Книга первая Шушкевич Ю. А. 2016 Исправленная редакция 2016 года + адаптация для html предыдущее издание



жүктеу 7.03 Mb.
бет20/29
Дата02.04.2019
өлшемі7.03 Mb.
түріКнига
1   ...   16   17   18   19   20   21   22   23   ...   29
Глава восьмая

Елисиум
Часть первая
Как только отшумели праздники, Петрович отбыл в Волгоградскую область, чтобы помочь внуку Елизаветы Валерьяновны с запуском в работу овощной фермы. В Петрово-Дальнем случилось ЧП: из-за затеянного соседями ремонта водопровода произошёл скачок давления, и дача Кузнецовых протекла. Встал вопрос о срочном ремонте с просушкой стен и заменой труб, ради организации которого Борису пришлось бросить все остальные дела. А из Екатеринбурга позвонила старая подруга родителей с просьбой пустить пожить на несколько недель в московской квартире – внук собрался поступать в МГУ, и она хотела перед его приездом на экзамен “всё хорошенько подготовить”. Отказать в этой просьбе было невозможно, и понимая, что в случае успешной сдачи экзамена постой уральских знакомых может затянуться весьма надолго, Борис обратился к Алексею и Марии со следующим предложением.

— В Дальнем плесень, квартира скоро будет занята. А вам нужно где-то пожить одним. Я созвонился с тёткой – она на всё лето уезжает в Болгарию, где семья племянника прикупила квартирку у моря, и согласна, чтобы вы переехали на её дачу в Малаховке. Направление не столь пафосное, как Рублёвка, но зато поживёте в тишине.

— Не вижу причин для уныния! Перед войной именно в тех местах проводила лето большая часть интеллигенции,— согласился Алексей.

— Замечательное предложение!— с радостью отозвалась Мария.— Но боюсь, мы окажемся обузой. Ведь дачу на целое лето можно сдать за хорошие деньги.

— Она принципиально не сдаёт,— успокоил сестру Борис.— Для Екатерины Андреевны недопустимо нарушение сакральности древних стен. Поэтому – ключи только для своих!

…Не успела захлопнуться за спиной дачная калитка, как Алексей с умилением увидел, что вернулся в довоенную юность. Старый и уже покосившийся одноэтажный дом постройки 1935 года, о чём извещала надпись под коньком, вырезанная из рассохшейся фанеры, буквально утопал в зарослях непомерно разросшегося сада. Часть вишнёвых деревьев была уже сухой, однако остальные – цвели отчаянно и очумело. Бело-розовым флёром подёрнулись высоченные яблони, помнившие, надо полагать войну, а чуть ниже всего этого великолепия, заполняя остающееся пространство сада, распускалась сказочная густая сирень.

В доме – несмотря на то, что там всю зиму работала газовая колонка,– кисловато-пряно пахло сыростью и поскрипывали при ходьбе крашеные половицы. Буфет в столовой был забит старой, даже порой антикварной посудой, которую москвичи по обыкновению предпочитают развозить по дачам. С окон свисали кружевные занавески, плавно перетекая на обеденный стол, покрытый бордового цвета парадной скатертью с длинной бахромой, ниспадающей до пола. Выдающихся габаритов холодильник “ЗИЛ”, когда его включили в сеть, сперва зарычал, как трактор, однако очень скоро, успокоившись, выдал весьма сильный холод, крепко приморозивший к испарителю неосторожно брошенный на него пакет с припасами.

— Клопов и тараканов нет,— констатировала тётушка Бориса, приоткрывая дверцы гардероба в спальне и выдвигая один за другим комодные ящички.

Затем, пройдя в гостиную, уточнила не без гордости, указывая на пианино:

— Настройщик был прошлым летом, если что, он живёт неподалеку, я оставлю адрес. А насчёт сырости – не волнуйтесь, в этой комнате у нас теплей всего.

Во дворе под навесом, увитым диким виноградом и зачем-то заставленным пустыми бочками (для “маскировки на зиму от воров”, как пояснила хозяйка), хранился старый и изрядно побитый автомобиль не вполне понятной иностранной марки. Задние фонари были заклеены прозрачной лентой, местами уже отошедшей, а бампер – подвязан тросом.

— Ванюшкина машина, на ходу. Пользуйтесь, чтобы не ржавела! А ключи и документики – сейчас же узнаю, где он их спрятал, так что забирайте себе!— продолжала тётя с твёрдым намерением всучить своим постояльцам заодно и старый автомобиль племянника.

— Сделай вид, что соглашаешься, а я попробую найти для тебя авто получше,— шепнул Борис на ухо Алексею.

Если не обращать внимание на ржавеющую под навесом развалюху, от которой разило подтекающим маслом, то всё остальное, что оставила своим постояльцам добрейшая Екатерина Андреевна на старой даче, было очаровательным, уютным и прекрасным. Благоухающий сад, раскинувшийся на огромном, почти в гектар участке, вековые сосны, покрывающие землю ажурной полутенью, скамейки в укромных уголках, да и сам дом – несмотря на возраст основательный, крепкий, добротный и какой-то тёплый изнутри... Можно было пить чай на террасе из старинных потрескавшихся чашечек под трели садовых горихвосток, можно – валяться в гамаке, музицировать, не думая о покое соседей, можно было уединиться с книгой, петь, декламировать стихи или просто лежать на скамейке, глядя, как фиолетовые грозди сирени над головой сливаются с небом.... Цветение сирени в эту весну было фантастическим и неудержимым, в первые мгновения её аромат, казалось, сшибал с ног, а в своём продолжительном воздействии создавал атмосферу неослабевающей восторженности. Подобно хмелю, сиреневый аромат будоражил мысли, заводил и опьянял – не ослабляя своих чар ни на единый миг.

— Мне кажется, что пока мы здесь, мне каждую ночь будет сниться только эта сирень!— сказала Мария Алексею, заканчивая разбор вещей.

— Такое впечатление, что мы находимся острове. Нет ни Москвы рядом, ни посёлка, никого нет. Есть только эта сирень и этот сад. Хочется никуда не уезжать и проводить здесь день за днём.

— А я бы именно так и поступила. Давай, пока цветёт сирень, забудем про остальной мир! Дела могут и подождать. Всё-таки – медовый месяц у нас, а? Как ты считаешь?

— Так и считаю,— ответил Алексей, выбирая упавшие сиреневые лепестки из Машиных волос и крепко их целуя.

Однако уединиться полностью и забыть про остальной мир не получилось. Поздним вечером за воротами послышалось громкое урчание мотора. Борис выполнил обещание и пригнал машину “поприличней”. Алексей ахнул: перед ним стоял, прожигая темень высокими фарами-прожекторами и сверкая новеньким хромом, огромный и потрясающий автомобиль.

— Что это?

— То, о чём вы мечтали, но боялись спросить!— с нескрываемой гордостью ответил Борис.— Подлинный правительственный “ЗИМ ГАЗ-12”! Когда-то обслуживал отдел культуры ЦК, сейчас – в коллекции у Сёмика Милославского из “Газинвеста”. Двигатель от “Мерса”, трансмиссия, электрика – всё новое. Сёма только что получил его из Латвии, где делался капремонт. Пока действует гарантия, нужно накатать пять тысяч вёрст, на что у него времени, понятно, нет. А у нас – есть и время, и необходимость, полный гешефт! Так что на ближайший месяц этот ретроркар – наш!

Передав Алексею ключи, документы и какие-то бумаги на английском языке из фирмы, занимавшей ремонтом, Борис отказался от чая и укатил в Москву на такси.

— Чем займёмся?— поинтересовалась у Алексея Мария, когда тот вносил на террасу кипящий самовар.

— Ты имеешь в виду завтра?

— И завтра в том числе.

— Ну коль скоро у нас появился транспорт, то хотелось бы завтра съездить записаться в “Ленинку” – пора возобновить научную работу.

— Не советую, простоишь в пробках полдня. Давай лучше с утра покатаемся по окрестностям!

На следующее утро Алексей и Мария сумели встать только к обеду, и прогулка, предполагавшаяся дневной, естественным образом сместилась на вторую половину дня. Обновлённый, с иголочки, ретролимузин заводился с пол-оборота, плавно и легко трогался и прекрасно вёл себя на шоссе, заставляя водителей и прохожих оборачиваться и провожать глазами его стремительный роскошный силуэт.

Вначале Алексей решил немного поколесить по старым поселковым проулкам, вспоминая и рассказывая Маше, в каких, по его памяти, домах жили когда-то Прокофьев, Зощенко и Лепешинская, как вместе с отцом он бывал в гостях у Сергея Эйзенштейна на его невероятной круглой даче, напоминавшей пагоду в готическом стиле, и за какой оградой в тридцать шестом боролся с туберкулёзом Илья Ильф, а он ходил к нему за автографом... Вспомнил и про жирных карасей, водившихся в пруду, на месте которого сегодня теснятся высоченные каменные коттеджи, и про исчезнувшую керосинную лавку, где по выходным в очереди можно было встретить профессора или комбрига... Затем, вырулив на Егорьевское шоссе и перекусив в придорожной шашлычной, они свернули на Бронницы, откуда приняли решение возвращаться по новой дороге.

Переехав мост через Москву-реку у Заозёрья, Алексей вдруг в задумчивости остановил машину и несколько минут внимательно разглядывал его исполинскую стальную конструкцию.

— В конце ноября сорок первого наш курсантский взвод почти неделю просидел в окопах на Ленинградке, на берегу канала имени Сталина, перед точно таким же мостом…

Мария с помощью своего айфона немедленно навела справки и сообщила, что это и есть тот самый мост, после войны демонтированный и перевезенный сюда из Химок.

— Вот, выходит, и встретил старого друга,— сказал, задумчиво улыбаясь, Алексей, возвращаясь в машину.— Всё-таки удивительная штука – жизнь! Будто бы и смерти нет...

На следующее утро, сумев проснуться уже чуть раньше, к одиннадцати, Алексей всё же настоял на вылазке в город. Но поездка выдалась ужасной – подъезды к Москве были забиты машинами в столь огромном количестве, какого Алексей даже не мог предположить. В самом городе было не легче, и дорога до Охотного ряда заняла более трёх часов. Машину пришлось парковать на подземной стоянке на площади Революции, где также потребовалось попотеть – огромный ЗИМ с превеликими усилиями вписывался в узкую спираль ведущего вниз съезда...

Они условились встретиться в районе семи часов у “Метрополя”, откуда разошлись – Алексей в “Ленинку”, Мария – в студию к подруге, с которой они договорились обсудить поступившие ангажементы. Как оказалось, предложений для Марии пришло пока немного: одно – прослушаться для нового мюзикла, другое – съездить на стажировку в Великобританию. “Разве в Англии умеют петь?” — возмутилась Мария, и услышала в ответ, что всё дело – в отпрыске известного олигарха, осевшего в Лондоне и решившего в дополнение к своему успешному бизнесу “немного попродюсировать”. Ответ родился внезапно и выдался столь хлёстким и обидным для решившего посентиментальничасть с музами молодого бизнесмена, что процитировать его даже малой частью мы не можем себе позволить. Зато Мария с подругой вволю насмеялись над незадачливым Мусагетом, затем пили кофе, и чтобы убить время, попеременно болтали по телефону со всевозможными приятельницами.

Вернувшись из “Ленинки”, Алексей рассказал, что его сначала не хотели записывать в читальный зал, требуя показать студенческий билет или диплом, однако затем всё же пустили. Он без особого труда разыскал через каталог нужные ему французские журналы 1890 года и был одновременно взволнован и удивлён, увидев на месте последней отметки в карточке собственную роспись фиолетовыми чернилами с датой “18/VII-41”. Решив воспользоваться благами прогресса, он сделал фотокопии с нужных для работы страниц и сообщил Маше, что теперь спокойно сможет завершать написание своей статьи о предпосылках русско-французского альянса в дачной тишине.

И действительно – помимо нежелания тратить часы и жечь бензин в столичных пробках, сама поменявшаяся погода теперь располагала к неспешной загородной работе. После череды солнечных дней пришли дожди – временами обильные, но не затяжные, с частыми проблесками солнца, от которых особенно ярко блестела молодая листва. Чтобы не мешать Алексею, Мария уходила в сад, где в ветхой деревянной беседке, уединившись в кресле-качалке, читала всё подряд – от свежих модных детективов до раздобытых Алексеем старых книжек с переводами стихов Валери и “Эглантиной” Жана Жироду. А ближе к вечеру, чтобы немного развеяться, они катались по ближайшим окрестностям, иногда наведываясь на лодочную пристань или заезжая в Жуковский, где имелся приличный продуктовый магазин.

В один из таких вечеров, незаметно войдя к Алексею в кабинет, Мария застала его склонившимся над листом бумаги, исписанным крошечными квадратными абзацами. Экран ноутбука, на котором Алексей вводил текст, был погашен.

— Как твоя статья? Скоро Россия узнает историческую правду?— с весёлостью поинтересовалась она.

Было заметно, что Алексей немного смутился и сразу же попытался накрыть исписанную рукопись другим листом. Однако решив этого не делать, признался, что с незапамятных времён взял за правило наиболее яркие впечатления записывать в стихотворный дневник. Он протянул листок Марии, и она прочла:


Чтобы душой воскреснуть вновь,

Простить обман, забыть мытарства

Хочу, чтобы была любовь

Без спешки, жара и коварства.

Чтоб стала мокрая сирень

Преградой для сомнений колких,

И скука длинных дачных дней –

Залогом поцелуев долгих.


И после щедрости дождя,

Нам подарившего беспечность,

Чтоб месяц, к звёздам восходя,

Не вспоминал, что знает вечность...


Перечитав несколько раз, Мария вернула Алексею листок и вздохнула.

— Здорово! Ничего не спрашиваю – про кого и про что. Только скажи – что имеет в виду месяц, когда говорит, что “знает вечность”? Намекает, что мы с тобой – пока вне вечности?

Алексей громко рассмеялся.

— Месяц, как известно, является метафорой и субъектом всемирного коварства. Я же, как ты помнишь, просил о любви без коварства, поэтому в силу закона жанра коварство обязательно должно проявиться в конце. Но ты, Маша, к этому безобразию останешься непричастной, ибо сотворит его бледный месяц.

— И когда же, по-твоему, это случится?

Во-первых, уже завтра утром он положит предел ещё одной роскошной и волшебной ночи, приведя в действие дурацкий будильник в нашей спальне, который с недавних пор ты зачем-то стала заводить. Ну а во-вторых – когда-нибудь закончится и этот дачный рай, высохнет и перестанет блестеть после дождя мокрый деревянный пол на веранде, прекратится цветение в саду, наступит жара, мы отсюда съедем, жизнь закрутит нас, и эта новая, неведомая пока что суета сделается для нас подлинной вечностью. Ну а далее – хоть и не стоит сегодня говорить о грустном – предстоит, наверное, вечность и другого рода. Так что всё, об избежании чего рискнул было помечтать твой лирический герой,– рано или поздно состоится. И суета, и жара, и коварство.

— Понятно. Но прежде этого мне ещё понятно, что тебя что-то сильно расстраивает!

— Да, не стану скрывать. Затея с моей статьёй с треском провалилась.

— Не может быть! Что же произошло?

— Я завершил статью и переслал её посредством компьютерной почты в несколько журналов. Провал полный.

— Почему ты так решил? Неужели успели прийти разгромные рецензии?

— Ничего не пришло, мне пришлось звонить самому.

— Ну и что они ответили?

— В одном журнале тему назвали “пронафталиненной”. В другой редакции мне предложили убрать всё, что связано с коррупцией в эпоху президентства Греви – якобы могут возникнуть ненужные аналогии. В третьем месте предложили разместить статью в интернете. Я зашёл на страницу их журнала и посмотрел число читателей – многие статьи не открывались ни разу за несколько лет. А работать в пустоту я не могу.

Мария обняла Алексея со спины и поцеловала в макушку.

— Какой же ты глупый у меня! Живёшь старыми представлениями! Сейчас везде так. Кстати, у твоего любимого Валери я только что вычитала, что “история – это наука о том, чего уже нет и не будет”. Так что – прими на вооружение!

— Валери ни при чём... Я понял другое – пришло совершенно иное время. В своей предыдущей, если так можно выразиться, жизни я действовал с чувством значимости каждого шага и жил с пониманием, я бы так сказал, исключительности. Исключительности не в том смысле, что мой отец работал у самого Молотова и у нас была квартира на Патриарших, а исключительности в смысле величия времени, в котором мы все находились и ход которого напрямую зависел от наших помыслов и действий. Я уверен, что подобное же чувство имелось у абсолютного большинства людей из моего поколения, включая тех, кто был вынужден жить в коммуналках и бараках. Теперь же я отлично вижу, что ничего этого более нет. Нужно просто жить и не мешать жить другим. Поэтому, Машенька, с историей, равно как с наукой вообще, мне придётся завязать... Зато вот Петрович звонил – говорит, что нужна помощь. Может стоит к нему съездить?

— Зачем к нему? Ты москвич и интеллектуал, неужели они без тебя помидоры не вырастят?

— Я тоже страшно не хочу заниматься какими бы то ни было земледелиями и ремёслами. Но бездельничать – ещё хуже... А вот скажи-ка: как у тебя с приглашениями, гастролями? Давай я попробую заделаться твоим импресарио!

— У меня тоже неважные вести, Лёш. Не будет гастролей.

— Но почему же? Как такое может быть? Тебя же приглашали на пробы в Ла Скала и Оперу Гарнье! А тот тип, что сравнил тебя с Мадо Робен,– я на все сто уверен, что он не шутил. Надо напомнить о себе! Если тебе неудобно – давай этим займусь я!

— Уже напоминала. Все приглашения на ходу и визитки – это политес. А тот тип действительно получил государственные деньги на несколько крупных оперных постановок, однако ты же понимаешь – он теперь за это всем обязан! И не он решает, кто там будет петь.

— Тогда зачем же он лгал, раздавая обещания?

— Он думал, что раз я выступаю в президентском концентре, то за меня похлопочут нужные люди. Но нужных людей, увы,– нет. Мы с тобой нужны только самим себе.

— А Штурман? Неужели он заодно – наобещал с три короба, и...

— Сашка как раз не обманул и постарался помочь по максимуму... Но он ведь тоже – при всём своём блеске мало что может провернуть по собственной воле. Крутит чужие деньги, выполняет какие-то заказы... Однако в одном он прав – разового успеха недостаточно. Нужно серьёзно заниматься у лучших вокальных педагогов, засветиться в конкурсах, долго и много ездить по миру... Всё это стоит огромных денег, а у него самого их и близко нет. Всё, что Штурман смог – переговорил с кое-кем из лучших, на его взгляд, педагогов и предложил помощь в знакомстве с несколькими меценатами. Один меценат вроде бы из Красноярска, другой живёт в Тель-Авиве...

Алексей громыхнул кулаком по столу.

— Всё ясно, можешь не продолжать! Дожили! Меценаты! Двух недель не прошло, как ты от своего бандюгана освободилась, и что же – всё заново, снова на поклон? Но скажи – кто же так всё подло устроил, по какому праву ты должна продавать себя? Идти на жертвы для того, чтобы реализовать твой, только твой, твой собственный, только тебе принадлежащий талант?!

— По такому, Лёшенька, по-нашему праву. Сегодня везде так – и в Москве, и в Милане, и в Нью-Йорке. Терпи, не скули, и может быть, тогда что-нибудь и получишь.

— Взорвать бы всех этих меценатов к чёртовой бабушке...

— Зачем? Что ты этим изменишь?

— Восстановлю справедливость хотя бы!

Мария поднялась с кресла и вновь обняла Алексея.

— Вот за эту самую справедливость я никогда не разлюблю тебя, так и знай! Ты, Лёша, и в самом деле – не от мира сего. Точнее – не от мира сегодняшнего. Хлебнём же мы с тобой горя... Но я всё равно счастлива буду.

— Брось, о каком ты горе? Тебе для успеха нужны не меценаты, а лучшие учителя. Смотри, я обещал Петровичу продать наши червонцы, за них мы выручим полтора миллиона. Не ахти какие деньги, но на сезон, возможно, хватит. Не хватит на Милан – найдём учителей в Москве или Ленинграде. Выступишь на двух-трёх конкурсах, подтвердишь свой талант... Всё получится, Маша, не бойся!

— А зачем Петровичу полтора миллиона?

— Он говорит, что надо срочно починить какую-то насосную станцию. Без неё помидоры, которые они уже посадили, не вырастут. А так – уже осенью он эти деньги с троицей вернёт.

— Помидоры не вырастут?

— Ну да. Там же очень жаркий климат, а река – рядом. Нужно только воду для полива из реки достать и перекачать, для этого и нужна насосная станция.

— Но тогда червонцы следует отдать Петровичу, иначе его дело прогорит.

— Петрович перебьётся. Дожди, может быть, пройдут.

— А если не пройдут?

— Всё равно у него что-то вырастит. А вот ты – прогоришь!

— Не прогорю. Выкручусь. Тем более я уже решила, что будет делать.

— Что же?

— Пойду в музыкальную школу учить девочек пению.

Алексей хотел присвистнуть от неожиданности, но поперхнулся.

— Скажи – ты это придумала только что?

— Нет. Давно.

— Тогда я ничего не понимаю. Ты – восходящая звезда, у тебя огромный, всеми признаваемый талант. Сейчас мы столкнулись с временными трудностями, но я уверен, мы их преодолеем. Отчего же ты должна опускать руки? Музыкальные школы не закроются, а вот сцена – одна без тебя обеднеет!

— Браво, браво! Вот видишь, Лёш – обещал, что сделаешься такими же, как и мы,– и всё равно выдаешь в себе “сталинского сокола”! Знаешь, в чём разница между нами? Ты уверен, что все эти проблемы с мой учёбой, со сценой, с антрепризой – случайные и временные, и их можно преодолеть, если применить напор и натиск – так, кажется, у вас говорили? А вот для меня всё это – не превратность, а система жизни. В этой системе отшлифованы и подогнаны все кирпичи, закручены все винтики, распределены все до последней роли! Каждый человек находится на отведённом для него месте, свободные перемещения давно не приветствуются. Все проходы тоже перекрыты – но не наглухо, иначе стало бы совсем неинтересно. Двигаться возможно, но для этого нужно на каждом шагу отпирать очередной замок, а это дорогого стоит. Стоит либо денег, либо благорасположения “меценатов”. И ничего другого взамен нет и не будет! Я всё это уже прошла и поняла сполна!

— Но почему же? Кто мешает нам попробовать? Преграды и негодяи, устраивающие их, существовали всегда. Но ведь есть же ещё и удача! Я лично верю в удачу, без этой веры я не смог бы, наверное, прожить и дня. Давай исходить из того, что у нас есть полтора миллиона и ещё плюсом тысяч двести-триста, если удастся загнать старые фунты...

— Давай исходить из того, что эти деньги пойдут Петровичу на насосную станцию. Я их не приму!

— Но постой же... Можно, наверное, попробовать и без денег, или пообещать заплатить осенью – давай я сам поговорю со Штурманом.

— Не надо с ним обо мне говорить. Если ты это сделаешь – я испорчу и разорву со Штурманом все отношения!

— Но это невозможно! Александр рассудительный человек, его...

— Нет, разорву. И он никогда больше не подаст мне руки и не ответит на мой звонок.

— И как же ты это сделаешь?

Мария на миг замолчала, и Алексея неприятно поразило, как сверкнули внезапным недобрым огнём её глаза.

— Я придумаю против него какую-нибудь оглушающую чушь. Знаешь – я объявлю во всеуслышание, во всех газетах и на телевидении, что он домогался меня на фестивале в Юрмале!

— Это в самом деле правда?

— Нет, конечно. Но я сделаю так, что абсолютно все в это поверят.

— Маш, но ведь ты этого не сделаешь, зачем бросаться словами?

— Почему не сделаю?

— Потому что это бесчестно.

Мария ничего не ответила, и тихо поднявшись, подошла к окну. Потом, ещё немного помолчав, произнесла:

— Ты прав, не сделаю я этого! Но отчего же тогда, скажи, он может почти всё, а мы с тобой – нет? Не потому ли, что у него фамилия – Штурман?

— Я думаю, дело в другом. Просто его фамилия позволяет ему быть более гибким и идти на компромиссы там, где мы тобой, судя по всему, никогда не поступимся принципами. Он же сам рассказывал, что перед каждым новым годом тратит целых три-четыре дня, чтобы лично поздравить абсолютно всех своих знакомых, включая полнейших негодяев и подлецов. Для него пожимать грязные руки без разбора – часть, как он говорит, его бизнеса.

Мария снова задумалась и затем тихо произнесла:

— Ты прав, Лёша, ты трижды прав... Прости меня, что я так сорвалась. Что на Сашку наговорила – он же, в самом деле, хотел сделать мне лучше, насколько он это сам понимает... Он же ведь тоже, если присмотреться,– безумно наивный человек!.. Однако как же тоскливо заканчивается вечер! У нас осталось вино? Может выпьем?

— Полбутылки вчерашнего коньяка в буфете. Давай я лучше сгоняю в гастроном!

— Куда? Уже девять, вино после девяти у нас теперь не продают. Даже в этом зачем-то душат и не дают жить... Теперь я понимаю, что Борька, когда напьётся, правду говорит – всех их надо убивать!



Достарыңызбен бөлісу:
1   ...   16   17   18   19   20   21   22   23   ...   29


©kzref.org 2017
әкімшілігінің қараңыз

    Басты бет