес и выход к реке.

— А мы вот с Алексеем сегодня тоже были у реки,— ответила Мария, отставив в сторону кофейную чашку,— и замечательно провели там время безо всяких олигархов!

— То есть ты не поедешь?

— Если Алексей не возражает, то давайте съездим. Всё-таки – смена обстановки!

Выезжать надо было в пять. Изрядно запылённый и испачканный истринской глиной двухместный родстер Штурмана остался дожидаться хозяина во дворе, ехать решили на скромном “Пежо” Бориса. Поскольку погода к середине дня стала налаживаться, Борис воспользовался возможностью свернуть крышу, и наши герои отправились в путь в открытой кабине кабриолета. Задумчивый с утра Петрович отметил про себя, что благодаря такому изящному решению статусность их транспортного средства определённо возросла – немаловажная деталь при посещении сильных сего мира.

Пока Борис, объезжая рублёвские шлагбаумы и “кирпичи”, пробирался к даче Гановского по хитросплетению узких улочек модного посёлка, в котором из-за мраморных заборов то и дело выстреливали фасады и башни роскошных особняков и вилл, им неожиданно пришлось принять на борт ещё одного пассажира – молоденькую девушку по имени Олеся со скрипичным футляром за спиной, которую пригласили на то же мероприятие. Она рассказала, что до Борков добралась на маршрутке, а потом заблудилась.

Сам хозяин усадьбы, сделавшийся совсем недавно обладателем умопомрачительного состояния, одетый в незамысловатый песочного цвета пиджак и демократичные джинсы, встречал гостей на идеально подстриженной зелёной лужайке с бокалом шампанского в руке. Подарив Марии приветственный комплимент и поздоровавшись с Петровичем и Алексеем, Гановский отдал бокал лакею и заключил Бориса в крепкие дружеские объятия.

Борис хорошо знал Гановского ещё со времён Кипра, и теперь с удивлением отметил, принимая поцелуй в шею, что Гановский абсолютно трезв. “Видимо, держит шампанское для вида, бережёт здоровье. Намерен, значит, жить долго. Молодец, noblesse oblige! [положение обязывает (фр.)]”

Из импровизированных комментариев Гановского, которыми он продолжал встречать подъезжающих гостей, можно было заключить, что сегодняшнее мероприятие – что-то вроде открытия сезона, которое олигарх намерен взять за правило устраивать каждый год на берегах Москвы-реки. При этом отмечать “точку зенита” всем его друзьям предлагается в конце июля в Каннах, а на закрытие сезона он приглашает в Монако.

— Дела в гору пошли?— дежурно поинтересовался Борис у широкоплечего американца лет пятидесяти, работающего у Гановского юристом.

— Да, ми предпринял эффективный шаги,— с небольшим акцентом не без гордости ответил экспат.— Имеем подряд нефтепровод, олимпик Сочи и один важный траст. В управлении целых пять долгоиграющий пакет Роснефть и Газпром!

— Молодец, поздравляю. Очень рад, что твой босс в Москве хотя бы начал бывать. А то всё вечно за границей, толком не пообщаешься!

— Москва,— ответил американец не без гордости прежде всего за себя,— скоро будет второй Гонконг! А десять лет через – второй Нью-Йорк, запоминать!

— Запомню,— дружелюбно согласился с американцем Борис, и заприметив кое-кого из прежних знакомых, поспешил к столику под сосной, куда только что доставили поднос с коктейлями.

Алексей остался с Марией и был вынужден принять на себя всю столь привычную для спутников знаменитостей тягостность постоянного внимания, приветствий, предложений что-то обсудить и предпринять, восторженных комментариев и непременных просьб сфотографироваться. Но он рассудил, что не должен противиться данной роли, поскольку она будет способствовать успехам Марии и отчасти поможет его собственной интеграции в общество. Несмотря на неоднозначность своего отношения к этому светскому собранию и к его участникам, Алексей не сомневался, что интеграцию лучше начинать “с верхов”, нежели долгие годы корпеть где-нибудь на подвальных этажах.

Приятной неожиданностью для Алексея стало то, что некоторые из гостей также запомнили и его собственное появление на сцене в первом номере, так что теперь не скупились на комплименты и лестные оценки.

В какой-то момент Мария, почувствовав себя утомлённой от избыточного внимания, в присутствии хозяина вечеринки предложила “заняться делом” и “что-нибудь сымпровизировать”. Предложение прошло на ура, Гановский отдал распоряжение – и вскоре Марию с Алексеем пригласили на огромную открытую террасу, где стоял белоснежный концертный рояль. Прислуга моментально соорудила по краю террасы линию из коктейльных столиков, куда доставили вино и закуски для желающих приобщиться к прекрасному.

Алексей, допуская возможность непредвиденного концерта, ещё днём распечатал из интернета фортепианные транскрипции различных популярных мелодий. При этом особое внимание он старался уделять музыке, появившейся после войны, которую в силу понятных причин он прежде не знал, однако демонстрировать это незнание считал для себя недопустимым.

По распоряжению Гановского из “Пежо”, припаркованного у входа в усадьбу, тотчас же принесли пухлую папку с нотами, и они с Марией занялись подбором номеров для своей небольшой программы. К ним присоединилась и скрипачка Олеся. Скромная и при первом знакомстве даже излишне простая, она, как весьма скоро выяснилось, виртуозно владеет инструментом и может аккомпанировать с голоса.

Решив не искушать судьбу, Алексей в качестве разминки принялся наигрывать вариации из джазовых сюит Шостаковича, некоторые из которых он разучивал – страшно помыслить!– ещё в конце тридцатых. Олеся, когда находила возможным, присоединялась к его игре, и всякий раз ей это удавалось более чем удачно. Для пробы сил в современных вещах Алексей взял несколько транскрипций Леграна, Кола Портера и Пола Маккартни, чем сразу же сорвал аплодисменты. Однако на поступившую просьбу сыграть что-то “посвежее” – задумчиво ответил, что его пристрастия остановились на лучшей и наиболее богатой, по его мнению, области музыки, оформившейся в начале XX века “на основе уникальных для Европы интонаций невыхолощенного русского симфонизма, французского импрессионизма и американской импровизации.”

Во время небольшого перерыва, когда разгоряченному игрой Алексею принесли фужер с коктейлем, Мария сообщила шёпотом: “Публика плохо разбирается в музыке. Боюсь, тебя начнут воспринимать как тапёра. Попробуй показать им что-нибудь особенное!”

“Но что именно их способно удивить?” — спросил Алексей.

“Может быть, ещё одно старое польское танго?— подсказала Маша.— Это ведь в самом деле удивительная музыка, и я теперь понимаю, почему ты к ней столь неравнодушен”.

Алексей согласился, позвал к себе Олесю – и о чём-то быстро с ней переговорив, громко постучал десертной ложкой по краю бокала, привлекая внимание:

— Дорогие друзья, я исполню для вас одну замечательную песню. Это довоенное польское танго Pamietam twoje oczy [помню твои глаза (польск.)],— объявил Алексей негромким голосом в наступившей вокруг тишине.— Сегодня эту вещь не часто можно услышать, если можно услышать вообще. Тем более, я приготовил для вас маленькую премьеру – я спою это танго на русском языке.

Вновь раздались аплодисменты, которые были прерваны мощными аккордами вступления, неожиданно для всех зазвучавшими с трагической глубиной. Альтовый звук скрипки мгновенно заполнил пространство террасы и вырвался в сад, притягивая внимание собравшихся и заставляя прекратить разговоры. В наступившей тишине сильно, объёмно и богато зазвучал баритон Алексея:


За гранью прежних дней и встреч

Твоих я ласк не помню:

Не помню уст горячих, ни жарких слов признаний...

Лишь помню блеск твоих очей – пьянящих, страстью полных,

Открытых и огромных,

Как бездна и любовь.


Прошло уж много лет,

Но первой встречи след

Остался в сердце, как рана,

Хоть женщин немало

Мимо прошло.

Не знаю я ни одной,

Чтобы сравнились с тобой,

И чтоб огонь их любви

Горел, как очи твои!...
Кто-то из гостей решив, что всё уже пропето, начал было аплодировать, однако Алексей, неожиданно выстрелив поверх голов суровым и бесстрастным взором, резким ударом в клавиши взял сфорцандо, и тотчас же, поддержанный объёмным и густым легато олесиной скрипки, продолжил – на этот раз на полтона сумеречнее и грустней:
И вот проходит жизнь, как сон,

Тебя уже не встретить,

Не вспомнить уст горячих, ни светлых слов весенних…

Лишь помнить буду блеск очей – роскошных, счастьем полных,

Распахнутых, бездонных,

В снегах моей души.


“Вот теперь всё”,— сказал он негромко, чтобы могла слышать только Олеся, и на несколько мгновений задержав свой взгляд на замолчавших клавишах, резко поднялся из-за рояля.

— Браво, Алексей!— Гановский не скрывал восхищения.— Сам не могу понять, чем эти старые песни так берут! Магия, да и только!

— Скрывать такой талант! Как же вам не стыдно!— к Алексею поспешила с комплиментом молодая спутница известного питерского банкира.— Послушайте-ка, если в вашем концертном графике будет окно, обязательно приезжайте к нам. Муж в июне устраивает закрытый фестиваль. Выборгский замок, белые ночи... Обязательно приезжайте!

— У нас лучшая в Москве закрытая школа,— вторила ей другая дама,– мы вас тоже ждём. Приезжайте к нам на выпускной!

И с этими словами она сунула ему в ладонь визитную карточку.

Затем подошла ещё одна дама с внешностью и манерами школьной учительницы, предложив Алексею познакомиться со своим спутником – известным спортсменом Ласточкиным, который выглядел лет на десять её моложе. По тому, как одетый в дорогой шёлковый пиджак олимпиец постоянно кивал и повторял по делу и без дела “Круто!” и “Замечательно!”, Алексей заключил, что он давно и безнадёжно пребывает под каблуком, и его единственная задача – не более чем открывать своим именем нужные двери.

Между тем некоторые из рассуждений манерной дамы показались Алексею интересными. Так, она вполне убедительно, постоянно стараясь приправлять клокочущую эмоциональность рациональными доводами, рассуждала о социальной миссии и особой профессии таких, как она, “светских людей”:

— Все почему-то убеждены, что мы – пустые прожигатели жизни, а ведь это совсем не так! Да, нам не нужно париться у станка или в офисе, мы можем позволить себе ложиться в пять утра и спать до обеда, отключив при этом мобильный телефон, а затем можем весь день провести в массажном салоне или проболтать с подружкой в клубе за чашкой кофе. Но зато именно благодаря нам общество получает ориентиры! Женщины из нижних слоёв,— перед словом “нижних” спутница олимпийца на миг задержала дыхание и произнесла его с особенным ударением,— в разговорах продолжая ненавидеть нас, начинают к нам тянуться. А их мужчины, видя это, тоже постепенно облагораживаются. Кстати, именно благодаря нам после кошмарных девяностых в России произошла революция!

— Какая, позвольте, революция?— поинтересовался стоявший неподалёку господин средних лет в круглых очках с бородкой “анкор”, которая делала его чрезвычайно похожим на меньшевика Дана.

— Революция гламура!— с ходу выпалила дама с прямолинейностью педагога.

— Поясните, что вы имеете в виду?

— Я имею в виду очень простую вещь – когда бандиты, правившие балом в девяностые, увидели новый великолепный стиль жизни, принципиально отличный от их жестоких самцовых принципов,– то под его влиянием они быстро изменились.

— То есть, по-вашему, предпочли гламурные “тусэ” своим стрелкам и разборкам?

— А вы, пожалуйста, не язвите!— неожиданно решил поддержать даму её молчаливый спутник.— Вот скажите, например, где теперь все эти бандиты?

— Я думаю, что они друг друга перестреляли,— ответил, не скрывая улыбки, человек, похожий на меньшевика.

— Всех перестрелять невозможно,— торжественно возразила дама, не уловившая, видимо, юмора.— Под воздействием принципов гламура, как бы мы к нему ни относились, Россия сделалась другой! Люди, обладавшие деньгами и силой, начали быстро меняться, начали расти в соответствующем аспекте, и сегодня, уверяю вас, мы пожинаем плоды этого замечательного процесса!

Борис, оказавшийся поблизости, не смог удержать себя от того, чтобы не шепнуть Алексею на ухо о наблюдаемом им факте чрезвычайно высокой концентрации “гламуризированной бандократии” на вечеринке Гановского. Услышав это замечание, Алексей, не сдержавшись, прыснул отчаянным смехом. И если бы Борис чуть загодя не догадался потянуть Алексея за пиджак, заставив развернуться, то его друг вполне мог оказаться в положении сомнительном и неловком.

Вскоре пронёсся слух, что поднесли горячие закуски, и все присутствующие непроизвольно стали перемещаться к фуршетным столам, расставленным под огромным парусиновым тентом. Вместе с горячим прибыли и очередные подносы, полные шампанского, вин и запотевших стопочек водки. Используя прибытие алкоголя как предлог, Алексей, опрокинув стопку и прихватив с собою ещё две, поспешил на розыски своего боевого друга. Ведь Петровичу, который, как выяснилось, не был толком никому представлен, явно не хватало общения, и практически всё время вечеринки он коротал в небольшой беседке для курения, попыхивая загодя припасённой трубкой и периодически вступая в случайные conversations brèves [короткие разговоры (фр.)] с заглядывающими в ту беседку любителями табака.

Петрович с благодарностью принял доставленную ему ледяную стопку и проследовал к столу, где наши герои в полном составе получили возможность немного отдохнуть от во многом неестественных и бессмысленных разговоров. К их кругу присоединилась и скрипачка Олеся, заслужившая от Бориса похвалу за блестящую игру. Олеся отказалась от вина, сообщив, что ещё ни разу в жизни не употребляла алкоголя, и поэтому Борису пришлось разыскать персонально для неё кувшинчик с ананасовым соком.

Олеся поведала, что она – студентка четвёртого курса музыкального училища, однако учёбу, возможно, скоро придётся прекратить, поскольку тяжело заболела мать и завершение образования сделалось роскошью. Поэтому ей приходится подрабатывать подобного рода частными концертами, а когда приглашений нет – играть вечерами в новом подземном переходе на станции метро Маяковская.

Совершенно неожиданно перед ними возникла молодая строгая мадемуазель в бордовом жакете поверх тёмно-фиолетового муарового платья.

— Это вы – скрипачка?— без представления спросила она Олесю, вперившись ледяным взглядом.

— Да, я. А вы кто будете?

— Я – персональный менеджер господина Гановского. Вы должны сейчас же покинуть мероприятие.

— Но вы же... вы же пригласили меня для выступления!... Агент переслал мне приглашение от вас...

— Я сожалею, но приглашение аннулировано. Агент должен был вам об этом сообщить, но он почему-то этого не сделал, и поэтому мы с ним больше не станем взаимодействовать. Кстати, как вы попали на территорию?

— Я заблудилась, и меня подвезли ваши гости,— Олеся растерянно кивнула в сторону Бориса.

— Всё понятно. Охрана иначе бы вас и не пропустила. Собирайтесь, наш водитель довезёт вас до ближайшего метро.

— Послушайте!— вступился за Олесю Борис, сразу же догадавшийся, что смена репертуара и аннулирование приглашения скрипачки произошло исключительно из-за его согласия прибыть на вечеринку с прославившейся сестрой.— Я сейчас же переговорю с самим Гановским, это недоразумение, Олеся должна остаться! Она великолепно играет!

Очень сожалею,— ответила Борису мадемуазель, вышколено наклонив голову и растекаясь улыбкой, словно перед старшим по званию,— но у нас строгие правила. Эта девушка не должна и не будет здесь находиться, она сейчас же поедет в Москву.

— Но тогда мы тоже уедем!— не выдержал Алексей.

— Ни в коем случае,— прозвучал спокойный ответ.— Ведь вы – персональные гости господина Гановского!

И тотчас же Алексей ощутил на себе силу парализующей улыбки муаровой мадумуазель.

Борис что-то пробормотал под нос и решил попробовать разрядить ситуацию.

— Ладно, Алексей, мы останемся,— сказал он примирительно.— А вот вы, господа менеджеры, должны ответственнее относиться к своей работе!

— Спасибо, мы учтём ваше замечание,— невозмутимо ответила муаровая мадемуазель, переводя свою парализующую улыбку с Алексея на Бориса.

— Но мне обещали заплатить...— робко попыталась напомнить о себе Олеся.

— А у вас, девушка, есть на руках подписанный контракт?

— Нет.

— Значит успокойтесь, вы ничего не получите. Разбирайтесь с агентом сами, а сейчас освободите территорию от своего присутствия!



Подошёл вышколенный водитель в какой-то особенно белоснежной на фоне темнеющего неба сорочке, при галстуке и в застёгнутом на все пуговицы костюме. Мадемуазель кивком головы представила его и отошла на несколько шагов в сторону – всем своим видом демонстрируя, что считает проблему разрешённой, однако продолжает сохранять контроль.

Олеся, грустно вздохнув и растерянно попрощавшись, взяла чехол с инструментом и пошла за водителем.

— Стой!— догнала её Мария,— Подожди!

С этими словами она открыла свою сумочку и извлекла из неё толстый перетянутый скотчем конверт, переданный ей вчера Устюговым.

— Подожди же!— с этими словами она разорвала конверт, и запустив пальцы в тугую плоть купюр достоинством по пятьсот евро, извлекла оттуда половину.— Возьми вот это.

— Что вы, что вы! Не надо!— запротестовала Олеся, растерявшись и внезапно подавленно замолчав. Несложно было догадаться, что за всю свою жизнь она едва ли держала в руках более пары бумажек подобного достоинства.

— Милая, даже не спорь. Всё это – твоё,— с этими словами Мария помогла Олесе убрать деньги и сама подвела её к водителю.— Ступай!

И тотчас же развернувшись, крикнула в адрес строгой мадемуазель:

— Потрудитесь, чтобы шофёр доставил её домой и сопроводил до самой двери квартиры!

— Конечно, не сомневайтесь!— с услужливой готовностью немедленно ответила та, и сразу же громко ретранслировала водителю властным голосом: “Поднимешься с ней до самой квартиры!”

Мария не стала дожидаться очередной порции неповторимой улыбки, и ничего не сказав, возвратилась к обществу.

В одну из неколебимых традиций олигарха Гановского входило организовывать всевозможные вечеринки, рауты и ассамблеи не только без общего стола, но даже без гарантированных для каждого из гостей стула или кресла. При обильных разнообразных закусках и аперитивах подобный порядок не только позволял публике активнее общаться, заводить знакомства и устраивать между собой дела, но и создавал неповторимую атмосферу праздничных возбуждения и восторга. Дополнительным плюсом почти постоянного пребывания на ногах лично для себя Борис отмечал возможность употребления несколько большего количества алкоголя, который, что бы ни говорили врачи и прочие недоброжелатели, был, есть и будет оставаться необходимым условием приятной беседы и бодрящего предощущения новых встреч, открытий и мыслей.

Перейдя с шампанского на портвейн и имея в более отдалённых планах сконцентрироваться на чём-то более крепком и “шотландском” вроде Macallan или Longmorn, Борис в высшей степени праздно перемещался между группами гостей, изредка подключаясь к какой-нибудь беседе, но чаще – просто выискивая знакомые лица и перебрасываясь двумя-тремя дежурными фразами для поддержания если не знакомства, то по крайней мере визуальной памяти.

Куртуазного вида девица с бриллиантовым колье интересовалась у изящного молодого человека:

— Я так хотела увидеть здесь сегодня Сёму Огородникова – а его, похоже, нет.

— По моим сведениям, он на даче.

— Какая прелесть! Такая погода, весна...

— Не радуйся, он на даче показаний!

Два предпринимателя оживлённо обсуждали чей-то бизнес:

— Так ты не знаешь? Кипятильникова просто подарила часть акций своему управляющему, управляющий навёл на заводе порядок, всех разогнал, привёз пятьсот узбеков – и теперь Наташка каждый месяц получает, совершенно не парясь, по семьдесят миллионов!

— Неплохо, конечно, но она при этом всё равно остаётся в теме. Не забывай, в какой стране мы живём... Если на заводе что случится, то её найдут, и могут быть проблемы. В наши дни доказать, что директор контролируется собственником – раз плюнуть.

— Ну мало ли что можно предположить? А вдруг и на нас кирпич упадёт?

— Кирпич, может, и не упадёт, а вот Андрюшка Рубин поступил куда грамотнее – он свой заводик вообще закрыл, оборудование порезал на лом, а землю загнал девелоперу. Сердито, но на оставшуюся жизнь ему от пуза хватит.

— А его племянница Кристина по-прежнему делает успехи в теннисе?

— Нет, она зачехлила ракетку.

— Тоже собирается валить из “Рашки”?

— Да она уже давно свалила! Второй год блаженствует на Гоа. На кой чёрт ей теннис сдался?

Молодые женщины в плетёных креслах о чём-то оживлённо шептались и хохотали, пока их друзья и мужья, вооружившись бокалами с красным вином, сходились на деловых вопросах:

— Сенатор Лудаков подался в сельское хозяйство, ты в курсе?

— Ну и что? Это же сейчас модно.

— Модно – не модно, а Минсельхоз уже подписал ему на этот год субсидий на пять миллиардов.

— Дурак он! Засветится с таким баблом, и все его тотчас же сдадут!

— Да, но пять миллиардов просто вот так срубить – не шутка!

— Глупости. Если хочешь, я познакомлю тебя с одним малым – так вот, он добился буквально двух нужных слов в текстовке какого-то распоряжения – и теперь имеет с нефтепровода в год миллиардов под сто.

— Ха, и ты считаешь, что эти деньги все – его?

— Почти все. Во-первых, мало кто знает, сколько на самом деле он зарабатывает. А во вторых – откаты с такой суммы, сам понимаешь, не так-то легко доставить по назначению. Скорее всего, в натуре он заносит мизер, так сказать, на карманные расходы парочку, как принято, “коробок из-под ксерокса”, а остальные бабки остаются у него лежать как бы в трасте. Только вот я думаю, что лет эдак через пять не будет ни траста, ни этого малого – я имею в виду под прежней фамилией... Возникнет где-нибудь на другом конце света счастливый и богатый человек с чистым и безукоризненным прошлым!

— Не многовато ли будет ему бабла на оставшуюся жизнь?

— Для нас – много, для него – в самый раз. Он как раз один из тех, кто планирует прожить лет двести, и в финансирование этой беды вложился более чем конкретно... Давай-ка лучше выпьем!

— Ты прав. Пьём за здоровье немедленно!

Чуть поодаль Бориса окликнул знакомый депутат Государственной Думы с вопросом “на засыпку”:

— Ты в курсе, что Могилевский стал баронетом?

— Понятия не имею. Лет десять с ним не общался, он ведь давно из Лондона носу не кажет. А за какие, интересно, заслуги?

— Женился на вдове баронета.

— Я рад за него.

— Тут самый прикол в том, Боря, что ты лично познакомил меня с этой баронетессой Эмилией в баре в Никосии, а она потом всех уверяла, что никак не может тебя влюбить. Каково, а?

— Не грусти, она ведь страшная и бестолковая. Как раз вариант для всеядного сэра Льва!— ответил, поморщившись, Борис и похлопал депутата по плечу.

Под узорными сводами небольшой беседки два молодых человека и девушка оживлённо обсуждали таланты какого-то неповторимого голландского сэнсэя:

— Так вот, этот Хенк, если он согласится работать, гарантированно выведет любой твой талант на самый высокий рынок. До уровня Phillips de Pury и даже Cristie’s.

— Неужто любой?

— Именно, что любой! Больше, конечно, к нему обращаются по части современной живописи, однако он может взяться за что угодно – от стихов до танцев.

— Невероятно!

— Почему ж невероятно? Ведь лучше всего продаётся не то, что создаётся годами работы и геморроем, а то, что правильно раскручено.

— Так он что же – просто за раскрутку берёт?

— Нет, у него потрясающий нюх на то, что именно можно раскрутить.

— Тогда этот Хенк просто гений. А сколько стоит к нему обратиться?

— Цена начинается от двухсот тыщ евро за персонализированную творческую концепцию. Очередь на год. Но зато – потом не пожалеешь!

Пройдя ещё метров пятнадцать, Алексей снова столкнулся с олимпийцем Ласточкиным, осмелившемся обсуждать в отсутствии супруги хозяйственные и финансовые вопросы.

— ...Не знаешь, как Гановскому удалось такую усадьбищу отхватить? Откуда земли столько?— интересовался известный спортсмен у не менее известного спортивного промоутера.

— Тут раньше был какой-то санаторий.

— Тогда понятно... Хорошо ему, в этом месте не велось боевых действий.

— Да, на Николиной не воевали. А с чего это ты вдруг про войну вспомнил?

— Да с того, что моя Лариса прикупила за Звенигородом три гектара. Короче, пионерский лагерь забрала по банкротству. И вот только она всех оттуда разогнала и начала строить конюшню – на нас инспекция с мусорами наезжает.

— С какой стати?

— А с такой, что в сорок первом там действовали какие-то партизаны, и теперь эта земля – объект, так сказать, наследия.

— Ну да, это только нам, дуракам, в школе талдычили, что партизаны – хорошие. А на самом деле, как теперь выясняется, этих партизан специально готовили в диверсионных отрядах НКВД, чтобы они убивали мирных жителей и громили дома! Для усиления, так сказать, ненависти, и чтоб врагам имущество не досталось,— высказался промоутер с гордостью человека, недавно что-то на эту тему прочитавшего или услышавшего.

— Ты думаешь, я этого не знаю? Одна Зоя Космодемьянская чего стоит! Поджигала частную собственность, за этим делом попалась, а потом из неё героиню сотворили! А я теперь из-за всего этого геройства знаешь, на какие бабки попадаю?

Оказалось, что молчаливый Ласточкин, достигая состояния возбуждения, может изъясняться вполне связно и эмоционально.

— Ты хочешь сказать, что Зоя Космодемьянская и до тебя из могилы дотянулась?— съязвил промоутер.

— Да я бы её...

Борис, не без неприязни подслушавший этот разговор, хотел было осадить спортсмена-землевладельца, однако в тот момент кто-то резко и немного бесцеремонно одёрнул его со спины. Обернувшись, он не сразу различил в уже достаточно плотных сумерках своего давнишнего приятеля, которому он когда-то, по старой жизни, помогал в поиске иностранного банка для экстренного перекредитования.

Приятеля звали Виталиком. Несмотря на показной прикид молодого бесшабашного гуляки в потёртых джинсах и старой футболке, Виталик, имея фигуру по-спортивному крепкую и жилистую, на этот раз выглядел растерянным, постаревшим и отчасти потухшим. Первым делом он счёл нужным поведать Борису, что задержался по причине того, что имел стычку с “чеченскими коллекторами”, пытавшимися отобрать у него швейцарские часы на выходе из клуба в гостинице “Украина”. Чеченцы, судя по словам Виталика и отбитым часам, небрежно болтающимся на запястье, были посрамлены, однако печальным обстоятельством являлось то, что действовали они по наводке вполне официальных судебных приставов. Последние давно положили глаз на остатки когда-то обширного состояния Виталика, ныне разбросанного и перепрятанного по многочисленным офшорам, акциям и открытым на чужие имена депозитам, в результате чего он никак не может консолидировать активы, чтобы отыграться.

Борис, немного знакомый с бедами Виталика и его практически безнадёжными долгами на несколько миллиардов рублей, выразил сочувствие, но и тут же подумал: “Зато вот пример нового дворянства! Человек не просто сидит без капитала, но имеет капитал резко минусовый, то есть его положение во много раз хуже, чем у последнего бомжа. Тем не менее он носит дорогие часы, ездит на представительских машинах и, главное, сохраняет право входа на подобного рода тусовки. Хотя, быть может, последнее даже к лучшему – вдруг найдёт себе здесь партнёра или очередного покровителя?..”

Но с новыми партнёрами, судя по всему, у Виталика дела не ладились, поскольку он явно начал пытаться, не зная всей правды, искать покровительства у Бориса. Он поведал, как “занавесившись” через третьих лиц, сумел в конце зимы приобрести в Тверской области заброшенный колхоз, и теперь намерен открыть там охотничье хозяйство с “элитной базой отдыха”. Гостевые домики, баня, конюшня, стрелковые вышки и кормушки для кабанов – всё уже оплачено и готово, дело остаётся за малым – “раскрутить” объект. Для этого, по мнению Виталика, достаточно уговорить приехать туда погостить члена Правительства или какую-нибудь творческую знаменитость.

Борис пообещал помочь, чем сумеет, и попросил для начала прислать ему рекламные материалы по охотничьей базе. Виталик повеселел, приободрился и принялся рассказывать какой-то длинный и занудный анекдот, заставивший Бориса искать предлог куда-нибудь уйти. Подходящий повод представился достаточно скоро: к Борису подошёл Петрович с просьбой от Марии срочно помочь в подготовке очередного выступления.

Борис быстро перепоручил Виталика в ведение Петровича и направился к сестре.

Однако там выяснилось, что причин для спешки нет – рядом с террасой, чуть поодаль от ярких световых овалов, отбрасываемых на землю многочисленными светильниками, Мария и Алексей оживлённо беседовали с миниатюрной пожилой женщиной в бретонской шляпке, оказавшейся матерью Гановского. Именно она вчерашним вечером обратила внимание своего сына на выступление Марии и с изумлением услышала в ответ, что молодая певица – сестра его старого приятеля.

— ...Поймите меня правильно, моя милая,— услыхал Борис немного возбуждённую речь пожилой дамы, ведавшей себе цену,— я кое-что понимаю в этой жизни и желаю вам только добра. У вас прекрасный голос, но оставляя его таким, каким он есть, вы не сделаете карьеру. Колоратурные изыски сегодня никому не нужны и не интересны. Вы же не согласитесь всю жизнь петь одну лишь “Царицу ночи”! Подумайте, что Милица Корьюс, которую, вы вчера перепели, после того фильма так и не смогла сотворить себе карьеру настоящей вокалистки! Переходите в более низкий регистр, пробуйте себя в малой октаве! И меняйте амплуа, деточка, срочно меняйте! Можно и небольшую операцию по корректировке голосового аппарата сделать – подумайте хорошенько. Если что, у меня есть один замечательный хирург, я для вас всё организую...

— Извините, что вмешиваюсь в ваш разговор,— немного бесцеремонно объявил о своём прибытии Борис,— но я бы поостерёгся быть столь категоричным. Маша свободно чувствует себя в широком диапазоне и может браться даже за драматические партии. Она легко переходит в кантилене с грудного резонирования на головное... Плюс – мягкость дыхания. Плюс – много ещё чего... У Маши действительно уникальный голос, и ей бы... ей бы не по разным сомнительным лавочкам нашим шастать, чтобы потом резать связки, а позаниматься у лучших мировых вокалистов!

— Конечно, конечно, вы абсолютно правы! Талант нужно развивать, пусть она развивает, но вот использовать она его сможет только в узком домашнем кругу, уж вы мне поверьте! Ибо миром искусства сами знаете, что правит.

— Знаю, деньги.

— Не только деньги, мой милый. Прежде чем приходят деньги, формируются стандарты и стереотипы. Во времена Моцарта и Доницетти были один стандарты, теперь – другие. Сегодняшнему рынку колоратуры и стаккаты не нужны. А знаете, почему? Потому что публика хорошо потребляет лишь то, что она сама способна в каком-то приближении воспроизводить. Никто и никогда не согласится платить за то, что ни при каких обстоятельствах недоступно в домашнем музицировании или под караоке! Никто и никогда!

— Но мне наплевать на деньги,— немного раздражённо и с грустью в голосе ответила Мария.

— Не смешите меня, голубушка! Даже если вам наплевать, то вот ему,— и она кивнула в направлении Алексея, сидевшего в кресле неподалёку,— ему, вашему спутнику, это вовсе не всё равно!

— Отвечу честно, мне тоже всё равно!— отозвался Алексей, не вставая.— Я разобьюсь в щепу, но найду, как обеспечить Машу всем необходимым. А она пусть развивает те свои способности, которые получила от природы. Так что обойдёмся без операции.

— Абсолютно согласен,— резюмировал Борис.

Однако тут Мария неожиданно лукаво улыбнулась старушке и заявила, что телефон хирурга она записать готова и что над операцией – подумает.

— Умница, я же говорила! Умница!— всплеснула та руками.

— При одном условии,— спокойно ответила Мария, и подойдя к плетёному креслу, в котором сидел Алексей, возложила свои руки ему на плечи.— При условии, что об этом попросит меня он.

И наклонившись, поцеловала Алексея в волосы.

Наступившую на миг тишину пришлось прерывать виновнику поцелуя:

— Ну вот об этом я точно не попрошу! Кстати – мы забыли, что обещали что-то исполнить. Публика, похоже, уже заждалась.

— Этой публике,— заговорила старушка Гановская ровным и спокойным голосом, бросив в сторону толпы гостей надменный взгляд,— им ближе не академический вокал выслушивать, а под “Мурку” плясать. Хотя когда-то эта самая “Мурка” была прекрасная и чистая мелодия… Я – старый человек, мне нечего скрывать, и мой сын это тоже знает: половина из тех, что там толпятся,– абсолютно неграмотные и невежественные люди. Вторая половина – негодяи, которые шли к вершинам по чужим судьбам и трупам. Баловни судьбы и преступники, ничего более... Однако вы правы, мы им обещали меленький концерт. В конце концов, их расположение нужно всем нам для нашей работы... Я слышала, вы что-то что из Вагнера сейчас споёте?

— Из Вагнера?— искренне удивилась Мария.— Из Вагнера я знаю крошечную партию Фреи из “Золота Рейна”, и это всё, пожалуй. Пробовала, правда, как-то ещё Эльзу, Einsam in truben [Einsam in truben Tagen hab ich zu Gott gefleht (“Богу я раз молилась, плача одна в тиши...” /нем./) – начало арии Эльзы из оперы Р.Вагнера “Лоэнгрин”]. Но я не люблю Вагнера.

— Отчего ж?

— Я понимаю, что я неправа, но для меня он – мизантроп и воспеватель смерти. Не выношу его, и всё. А почему вы спросили о Вагнере?

— Потому, милая, что в ближайший год Вагнер будет в моде. У вашего воспевателя смерти грядёт юбилей, и публика готова платить за него любые деньги. Понимаете?

— Понимаю. Но только сегодня я Эльзу петь не хочу.

— А что, Маш, может попробуешь?— подключился к новой теме Борис.— Публика оценит, а аккомпанемент там несложный, легко на рояле изваяем.

— Нет, не хочу и не буду!

— Подумай, у тебя же получится!

— Нет.

— Но послушай,— не унимался Борис,— сегодня отличный шанс заявить о себе. Закрепить вчерашний успех. В конце концов, если не петь, то зачем ты сюда приезжала, а я напрасно травил свою печень алкоголем?



— Боря,— ответила Мария.— Мы с Алексеем уже всё решили. Я буду петь первую арию Виолетты [ария из первого действия оперы Дж.Верди «Травиата»]. Потому что я именно так себя сейчас чувствую и именно так хочу. Ведь взгляните, друзья – какой прекрасный сегодня вечер, замечательное весёлое общество, вино и улыбки! О болезнях печени и обо всём прочем можно пока не думать... Я чувствую, что здесь и сейчас для меня... для всех нас открывается какое-то неведомое будущее, и у меня есть надежда, что оно будет счастливым. Мне сегодня как-то особенно странно и хорошо.

И поправив длинную шаль на плечах, Мария развернулась по направлению к широкому спуску к реке, открывающемуся сразу же за ярко освещённой площадкой шумного собрания.

— Хорошо,— ответил Борис, обращаясь к Алексею.— Виолетта так Виолетта. Сможешь поддержать аккомпанементом? Или мне попробовать?

— Я думаю,— ответил Алексей,— что петь арию Виолетты на пару с концертмейстером в такой день не стоит. Нужен хороший оркестр.

— Ясное дело, нужен оркестр! Только где мы его возьмём?

В ответ Алексей загадочно улыбнулся и пригласил Бориса спуститься к воде.

Внизу, на берегу Москвы-реки, на обширной тщательно подстриженной пляжной лужайке, группа рабочих в свете фар двух автофургонов завершала установку огромного телеэкрана, мощной акустической системы и нескольких студийных видеокамер. Через открытый сбоку кузов одного из фургонов с параболической антенной на крыше был различим длинный микшерный пульт, таинственно мерцающий разноцветными огоньками, с двумя склонившимися над ним тёмными фигурами. Услышав шаги, одна из фигур развернулась, и Борис узнал радостного Гановского.

— Так ты ещё не в курсе?— с нескрываемым восторгом воскликнул олигарх, обращаясь к Борису.— Твой друг придумал гениальную вещь!

— Поясни, что всё это значит?

— Мария будет петь в сопровождении “Кремлёвских виртуозов”, как вчера. Ведь они достойны друг друга!

— Ты что? Ты и их сумел пригласить? Они сюда специально припёрлись из Москвы?

— Ха, они улетели из Москвы утром. Сейчас они в Лейпциге, в Гевандхаузе.

— Ты хочешь сказать, что они будут играть... через спутник?..— Борис с изумлением покосился на антенну, экран и гигантские колонки.

— Именно так! Твой приятель – гений, он подбросил отличную идею,— Гановский восхищённо кивнул на Алексея,— а я её реализовал. Техника из фирмы Андрюшки Баумритца, он здесь на Рублёвке все праздники пасётся, прикатил через полчаса. Директору оркестра я сам позвонил, они там у себя сейчас начинают репетировать и согласились для нас малость потрудиться. Так что, как видишь, всё на редкость классно складывается!

— Только затраты, наверное, сумасшедшие,— пробурчал Борис.

— Брось. Какие затраты? Рублей восемьсот от силы, ну – миллион. Или полтора. Что же мы – не заработаем? Гляди-ка лучше – сейчас запустят видеоканал!

Действительно, огромный экран вспыхнул ярким синим цветом, мгновенно отразившимся в глади реки, и спустя несколько мгновений появились картинка с изображением пустого дирижёрского пульта и нескольких захваченных в кадр музыкантов. Тут же следом пришёл и звук – объёмный, гулкий и живой, будто каждый из многочисленных разномастных динамиков выдавал что-то своё: шум шагов и сдвигаемых стульев, установочную линию гобоя, немедленно подхватываемую густым скрипом бас-кларнета, потом – беспорядочные пассажи струнных и грохот поднимаемого с пола контрабаса...

В кармане у Гановского зазвонил мобильный телефон. Дирижёр “Виртуозов” докладывал из Лейпцига, что будет готов через десять минут.

Гости начали дружно спускаться к речной террасе и заполнять её обширное пространство. В дополнении к неяркому свету садовых торшеров, на причале, где были пришвартованы два прогулочных катера – хозяина и кого-то из гостей,– зажглись прожекторы, очертившие своими лучами два чётких изумрудных круга, на пересечение которых вскоре выступила Мария. Она помахала рукой, и малозаметные на фоне тёмных кустов студийные телекамеры на растопыренных треногах тотчас же перенесли её приветствие в далёкий Лейпциг, откуда дирижёр, вставший к пульту, послал ей в ответ воздушный поцелуй.

В воздухе нарастал шум от многочисленных голосов – публика по достоинству оценивала высокотехнологичный сюрприз, и Гановский не скрывал своего удовлетворения. Дирижёр взмахнул, и оркестру пришлось дважды проигрывать вступительные такты, прежде чем шум затих.


E’ strano!... e strano!... in core scolpiti ho quegli accenti...

Saria per me sventura un serio amore?...

Che risolvi, o turbata anima mia?...

[Как странно! ... как странно! ... Его слова запали глубоко в моё сердце... Неужели может сулить несчастье настоящая любовь? Что ты решишь, моя взволнованная душа? (итал.)]


Мария пела на итальянском арию своей любимой героини, разученную много лет назад, когда она даже помыслить не могла о подобной роли. Пела она свободно и легко, звук её голоса, казалось, шёл из глубин сердца и был мягок, напевен и искренен. Её сопрано спокойно и ровно нисходило до волнующих драматических нот в размышлениях о горечи отвергнутой любви и немедленно наполнялось лёгкостью и светом, когда слова адресовались возлюбленному.

Затем – знаменитое “Follie!... follie!... [Безумство!.. безумство!.. (итал.)]”. В этом месте словно что-то надрывается внутри, и от внезапного прозрения сердце на миг замирает: “Напрасные мечты, зачем я им так доверяюсь, одинокая и никому ненужная? Да, лучше не загадывать, не испытывать судьбу, не стремиться к безумно высокому и недоступному свету, который может так и не зажечься… Или, будучи зажжённым, внезапно погаснуть. Всё может быть, потому что всё уже было под солнцем... И будет, конечно, обязательно будет…

Но что же делать тогда – бесстрастно взирать на несовершенство и обречённость нашего мира, готовится к худшему, ждать огня и катастроф, уподобляясь ненавистным мне вагнеровским истуканам? Нет, только не это! Значит – надо оставаться собой, оставаться той абсолютно совершенной, молодой, весёлой, щедрой и всеми любимой. Стараться взять всё от этой лучезарной и искрящейся жизни, от каждого её мгновения! Ведь солнце – оно щедрое и вечное, поэтому брать его свет – не совестно, не страшно. И ещё не страшно наслаждаться. Наслаждаться всеми до конца прекрасными солнечными днями, которыми нас одаривает судьба, проживать в их безумном вихре и не думать, не думать о том, что где-то ждут, затаившись, своего страшного часа болезни и утраты. Итак – наслаждаться! Только наслаждаться!”

И вот, следуя этому восторженному зову, голос Марии вырывается в верхний, искромётный регистр, где его уже не удержать, и рассыпается серебряными струями:


Sempre libera degg’io

Trasvolar di gioia in gioia,

Perche ignoto al viver mio

nulla passi del piacer...


Оркестр гремит, повторяя рефреном пьянящую мелодию Верди, прославленную в веках. На экране крупным планом хорошо видно, как дирижёр оборачивается к камере, что-то желая спросить у певицы.

Мария прочитывает вопрос в его глазах, и тотчас же, обращаясь к уже своей камере, притаившейся возле густой акации, подаёт знак снова сыграть Sempre libera... Этот импульс уносится неведомой силой по проводам и радиоволнам за тысячи километров – и незамедлительно возвращается гремящей симфонией счастья.

Мария внезапно переходит на русский текст:
Быть свободной, быть беспечной!

Жизнь, лети от восторга к восторгу!

Нам неведомо, сколько продлится

Её сладкий и радостный бег!..


Пять ритурнелей за вечер! Успех грандиозный и ошеломляющий!

К радости Марии и удовольствию зрителей, на этот раз эмоции публики не урезаются, как вчера, необходимостью переходить к последующим номерам. Сегодня уже ничего больше не прозвучит. Затронув и оживив какую-то потайную струну в сердце каждого, Мария из заурядной гостьи, приглашённой провести праздник на даче у знатного финансиста, вдруг сделалась всеми любимой и обожаемой. Воистину, сегодня – её вечер, сегодня она – королева бала!

Экраны погасли, но светильники продолжали гореть по-прежнему волнительно и ярко. Пришёл Гановский с огромной бутылкой безумно дорогого шампанского из своей известной на всю Москву коллекции. Пили за успех, за счастье и молодость. Где-то у самой воды зажгли салюты, и их озорные огненные брызги с весёлым шумом начали рассыпаться над чёрной гладью. А на фарватере реки замерла следовавшая мимо небольшая яхточка, пассажиры на которой, судя по всему, рассчитывали на продолжение концерта.

Но время быстро летело, ночь давно вступила в свои права, одаривая всё сущее на подмосковной земле влажной и убаюкивающей весенней прохладой. После ещё нескольких смен напитков и еды гости постепенно стали собираться по домам. Кто-то молча допивал и доедал, кто-то спешил завершить деловой разговор, и теперь уже на площадке возле раскрытых кованных ворот, где стояли машины приглашённых, нарастало оживление.

Борис собрал своих друзей, договорился с Алексеем, что тот, как более трезвый, поведёт машину вместо него, после чего озаботился поиском Гановского, чтобы попрощаться. В шапочной суете никто не обращал внимания на жену олимпийца Ласточкина, которая возбуждённо носилась по дорожкам сада, о чём-то расспрашивая всех подряд сбивающейся скороговоркой.

Поравнявшись с Борисом, мадам Ласточкина выпалила: “Мой куда-то пропал! Вы не видали?”

Однако никто не имел ни малейшего понятия о местопребывании спортсмена. Лишь Петрович, почесав за ухом, припомнил, что видел, как тот около получаса назад с кем-то направлялся в отдалённую тёмную часть сада.

Тотчас же в указанном Петровичем направлении устремились несколько высокорослых охранников с мощными фонарями и овчаркой.

Спустя минут пять все неразъехавшиеся гости стали свидетелями сцены странной и немыслимой: два дюжих охранника на плечах тащили обмякшего спортсмена с огромным синяком под глазом и разбитым в кровь ухом. Костюм олимпийца был измят до невозможности и местами выпачкан жёлтой жирной глиной.

Его тут же усадили в садовое кресло и принесли воды. Ветер доносил тревожный шёпот: “В дальнем углу нашли... Возле старого сортира... Если б не собака!...” Несчастного немедленно обступили со всех сторон, посыпались вопросы и полились соболезнования. Кто-то стал звонить в “Службу спасения”.

Пришедший в себя Ласточкин вскорости поведал, что вступил в спор с кем-то из гостей, ему неизвестным, и когда увлечённый этим спором удалился со своим собеседником в дальний угол сада, то тот внезапным ударом по сонной артерии его нокаутировал. Ничего более пострадавший спортсмен не помнил и сообщить не мог, ссылаясь на темноту и потерю сознания.

К счастью, могучий организм Ласточкина успешно справлялся с последствиями нокаута – уже через несколько минут он смог самостоятельно подняться с кресла. Его жена тотчас же заявила, что отвезёт супруга к личному врачу, и потому приезда “Скорой” они дожидаться не станут. Громко объявив всем спасибо за сочувствие, с гордым выражением лица она повела мужа к машине.

— Интересно, кто же это Ласточкина так разделал?— задал риторический вопрос Борис, когда их кабриолет уже спокойно катился в сторону Москвы по ухоженному и тщательно освещённому Рублёво-Успенскому шоссе.

— Наверное, кто-то из конкурентов по олимпийскому движению,— высказал своё предположение Алексей, не отрываясь от дороги.— Звериный оскал капитализма!

— Нет, это дело рук Виталика,— с абсолютным спокойствием констатировал с заднего сидения доселе молчавший Петрович.— Того взбудораженного малого в одежде бродяги. Всё произошло в моём присутствии.

— Как! И ты ничего не предпринял?— сидевший рядом Борис даже поперхнулся от неожиданности.

— Этот мерзавец заслуживает большего наказания, поэтому я не стал вмешиваться.

— А что же произошло?— обернулась Мария.

— Ласточкин в разговоре с Виталиком стал развивать тему, что якобы наши диверсанты, героически действовавшие в годы войны в тылу врага, все поголовно – сволочи и негодяи. Они, оказывается, не только уничтожали священную частную собственность, но и теперь, словно из могилы, мешают Ласточкину снести в его поместье какие-то постройки, объявленные памятником войны. Если бы ты слышал, Лёша, какими словами он гнобил и оскорблял наших с тобой однополчан! И что он, подлая его душа, нёс про Зою Космодемьянскую, которую я лично инструктировал в диверсионной школе и помню как живую...

— И ты не сдержался?

— Я разведчик, и должен скрывать эмоции. А вот Виталик, которому я незадолго до этого рассказал, как именно эта девочка погибла, контролировать себя не смог. Просто догнал Ласточкина и отключил одним ударом.

— Надо всё-таки было сразу вызвать врача,— сердобольно посетовала Мария.

— Совершенно ни к чему. Уверяю вас, эти типы очень живучие,— ответил Петрович и вздохнул.

— Да,— заключил Борис, прервав наступившее молчание.— Виталик, при всей своей безбашенности,— очень искренний и порядочный человек. Только жаль его безумно – из таких миллиардных долгов, какие у него теперь, живыми не выкарабкиваются... Мне кажется, что с ним... что с ним что-то нехорошее должно скоро произойти. Ну да ладно, Бог поможет. Домой пора, уже третий час.





Достарыңызбен бөлісу:
1   ...   15   16   17   18   19   20   21   22   ...   29


©kzref.org 2017
әкімшілігінің қараңыз

    Басты бет