Книга первая Шушкевич Ю. А. 2016 Исправленная редакция 2016 года + адаптация для html предыдущее издание



жүктеу 7.03 Mb.
бет23/29
Дата02.04.2019
өлшемі7.03 Mb.
түріКнига
1   ...   19   20   21   22   23   24   25   26   ...   29

Шолле раскрыл документ, положил его на стол перед собой и принялся с вниманием изучать.

“В довершение ко всему – там единственная виза и два жалкие пограничные штампа!— подумал Алексей сокрушённо.— Для человека с моим французским иметь сегодня такой девственный документ – полный нонсенс! Сразу видно, что паспорт либо поддельный, либо получен специально для того, чтобы провернуть афёру...”

— Скажите, месье Гурилёв,— произнёс Шолле после продолжительной и тягостной паузы.— Вы действительно родились в богом забытом посёлке на Дальнем Востоке России?

“Всё кончено, раскусил!” — ударило в голове. Но памятуя ещё из детских книг, что погибать надо достойно, Алексей взял себя в руки и ответил, насколько было возможно, спокойно и равнодушно:

— Я родился в Москве.

— Да, но в вашем паспорте написано, что вы родились на Дальнем Востоке в 1986 году. Я неплохо знаю русскую историю, которая в своё время забросила в этот край земли весьма многих именитых и известных людей. Но помилуйте – все они вернулись к себе домой ещё за тридцать лет до вашего рождения! Насколько я помню, отказался возвращаться лишь один – ваш знаменитый шансонье Вадим Козин. Но судя по фамилии, вы не являетесь его родственником.

— Разумеется, не являюсь...— ответил Алексей, растягивая слова, чтобы сконцентрироваться на мысли, только что пришедшей ему в голову и призванной положить конец всему этому унизительному процессу разоблачения.— Более всего, господин Шолле, я не хотел бы остаться в ваших глазах человеком, который скрывает свою личность. Поэтому – как вы посмотрите вот на это?

И наклонившись, он извлёк из портфеля и протянул банкиру сохранённый в отцовском тайнике французский паспорт на имя Alex Gourilev, выписанный в 1939 году для запланированной, но так и не состоявшейся студенческой командировки по линии одного из закрытых советских ведомств. Этим жестом отчаяния Алексей хотел добиться лишь одного – спасти репутацию Марии от позорной огласки, ибо любая информация о её связи с банковским аферистом, прикрывающимся столь экзотическим и невероятным документом, выглядела бы слишком фантастической, чтобы стать правдой.

Шолле бережно принял в свои руки документ, выданный полицейским комиссариатом Третьей Республики, и с неподдельным интересом принялся рассматривать его жёлто-коричневую обложку, скрывающую под собой тридцать две страницы плотной льняной бумаги. Затем, положив раскрытый паспорт на стол, он извлёк большое увеличительное стекло в массивном медном ободе и принялся изучать фотографию и великолепно сохранившиеся записи, сделанные острым стальным пером полицейского писаря со старинной прописью букв и многочисленными завитками. Потом он аккуратно потрогал и даже поддел ногтем две круглые и слегка поржавевшие стальные клипсы, с помощью которых, в соответствии со старой французской полицейской традицией, была закреплена вклеенная в паспорт фотография. Алексей чуточку привстал, чтобы взглянуть на свой довоенный портрет,– и с сожалением отметил, что выглядит на нём моложе, чем сейчас, аж на целых три года…

— Странно, а ведь я совсем было забыл, что в наших старых паспортах страницы были разделены на мужскую и женские половинки,— в задумчивости произнёс Шолле, разглядывая документ.— Для мужчин вклеивали фотографии и делали записи слева, а для женщин – справа. Правильно, всё так. Как же я об этом забыл...

— У вас есть какие-то сомнения?— с показным равнодушием поинтересовался Алексей, решив, что терять ему уже больше нечего.

— Нет, сомнений у меня никаких. Паспорт подлинный и принадлежит действительно вам. Возьмите, пожалуйста!— ответил банкир и протянул документ обратно Алексею.

Алексей, не в силах скрыть изумления, принял допотопную книжицу.

— Благодарю... В таком случае – мы не станем больше вас задерживать,— произнёс он, поднимаясь с кресла и протягивая руку Марии.

— Как! Вы уходите?— воскликнул Шолле.— Вы даже не попытаетесь открыть сейф?

— Вряд ли с довоенным паспортом вы мне это позволите...

— Но я же сообщил вам, что паспорт подлинный! Пожалуйста, если номерной код находится при вас – я приглашаю вас в депозитарий!

С этими словами Шолле, опережая Алексея, сделал шаг к двери. Алексей с грустью посмотрел на Марию, пожал плечами и последовал за ним.

Шолле повёл их длинным коридором в глухую часть здания, откуда затем они на лифте спустились на несколько этажей под землю. В ярко освещённом подвальном помещении их встретили двое охранников и узким проходом подвели к стальной двери, замок которой приводился в действие одновременным приложением магнитной карточки банкира и особого ключа, который посредством браслета был пристёгнут к запястью сотрудника охраны.

За массивной дверью располагалась комната, разделённая алюминиевой перегородкой, в дальней части которой рядом с маленьким столиком возвышался стеллаж со стальными сейфовыми ячейками. Первый же взгляд на их узкие крошечные дверцы вызвал недоумение – неужели за такими могли помещаться и сохраняться сокровища мира? Однако Алексея волновало совсем другое – в каком статусе он проведён сюда по пожелтевшему от времени паспорту, не сошёл ли кто-то из них двоих с ума и не ловушка ли это?

— А всё-таки, господин Шолле,— поинтересовался он у банкира, когда охранники наконец оставили их наедине.— Вы действительно уверены, что видите перед собой того человека, который имеет право не только ввести код, но и прикоснуться к содержимому?

— Я смотрю, что вы никак не можете успокоиться после триумфального признания вашего старого французского паспорта! Не волнуйтесь, пожалуйста, месье Гурилёв, мы здесь не такое видали!

— То есть вы подтверждаете мои права?

— Предварительно – да. Но решающее слово мы услышим вон оттуда,— и он посмотрел на сейфовый стеллаж.— Сейчас вы введёте код, и этот код нам обо всём расскажет.

— А где именно вводить?

— Извините, вы заговорили меня... Ваш вклад относится к третьей депозитарной группе, она формировалась как раз на рубеже XIX и XX веков. Номер вашей ячейки – цифра семь, это второй блок слева. В сейфах этой группы впервые были применены тринадцатиразрядные кодовые замки. При этом два последних разряда выполняли роль девиза, подтверждающего основной одиннадцатиразрядный код. Механизм устроен таким образом, что у вас имеется возможность вводить девиз целых двенадцать раз, а вот для основного кода у вас в запасе только две попытки. Вы готовы?

— Пожалуй, да.

— Тогда я, как принято, подожду вас за перегородкой. А вот ваша спутница, не обижайтесь, должна полностью покинуть помещение и дожидаться у охранного поста. И ещё один совет – механика у замков исключительного качества, и если сейф не откроется – не пытайтесь по нему стучать и применять силу. Лучше сосредоточьтесь и перепроверьте себя!

Оставшись рядом наедине с сейфом №7, Алексей внимательно осмотрел ведущую к его содержимому отнюдь не самой великой прочности, как ему показалось, стальную дверцу, глазки и колёсики кодового замка. С левой стороны поверх глазков и колёсиков к дверце была прикреплена бронзовая табличка со словом “Alpha” – скорее всего, это было название фабрики, на которой когда-то изготовили сие причудливое устройство. Из всех тринадцати глазков на него безразлично и холодно глядели нули. Алексей вспомнил, что когда-то читал о замках, которые в момент закрывания автоматически сбрасывают кодировку – похоже, это был тот самый случай.

Оставшись один, Алексей присел за столик и извлёк из кармана листок, на котором он неоднократно перепроверял оставленный отцом расчёт кода. Да, всё сходилось: в изречении Екклесиаста ровно одиннадцать слов, двенадцатый знак – имя книги, тринадцатый – сумма номеров главы и стиха.

Может быть, стоит ещё раз по памяти проверить номера латинских букв – нет, поздно, это займёт слишком много времени. Поскольку с девизом, образуемым из слова “Екклесиаст” и цифр “10:7”, ошибки быть не должно, у него есть две попытки для ввода основного пароля. Если ошибётся – он перепроверит его ночью и завтра вернется сюда. Итак, вводим пароль? А если в расчётах где-то уже сидит ошибка или неточность, и если она не одна? Тогда если завтра он обнаружит и исправит только одну, то у него не останется права на третью попытку! Так нельзя. Значит, ещё раз и именно здесь, под пристальными чужими взглядами, он должен проверить расчёт пароля заново. Сколько бы ни заняла времени данная работа, эти минуты, пожалуй, становятся самыми важными в его жизни!



Он выхватил авторучку, быстро выписал в столбик пронумерованный латинский алфавит, и принялся по два, по три, а где и по четыре раза перепроверять каждую букву в высказывании “Vidi servos in equis et principes ambulantes quasi servos super terram [Видел я рабов на конях, а князей ходящих, подобно рабам, пешком (лат.)]”. Всё правильно, всё сходится…

Он отёр выступивший на лбу обильный пот и ещё раз взглянул на листок с выкладками. Придраться не к чему, колебаться нельзя. Остаётся лишь одно большое сомнение – удастся или нет вся эта безумно сложная операция, ключи к которой прошли через множество судеб и рук, передавались изустно, намёками или, возможно, домысливались в страстном желании скорейшего успеха?.. При том, что на всём этом пути могли быть заблуждения, ошибки и обман...

Внезапно осознав, что в данный миг от его действий зависит не столько его личная судьба, сколько оправдание чаяний и жизней множества известных и неизвестных ему людей, судьбы которых так или иначе пересекались с этим странным и неведомым наследием погибшей империи, Алексей поднялся, подошёл к сейфу и стал медленно вводить цифры:
8, 8, 5, 8, 7, 1, 9, 4, 8, 7, 3 – 3, 8
Завершив ввод последней цифры, он прислушался в надежде различить срабатывание прецизионного механизма – однако со стороны сейфа не исходило ни малейшего звука. Неужели фиаско? Или всё-таки барахлит хвалёный замок, к которому банкир запретил прикасаться?

Понимая, что терять больше нечего, Алексей легонько постучал пальцем по дверце, а потом слегка надавил её вверх. И о чудо!– раздавшийся звонкий щелчок возвестил, что сейф ожил, под действием пружинного механизма дверца немного приоткрылось, а в коридоре громко зазвенел звонок.

— На вас лица нет!— было первое, что услышал Алексей от сразу же вошедшего в комнату Шолле.— Охрана! Сообщите, чтобы срочно принесли воды!

— Со мной всё в порядке,— Алексей попытался было успокоить банкира, однако взглянув на свою промокшую насквозь сорочку и записной лист, на который продолжали градом скатываться капли пота, изменил тон и пожаловался, что быстродействие швейцарского замка оказалось не на высоте.

— Ну, это не страшно, бывает, всё-таки сто лет прошло! Поздравляю вас, месье Гурилёв и вас, мадам,— обратился Шолле к подошедшей Марии.— Действуйте же, действуйте смелее!

Алексей открыл дверцу полностью и протянул ладонь вовнутрь. Было заметно, с каким вниманием он старается ощупать и перепроверить каждый уголок неведомого пространства в поисках сокровища. Однако спустя полминуты ожидания Алексей извлёк из сейфа единственный конверт из жёлтой пергаментной бумаги с золотым тиснением по краям и ярким, исполненным киноварью, двуглавым имперским гербом и надписью под ним – “Правительствующiй Сенатъ”. С обратной стороны конверт скрепляла сургучная печать.

Алексей медленно перенёс и положил конверт на столик, на котором только что лихорадочно перепроверял свои нумерологические выкладки, и обескуражено взглянул на банкира.

— Открывайте!— ответил тот совершенно спокойным голосом.— Воспользуйтесь этим для съёма печати!

И Шолле протянул Алексею красный перочинный нож.

Срезав печать, Алексей осторожно вскрыл конверт. В нём находился одностраничный документ на французском языке. Бегло пробежав по нему глазами, Алексей показал его банкиру.

— Это доверенность, выданная назначенным распорядителем Фонда и заверенная печатью Правительствующего Сената Российской Империи,— пояснил тот спустя минуту.— В ней особо оговорено, что поскольку доверенность предназначена для использования за пределами Империи, то она является бессрочной и действительной для предъявителя, имеющего к ней доступ. Иными словами, этот документ в ваших руках продолжает обладать законной силой. Ещё раз поздравляю вас, месье, и вас, мадам!

Алексей и Мария в недоумении переглянулись. Заметив их замешательство, банкир счёл за благо сразу же сделать нужные разъяснения.

— Эта доверенность предоставляет вам доступ к фидуциарному депозиту, открытому по доверенности русского Царя господином Второвым в начале XX века. На данный счёт перечислялись и продолжают перечисляться все доходы от ценных бумаг, размещённых в известном вам Фонде, который между собой мы называем Большим счётом или Большим трастом. Все транзакции осуществляются через наш банк, и сегодня же вы получите о них самую детальную информацию.

— Спасибо,— ответил ему Алексей.— Но нам хотелось бы также знать, где находится сам Фонд, а также каковы его состав и стоимость.

— Большой счёт находится у нас, и банк Куртанэ уже очень длительное время осуществляет профессиональное управление его бумагами. Могу вас заверить, что управление осуществляется разумно и эффективно, и не было случая, чтобы стоимость бумаг снижалась.

— А можно взглянуть на эти ценные бумаги?

— Это не так просто, месье Гурилёв. В процессе управления нам достаточно проводить операции с электронными счетами. Сами же документы, поскольку они представляют особую важность, находятся в одном из горных хранилищ. Кстати, доверенность открывает вам доступ к этим документам. Но для этого вы должны открыть ещё одну ячейку... точнее не ячейку, а на этот раз уже полноценный сейф.

— В горном хранилище?

— Совершенно верно, в альпийском хранилище.

— А вы знаете, что находится в том сейфе?

— Да, знаю, но не располагаю правом говорить, пока сейф не открыт законным путём. Если у вас имеется второй код – заявите мне об этом сейчас же, и мы не будем терять время!

Стараясь не выдать вновь усилившегося волнения, Алексей ответил, предпочитая глядеть не прямо, а немного вниз:

— Нет, второго кода у меня сегодня нет. Я догадывался, что он существует, однако до сих пор мне не удалось его разыскать. Ещё разобраны не все документы.

— Абсолютно ничего плохого! Абсолютно ничего! Время работает в вашу пользу!

— Да, я тоже так считаю,— ответил Алексей, улыбнувшись.— Мне было важно убедиться, что мы находимся на правильном пути. Так что, надеюсь, навестим вас как-нибудь в следующий раз. Спасибо!

— Как, вы уходите?— поразился Шолле.— И вы даже не посмотрите отчётность по Большому счёту?

— Почему бы и нет? Конечно, посмотрим!

Все вернулись наверх, и Шолле провёл Алексея и Марию в большой зал со стеклянными перегородками, где, по-видимому, находились бухгалтерские службы. Он попросил подождать его за столиком для гостей, и вскоре вернулся с достаточно пухлой папкой.

— Давайте обсудим это в моём кабинете!

Когда расположились в кабинете, Шолле сообщил, что номинальный дебет Большого счёта составляет не менее трёхсот тридцати миллиардов швейцарских франков – в переводе на американские доллары это будет примерно столько же. Для определения точной цифры нужны свежие данные по ряду зарубежных банков, на депозитах которых Банк Куртанэ разместил средства Большого счёта, соответствующая работа может занять до недели, однако на общий результат эти данные совершенно не повлияют.

Вторым важным открытием стало то, что приблизительно пятнадцать миллиардов долларов, скопившихся на управленческом счёте, находятся в полном распоряжении актуального доверителя, то есть Алексея. Заподозрив подвох, Алексей заявил Шолле, что рассматривает царский Фонд как достояние народа России, которое обязался возвратить. Банкир ответил, что исключительно высоко ценит это благородное решение и надеется, что после того, как Алексей восстановит доступ к основной части Фонда, он сможет сделать для этого необходимые распоряжения. При этом банкир особо подчеркнул, что в соответствии со статутом Фонда на управленческом счёте доверителя аккумулируется исключительно доход, представляющий собой “половину от остаточного дохода Фонда после исключения из него обязательной рекапитализации в размере 7/12 и страхового резерва в размере 7/21 от годовой прибыли, поскольку вторая половина признаётся законной и согласованной комиссией банка,” — эту замысловатую формулировку Шолле произнёс без запинки и подсказки, что говорило о том, что к встрече он подготовился по высшей категории.

— То есть вы хотите сказать, что пятнадцать миллиардов – это скопившийся за невостребованностью доход доверителя, то есть на сегодняшний день – меня?

— Да, совершенно верно. Только пожалуйста, уймите ваше стеснение! За вычетом 7/12 и 7/21 мы имеем...— банкир на несколько секунд задумался,— мы имеем... 21/252, или где-то около восьми процентов годового управленческого вознаграждения, из которых ваших денег – ровно половина. По сегодняшним меркам это очень скромный показатель, месье Гурилёв. Основатели вашего Фонда были действительно скромными людьми! Однако поскольку этот законный доход они официально передали вам, вы не должны его бояться или, не дай боже, от него отказываться!

— Я не отказываюсь от денег,— успокоил банкира Алексей.— Но тем не менее я готов под присягой заявить, что большая часть этих денег будет отдана моему народу.

Шолле сделал серьёзное лицо и покачал головой.

— Воля ваша. И между прочим, я вполне допускаю, что вы произносите эти слова искренне. Однако если бы вы знали, сколько эти стены видели правителей различных стран и предводителей народов, диктаторов и президентских вдов, благотворителей, тайных бизнесменов, злодеев, шпионов – и абсолютно все они, подтверждая согласие на распоряжение миллиардами, которые были здесь для них сохранены и приумножены, в один голос клялись, что непременно потратят их на общественное благо! О, если бы вы только знали! Поэтому не стройте из себя святого бессребреника. Ваш народ сможет получить эти деньги только лишь после того, как вы оформите их на своё имя. Для этого в соседнем “Райффазенбанке” для вас уже заведён лицевой счёт, и в течение часа сюда доставят вашу кредитную карточку. Лимит по карте у вас определён в пять миллионов, пополняться он будет нашим банком в течение двух-трёх дней в пределах общей суммы, размера которой, думаю, нет нужды повторять. Полагаю, что подобный порядок вас вполне устроит.

— Думаю, что да. А почему вы открываете мне счёт в другом банке?

— Исключительно с целью того, чтобы сделать ваш капитал малозаметным. Окружающие, да и то не все, будут видеть у вас карточку хорошо известного банка и лишь миллион-другой долларов на ней – это, поверьте, на сегодняшний день небольшие деньги, а вашей стране, насколько мне известно, многие вообще не считают подобные суммы деньгами! Истинный же баланс будете знать только вы. Кстати, если надумаете производить платежи в интересах, как вы говорите, народа России – не пользуйтесь карточкой, а прилетайте сюда, мы организуем перевод денег грамотно, незаметно и напрямую.

— И всё-таки...

— Никаких “всё-таки”, не изображайте из себя картинного благотворителя! Я не должен был вам это говорить, но, так уж и быть, скажу, ибо боюсь увидеть с вашей стороны чудо альтруизма: до войны управленческий доход дважды снимался со счёта, знайте!

— Интересно... А кто же это делал?

— Извините, но вот эту информацию раскрыть для вас я уже не могу. Пока не принесли карточку – вам чай или кофе?

— Два кофе, конечно же,— ответил Алексей.— И с коньяком, если возможно.

— Разумеется, у нас всё возможно!

Расторопный стюард подал вместе с кофе хрустальную бутылку редкого коньяка из рода Grande Champagne, и Алексей употребил целых три бокала для того, чтобы сбросить накопившийся стресс, от которого по всему телу временами пробивала дрожь. Шолле искусно перевёл тему разговора с инвестиций и финансов на Шильонский замок и другие местные достопримечательности, чем сделал ожидание курьера из “Райффазенбанка” приятным и необременительным.

Но при прощании, уже после того, как необычная кредитка, закреплённая за обложкой нового загранпаспорта, опустилась в карман своего законного обладателя, Алексей неожиданно поинтересовался – не был ли человек, снимавший с управленческого счёта деньги накануне войны, Германом Тропецким.

— Да, его звали именно так,— невозмутимо ответил Шолле.

Шолле замолчал на некоторое время и потупил взгляд, будто что-то рассматривал или разыскивал на полу. Потом, подойдя к Алексею практически вплотную, произнёс шёпотом:

— Я вновь делаю то, чего не должен делать. Но вы, судя по всему,– особый случай, поэтому я хочу вам немного помочь. Я вижу, что вы получили информацию от Тропецкого, который так же как и вы имел ключ к управленческому счёту, но не имел ключа от самого Фонда. Судя по всему, после русской революции и гибели господина Второва информация о Фонде разделилась. У Тропецкого была лишь её первая часть. Следующий код оказался, по-видимому, в распоряжении Христиана Раковского, тогдашнего посла Советской России в Париже. Представители Раковского наводили справки и собирались обратиться к нам, однако без первого ключа Фонд по-любому оставался бы для них закрытым. Поэтому, cher ami [мой друг (фр.)],– ищите! Кроме вас этого не сделает никто. И ещё у меня есть предчувствие, что удача будет на вашей стороне!

Алексей сразу вспомнил дневник Фатова и упоминание о словах Тропецкого про Россию, без которой полный доступ к спрятанному богатству невозможен. Не исключено, что Тропецкий мог что-то знать о второй части счёта, чтобы сообщить перед смертью, однако не успел или не захотел.

Алексей сердечно поблагодарил банкира, Шолле в ответ поцеловал руку Марии, и они вдвоём спустились на улицу, где их дожидался заказанный банком роскошный автомобиль.

— Теперь, Маш, прямой дорогой – на проспект Казино?— пошутил Алексей.

— Лучше всё-таки домой,— ответила Мария.— Боюсь, что не смогу остановиться!
* * *
По возвращении в Beau-Rivage Мария сразу же поспешила подняться в номер, чтобы привести себя в порядок, а Алексей остался в холле, желая о чём-то переговорить с портье. Когда же, переодевшись в вечернее платье, Мария вернулась, то Алексея там не застала. Она искала его в баре, заглядывала в ресторан – однако его не было нигде.

Неожиданно Марию пронзила обжигающая и острая, словно молния, мысль о том, что её спутник, имея в кармане кредитку с миллиардами долларов, вполне мог исчезнуть, и подобное исчезновение находилось бы в полном соответствии с законами жанра. Ведь пятнадцать миллиардов in cash [живыми деньгами (англ.)] – богатство умопомрачительное, пребывающее за привычной гранью добра и зла.

Подойдя к стеклянной двери, она увидела, как внезапно вспыхнули красные огни отъезжающего от отеля лимузина, и почти поверила в то, что Алексей должен находиться именно в нём. При этом она не успела испытать ни разочарования, ни обиды, поскольку следующей же её мыслью явилось прозрение, что она немедленно должна начинать мстить. Например, срочно позвонив в Москву брату и попросив, чтобы тот объявил обладателя паспорта с сомнительной дальневосточной регистрацией в международный розыск. Воображение самопроизвольно рисовало картину задержания и ареста сконфуженного Алексея в женевском аэропорту, откуда он собирался вылетать в Эквадор или Панаму, с разбирательством в полиции и конфискацией волшебной карты.

Однако не успела она насладиться созерцанием это мига торжества, как очередная страшная догадка заставила её остановится, замереть, вцепиться в дверной косяк и, наплевав на макияж, начать нервно вытирать ладонью обильно проступивший холодный пот. Да, она не могла ошибиться – это была та самая одновременно и страшная, и абсолютно правдоподобная мысль, которая уже несколько мгновений свербела где-то внутри и теперь, наконец, вырывалась наружу. Мысль о том, что пригретый её лаской и покровительством бывший энкэвэдэшник, вскормленный кровавым режимом, конечно же, не мог не предвидеть её подобную реакцию. Более того, он непременно был обучен не оставлять свидетелей – стало быть, где-нибудь поблизости Марию, без сомнений, уже поджидает наёмный убийца. Или страшно подумать – хотя чего уже бояться!– сам Алексей, прекрасный и чудовищный, как Дориан Грей, хладнокровно взводит за углом ледяной затвор своего нагана или вальтера… Начала сильно кружиться голова. Интересно знать, куда он будет целиться – в голову или в грудь?

— Vous allez bien?— вдруг услышала она, как к ней обращается пожилой господин, направляющийся на прогулку с ухоженной старушкой и весёлой собачонкой на длинном поводке.— Puis-je vous aider [С вами всё в порядке? Вам помочь? (фр.)]?

— No,— отрешённо ответила Мария, понемногу приходя в себя.— I am all right! [Нет, со мной всё хорошо (англ.)]

Дождавшись, когда пожилая чета проследует вперёд и перестанет оглядываться, она также вышла на улицу и с наслаждением подставила мокрое от волнения лицо под порыв свежего ветра, идущего с озера. Светящиеся круглые часы показывали начало десятого, небо быстро темнело, в воздухе пахло прибрежной сыростью, смешанной с ароматами дорогих духов. На веранде поблизости горел яркий свет и сновали официанты, там шумно праздновала развесёлая компания каких-то богатеев. Фортепиано и виолончель наигрывали что-то до боли знакомое из репертуара “Платтерс” или Синатры… Двое мужчин, прижавшись друг к другу, попытались исполнить нечто наподобие тура вальса, однако зацепившись за край стола, под всеобщий смех и грохот посуды оба повалились на пол...

Мария огляделась по сторонам – Алексей как в воду канул.

“Плохо дело,— подумала она.— Неужели так всё и произойдёт?”

Неожиданно родилось спасительное решение – немедленно позвонить Алексею самой. Позвонить, даже если этот звонок обнаружит её местонахождение и позволит сбыться её самым страшным предположениям. Ещё раз быстро всё обдумав и решив, что лучше ужасный конец, чем этот ужас без конца, она достала из сумочки свой айфон и негнущимися пальцами набрала заученный наизусть номер.

Алексей ответил немедленно. Оказалось, что по причине шумной компании, оккупировавшей веранду, он дожидается её за дальним и плохо освещённым столиком, единственным достоинством которого является крошечная табличка, разрешавшая курить. И последнему обстоятельству он бесконечно рад.

Целая гора в мгновение ока низверглась с Машиных плеч! От восторга она едва не зашвырнула айфон в кусты и с трудом сдержалась, чтобы не закричать или запеть от невыносимого прилива радости. Наплевав на все приличия, она, как уличная девчонка, застыв под фонарём и подперев коленкой ридикюль, спешно восстановила макияж и затем, стараясь ровным и глубоким дыханием навсегда похоронить остатки посетившего её наваждения, быстрыми шагами пошла, а вскоре и побежала туда, где Алексей, дожидаясь её, спокойно пил коньяк.

Заботливо приняв за свой стол, он как ни в чём не бывало предложил Маше обсудить ближайшие планы, резонно полагая, что она захочет остаться на какое-то время в Швейцарии или посетить другое нужное ей место. Раньше она несколько раз упоминала, что хотела бы заехать на парочку дней на Лазурный Берег, где живёт подруга, вышедшая замуж за тюменского миллионера, и Алексей был не прочь выполнить любой её каприз. Однако Мария сразу же ответила, что не имеет никаких особенных планов, и потому готова отправиться туда, куда он пожелает поехать сам.

Алексей задумался – и признался, что хотел бы, конечно, провести недельку-другую в любезной его сердцу Франции, однако считает подобный отдых непростительной роскошью – ведь нужно, не теряя времени, начинать искать второй код, который был известен Раковскому, а для этого необходимо возвращаться в Москву, залезать в архивы... С другой стороны, небольшой отдых также бы не помешал. Отсюда родилась мысль: отдохнуть, одновременно направляясь в сторону дома,– взять напрокат автомобиль и двинуться на нём на восток, через Австрию и Словакию.

— А потом – через Польшу и Украину?— напомнила Мария географическую реальность.— Но там мы вряд ли отдохнуть сможем.

— В этом случае,— не стал спорить Алексей,— мы спустимся на юг, в Югославию.

— В бывшую Югославию,— снова уточнила Мария.

— Да, бывшую... Отец в середине тридцатых находился там в командировке и привёз кучу сувениров, из которых мне запомнилась цветная открытка с изображением лазоревого заката над Адриатикой. Почему-то именно лазоревого... Между прочим, продукция белогвардейского издательства, подпись на русском языке со старой орфографией. Эта открытка постоянно стояла у меня в витрине книжного шкафа... Так что – почему бы и нет?– погостим на Адриатике, воплотим в жизнь детскую мечту!

Утром Алексей вызвал агента, занимающегося прокатом автомобилей, и несмотря на все попытки последнего всучить им роскошный внедорожник или хотя бы представительский “Мерседес”, настоял на аренде небольшого и скромного “Ситроена”. Хорошо позавтракав и сердечно поблагодарив за гостеприимство персонал отеля, наши герои отправились в дорогу.

Путешествие, в котором предстояло преодолеть без малого тысячу километров, отлично спорилась. К обеду они безостановочно миновали Берн и подъехали к Цюриху, откуда повернули на юго-восток в направлении озера Валензе. Кофе на полдник пили в центре Вадуца, столицы Лихтенштейна, напротив лоснящегося от солнечных бликов изваяния возлежащей на бронзовых перинах красавицы с грудями-колбами, утомлённой и распухшей от покоя и полноты здешней неспешной жизни. После седого Фельдкирха, в окрестностях которого, казалось, русалки вполне могли когда-то спрятать Золото Рейна, начиналась потрясающей красоты горная дорога, где от величия тирольских перевалов захватывало дух и звенело в ушах. После Инсбрука они неожиданно очутились на территории Германии, однако выяснили это лишь после того, как на подъезде к Зальцбургу наткнулись на австрийский пограничный знак давно упразднённого контрольного пункта. До Вены оставалось более двухсот километров, начинало темнеть, однако Алексей, разогнавшись по великолепному автобану “Вест”, решил во что то ни стало “ехать до конца”.

Наконец, за полчаса до полуночи, двигатель “Ситроена” смог впервые с утра отдохнуть, заглушённый в подземном паркинге. Путешественники, пошатываясь от усталости, подтвердили сделанную накануне резервацию в венском пятизвёдочном отеле и сразу же поднялись в ресторан на крыше, где их ожидал лёгкий ужин. Не требовалось даже вина – раскинувшаяся внизу блистающая и роскошная ночная Вена, огни которой дробились и множились в чёрном зеркале Дуная, опьяняла, кружила голову и не позволяла спать. Последнее не было преувеличением – заснув не ранее двух и предполагая проснуться ближе к обеду, уже в половине восьмого Алексей и Мария поднялись с постели абсолютно здоровыми, бодрыми и полными сил.

Пешую прогулку по утренней Вене они начали от великолепного Дворца Хофбург, откуда по старинным улочкам проследовали к собору Святого Стефана. Затем, прогулявшись по городскому парку, вскоре обнаружили себя в районе между Венской оперы и Галерей Альбертина, хранящей замысловатые видения Босха и лаконично-взрывные акварели юного Шиле. Мысленно поклонившись памятнику Моцарту в прелестном Императорском саду, они вышли к необъятному Терезия-Плац, разделённому на лужайки, каждая из которых с чрезмерной щедростью была усеяна шарами, конусами и цилиндрами искусно подстриженных кустов. Здесь располагался музей Kunsthistorisches [Художественно-исторический музей Вены]. Алексей сообщил Маше, что всегда мечтал в нём побывать, и разумеется теперь не мог не воспользоваться представившейся возможностью.

На пути в знаменитую итальянскую галерею, немного постояв в задумчивости возле “Вавилонской башни” Брейгеля и бегло осмотрев небольшую коллекцию французской живописи, Алексей попросил у Марии позволения ненадолго задержаться в почти пустом зале с античными экспонатами. Здесь его внимание привлёк крошечный свинцовый медальон с изображением двух всадников, едущих верхом на единственной лошади.

— Смотри,— сказал Алексей Марии,— какая необычная вещь!

— Почему?

— На остальных экспонатах всадники едут каждый на своей лошади, а эти двое — на одной.

— Там на табличке должно быть написано разъяснение, прочитай,— посоветовала Мария и зевнула, давая понять, что античность сегодня – не самая актуальная для неё тема.

— Всё равно не понятно,— продолжил Алексей, закончив читать пояснение.— В древней Паннонии – а мы сейчас находимся как раз на её западной границе – в первые века новой эры был распространён религиозный культ так называемых “дунайских всадников”. В чём состояла его суть – сегодня никто не знает. Здесь также сказано, что культ представлял собой комбинацию греческих и фракийских верований, и что рядом с некоторыми фигурками присутствует надпись soter, то есть “спаситель”.

— Ну и что? Ведь в истории много тёмных страниц…

— Я о другом. Смотри – на одном медальоне всадники изображены точно такими же, как на печатях тамплиеров. Между прочим, как теперь выясняется, не столь уж и далёких от нас...

— Всё равно не понимаю. Один всадник, два всадника – какая разница...

Алексей понял, что Марии не терпится увидеть полотна Рафаэля, Тициана и Караваджо, и потому тратить драгоценное время среди скучных археологических артефактов она на намерена.

Но едва он собрался развернуться, чтобы выйти из зала, как услышал за спиной приближающиеся шаги и обращённые к нему слова на родном языке:

— Прошу извинить, если помешал вам, но в этом уголке музея не часто можно услышать русскую речь. Вас, должно быть, что-то заинтересовало?

— Да,— ответил Алексей, улыбнувшись.— Очень необычный медальон.

И он указал незнакомцу на заинтересовавший его экспонат.

— Это изображение “дакийского всадника”,— пояснил тот.— Позднеантичного божества, почитавшегося в этих местах.

— А вы не знаете, почему на одном из медальонов всадников двое? Ведь это же, как известно, значительно более позднее представление?

Незнакомец задумался, и почёсывая длинными пальцами свой подбородок, медленно ответил:

— В куда более древней библейской книге Екклесиаста говорилось про рабов, едущих верхом, и князей, идущих, как рабы, по земле...

Услышав про книгу Екклесиаста, с цитатами из которой он работал позавчера, Алексей внутренне сосредоточился – однако решил, что речь, скорее всего, идёт о случайном совпадении.

Между тем незнакомец на хорошем русском языке с едва заметным западным акцентом завершал свою мысль:

— ...В людях во все времена жила вера, что в новой жизни, которая ждёт их после того, как они покинут этот жестокий мир, последние сделаются первыми. А “дакийский всадник” – это как раз почитавшийся здесь посредник между двумя мирами. Я полагаю, что либо эти двое решили уподобиться божеству, либо божество взяло одного из них с собой.

— Вы по специальности историк?

— Нет, моя специальность – прикладная психология. А если точнее, то один из её новейших разделов – фелицетарный синтез, или наука о человеческом счастье.

— А вы не подскажите, как пройти отсюда в итальянскую галерею?— немного бесцеремонно поинтересовалась у незнакомца Мария.

— Конечно. Я тоже направлялся туда, но, услышав русскую речь, заглянул к вам. Я покажу вам дорогу, следуйте за мной.

По пути к шедеврам итальянского Возрождения они познакомились. Психолога и знатока панннонских древностей звали Гельмут Каплицкий, он был австрийцем с чешскими корнями. Каплицкий рассказал, что посещает венские музеи едва ли не несколько раз в неделю перед каждым значимым профессиональном мероприятием, поскольку они наполняют эмоциями и энергией. В последнем трудно было усомниться, ибо с лёгкостью и компетенцией лучшего гида он провёл Марию с Алексеем по нескольким залам и мастерски ответил на все вопросы.

В районе половины первого Каплицкий извинился и сообщил, что должен забрать из района Гринцинг свою спутницу, с которой ему вечером предстоит ехать на важную церемонию, и пригласил своих новых знакомых, если на то будет их желание, разделить с ними обед в одном из милых венских пригородов. Алексей поблагодарил за приглашение и записал адрес ресторана.

— Зря ты согласился на обед,— сказала ему Мария, когда Каплицкий ушёл.— Не досмотрим музей. Когда ещё я сюда соберусь!

— В музей можно прийти завтра, давай по такому случаю задержимся в Вене ещё на денёк. Тем более впереди – выходной, суббота. А этот человек – настоящий европейский интеллектуал. Таких и раньше, в довоенные годы, было не весьма много, а сегодня они – просто исчезающий вид. Так что лучше подобными знакомствами не разбрасываться!

Мария не стала возражать и согласилась досмотреть Венский музей как-нибудь осенью или зимой, дабы не похищать дни у предстоящего отдыха на Адриатическом побережье. Возвратившись в отель и закрыв счёт, они погрузили все свои вещи в “Ситроен” и выехали по указанному Каплицким адресу.


...Так получилось, что две машины подъехали к зданию ресторана практически одновременно, и прямо на его ступенях Каплицкий смог представить Алексею с Марией свою спутницу Эмму Грюнвальд – высокую статную даму с роскошными золотыми волосами и волевым взглядом, который немного контрастировал с её добродушно-округлым подбородком и милыми чувственными губами. Эмма тоже совершенно свободно изъяснялась по-русски, поскольку родилась в ГДР, где русский язык являлся обязательным школьным предметом.

Немолодой кельнер, загодя предупреждённый об их приезде, провёл гостей на открытую площадку под почерневшим от времени деревянным навесом, удерживаемом резными колоннами, увитыми виноградом, и предложил занять столик на затенённой половине.

Ресторан был расположен на краю высокого городского холма. Отсюда открывался непередаваемой красоты вид на нижнюю часть городка, излучину Дуная, всю усыпанную голубыми бриллиантами солнечных брызг, и уходящую вдаль широкую изумрудную долину – прибранную и ухоженную, как лужайки перед дворцами блистательной Вены.

Любезный официант огласил дежурный перечень приветствий, раздал меню и поспешил принести воды. Каплицкий разлил воду по бокалам гостей и сам с жадностью выпил несколько глотков. Эмма, усевшаяся напротив Марии, с радостным предвкушением захватывающего процесса выбора блюд распахнула меню.

— Какой прекрасный вид!— сказал Каплицкий, повернув голову в направлении речной долины.— Я готов спорить с кем угодно, но докажу, что именно здесь – настоящая Европа, её сердце, самый её центр!

— А ведь центр Европы – понятие вполне научное и он, должно быть, давно определён и записан во все учебники,— произнёс Алексей просто так, для поддержания разговора.

— Насколько мне известно, один официальный центр Европы находится в Галиции, а другой – в Литве. Но все эти расчёты формальны,— вступила в разговор всезнающая Эмма, отложив меню в сторону.— Подобные расчёты исходят из географического понятия Европы, в котором её половина – это Россия. Но ведь согласитесь, милые мои друзья,– Россия есть Россия, это холодное и неуютное пространство. За редким исключением все оттуда хотят куда-нибудь уехать… Эти бесконечные степи, леса, все эти угрюмые, серые, ужасные поселения от востока Польши и до Уральских гор – это всё что угодно, но только не Европа. Европа, вы же понимаете,– она здесь.

— Признаюсь, мне грустно слушать такие слова о моей Родине,— прервала речь Эммы Мария.— Даже если вы и правы про леса и угрюмые города. Но ведь и Европа не всегда была такой цветущей!

— В том-то и дело, моя милая, что всегда. Я никого не хочу обижать. Просто здесь особый климат, воздух, особый цвет неба... Кстати, я недавно была на Украине, которая сейчас стремиться стать частью Европы, но эта страна – не Европа, и Европой никогда не станет!

— Из-за своих степей?— слегка улыбнувшись, поинтересовался Алексей.

— В том числе и из-за степей. Степи, поймите меня правильно, иссушают воздух и делают землю скупой и неухоженной. Степи идеальны для кочевья, когда крошечные группы людей, странствующих по ним, могут наслаждаться их безразмерностью. А вот жить в степях и строить там города нельзя, в таких городах человеческому существу нечем прикрыться и оно утрачивает чувство уюта. Жить надо здесь!— Эмма описала рукой широкий полукруг над распахнутым за парапетом веранды великолепным видом.— Здесь, под сенью светлых дубовых рощ и липовых аллей, среди цветов и полноводных рек, под этим щедрым и радостным солнцем!

Алексей также отхлебнул немного минеральной воды и решив, что небольшой интеллектуальный спор обеду не помешает, возразил:

— Да, вы правы, это прекрасная земля. Но ведь прежде, чем здесь воцарился дух щедрости и красоты, она была свидетелем страшной борьбы за обладание собой. Постоянные войны, океаны пролитой крови... Ведь все попытки сосчитать, сколько людей пало, умерло в муках от копий и ножевых ран, сколько было зарублено и сожжено, сколько погибло ещё прежде, чем появились пулемёты, артиллерия и танки, которые в историческом масштабе лишь немного добавили людских мук,– все эти попытки провалились. Страдание исчислить невозможно. О нём можно только помнить. Помнить, что каждая пядь этой земли пропитана человеческой кровью до самой своей бездны.

— Да, конечно,— согласился Каплицкий.— Но пролитая на какой бы то ни было земле человеческая кровь – лишь эксцесс. Короткий, случайный эксцесс. Поскольку по сравнению с вечностью этой земли пребывание людей на ней – тоже достаточно коротко и случайно.

— И если уж проливать кровь, то проливать её следует за землю, подобную этой,— дополнила своего спутника Эмма.

В этот момент явился официант, чтобы записать заказ, и от дискуссии пришлось на некоторое время отвлечься. Австрийская пара взяла себе лионский салат, рататуй, венский грестль с фаршированной грудинкой и тирольский антрекот; Мария выбрала bouillabaisse [буайбес, или марсельская уха (фр.)] и альпийский тафельшпитц под медовым соусом, Алексей – луковый парижский суп и cordon bleu [шницель с сыром (фр.)] с прованским картофельным гратеном.

После того как официант, поздравив своих гостей с превосходным выбором, закрыл блокнот и важно удалился, Алексей заметил, что “степные пространства” его Родины за прошедшие века были политы не меньшим количеством крови – стало быть, они тоже представляли собой высокую ценность для тех, кто был согласен за них умирать.

— И вы совершенно напрасно твердите только про степь! Ведь средневековая Русь – это главным образом города в благоприятной лесостепной зоне или на опольях. Новгород, Киев, Владимир, Ярославль... А чистая степь для наших предков была, наоборот, едва ли не вечным источником опасности. Именно из степи являлись те, кто желал эти оазисы захватить.

— Не буду с вами спорить, поскольку вы правы,— с заметной досадой ответила Алексею Эмма.— Я склоняю голову перед мужеством ваших предков и соотечественников. Но давайте сравнивать результаты. Положа руку на сердце, согласитесь – ведь у них всё равно не было другого выбора, поскольку не было земли, подобной той, что имеется здесь! И по причине этого – вы уж не обижайтесь на мою прямоту!– многие из жертв, понесённых вашим народом, оказались напрасными.

— Напрасных жертв не бывает. Ведь и пришедшие на европейскую землю племена, когда начинали собственную борьбу за её луга и долины, явились отнюдь не в земной рай. Более того, для древних римлян едва ли не вся Центральная Европа представлялась местностью дикой и страшной, покорение которой велось ими, главным образом, в интересах безопасности цветущей метрополии. Одни названия чего стоят – Косматая Галлия, проклятый Тевтобургский лес...

— Где в судьбоносном сражении германцы отстояли право жить и распоряжаться на собственной земле!— удачно изменил направление разговора Каплицкий.

— Да, но германцам удалось разгромить легионы Вара исключительно благодаря предательству Арминия, которому несчастный Вар доверял как самому себе!

— Восхищаюсь вашей начитанности, герр Алексей! Однако нам ли судить? На войне как на войне. Для римлян эти места действительно были мрачной прорвой. А для наших предков – благословенным Мидгардом. Хотя, конечно, и у Рима мы позаимствовали немало.

— Но вот, прекрасно, вы и сами начинаете соглашаться с тем, что сказала Мария: любая земля сперва одинакова в своей дикости и неухоженности. И только живой человеческий дух способен её преобразить. Однако на работу эту уходят века. И ещё нужны, я полагаю, какие-то особые всплески творческой энергии, которые заставляют людей решительно отказываться от прежних привычек и установлений, создавая взамен что-то новое. Нынешняя обустроенность и культура пришли в Европу не сразу и не были, к тому же, простым копированием старого Рима. Сначала – каролингское возрождение, мистерии крестовых походов, альбигойский взрыв, который сродни революции; затем собственно Ренессанс, Реформация, Кодекс Наполеона... Каждая из этих вех означала, что общество наполнялось новыми смыслами, которые несли энергию для осуществления перемен. Большая часть той энергии уходила, как водится, на войны, интриги и поиск очередных способов эксплуатации. Но какая-то её часть перешла в сады, луга, в эти уютные домики под черепичными крышами, в колокольни и дворцы... В моей же России проделать подобное было значительно труднее – прежде всего из-за огромной территории. Влияние тех импульсов, о которых я говорил, у нас поэтому было меньше. Но зато они и были не столь кровопролитными, как здесь.

— Алексей, вы меня почти убедили!— примирительно ответил Каплицкий, и предложил оценить вино, только что принесённое официантом. Алексей сделал маленький глоток и сообщил:

— В винах я знаток небольшой, но это нахожу приятным и даже выдающимся.

— Разумеется,— улыбнулся Каплицкий,— это же само Chateau Petrus! Самое прекрасное вино мира! Наш подарок для вас.

— Это восхитительно!— Мария, знавшая цену раритету из Бордо, поспешила поблагодарить щедрую чету.

— Не стоит благодарности,— Каплицкий дал знак официанту налить Petrus в бокалы остальных.— Вино это всегда миф, миф от начала и до конца. Люди платят и соревнуются между собой не за миллилитры виноградного спирта, а за тот образ, который вино в себе несёт.

— Например мы с вами,— поддержала Каплицкого Эмма,— ни перед кем не желаем выделиться и потому с лёгким сердцем пьем вино стоимостью в две тысячи евро на пустой веранде и в неурочное время. Однако скажите: разве для каждого из вас это вино не рисует то или иное трепетное представление, бесконечно вами ценимое, и вы чувствуете и переживаете через него что-то особенное – надежду, лёгкую грусть, предвкушение исключительных событий, полёт?

Алексей, выслушавший эту мысль с нескрываемым удовольствием, улыбнулся:

— Прекрасные слова! Я бы только дополнил, что в подобные минуты, в этом замечательном месте, в узком кругу друзей не только одна душа начинает стремиться к новым далям, но и сердце наполняется твёрдым намерением перемен! И если есть в вине, как говорят, божественный смысл, то состоит он в том, что человек начинает эти перемены прозревать и прорастать в них.

— Браво! Это тост. Выпьём же за нас, а также за перемены!— и с этими словами Каплиций высоко и торжественно вознёс свой бокал.

Почти сразу же официант доставил первые блюда, чьё появление на время приостановило беседу и позволило немного утолить распалившееся чувство голода.

Покончив с салатом и отодвинув тарелку в предвкушении скорой смены кушаний, Каплицкий откинулся на спинку стула и выдал неожиданное признание:

— А ведь вы, герр Алексей, и вы, фрау Мария, будете совершенно правы. Нынешняя обустроенность Европы – это миф, такой же миф, как и это вино. Вино ценят не потому, что в нём содержится что-то совершенно исключительное, а в силу человеческой договоренности. Просто группа людей, которых все считают знатоками, однажды решила, что именно такой-то виноградник, такая-то почва и такая-то роза ветров – вершина в виноделии, и все с ними согласились. И конечно же, согласились ещё и потому, что эту вершину разыскали во Франции. Окажись, скажем, где-нибудь в Мозамбике пусть даже во много раз лучшее сочетание составляющих для вина – не сомневайтесь, тот аппелласьон в лучшем случае ограничился бы средненьким Vin de Pays. С Европой, поверьте, происходит то же самое.

— Немного с вами не соглашусь,— Алексей заканчивал расправляться с луковым супом и поспешил вернуться к беседе.— Во-первых, обихоженность и обустроенность Европы – очевидный факт. Во-вторых, что бы мы ни думали про прежних и нынешних европейцев, но их мысли и дела, пусть даже не самые идеальные, опираются на глубокую и великую традицию. И эти две объективные основы Европы нельзя недооценить.

Реплика Алексея оживила Эмму:

— Даже совершенно не зная вас, лишь по одному тому, как вы защищаете Европу, я могла бы заключить, что вы – русский! Даже те из русских, кто Европу ругают, в глубине своей души думают так же, как вы! Это для вас столь очевидно!

— Простите, но это не совсем верно. Я совершенно не преклоняюсь перед Европой. Я просто говорю, что вижу реально существующие здесь обустроенность и культуру. Если б не тяжёлая историческая судьба, в России было бы не хуже.

— Помилуйте, Алексей! Неужели вы думаете, что я отрицаю право России называться европейской страной?

— В какой-то степени – отрицаете. Взять хотя бы наш спор о степях.

— Это всё она!— Каплицкий обернулся к Эмме и рассмеялся.— Наверное, оттого что с детства не переносит жару и пыль! Но это всё – эмоции. Зато я вам вот что скажу, дорогой Алексей: наличие в России столь взволнованного и трепетного отношения к Европе связано знаете с чем? С тем, что Россия – это такая же часть Европы, и возможно, даже лучшая её часть!

— Нам не нужно быть лучшей частью, мы – просто полноценная часть Европы, и всё,— поспешила заметить Мария.

— Не скромничайте, друзья мои, я сейчас всё объясню. У вашей страны больше оснований называть себя европейским государством, чем у Германии и даже у нашей горячо всеми любимой Австрии. Ещё в десятом веке византийский император Константин Багрянородный, когда кодифицировал установленный Константином Великим запрет на династические браки с иноверцами, сделал особое исключение для франков. При этом все как один византийские хронисты того времени – и Продолжатель Феофана, и Симеон Логофет в один голос утверждали, что за этим исключением стояло желание иметь хорошие отношения с Россией, поскольку ваша страна ведёт своё начало именно от франков, а её княжеский род – от династии Каролингов.

— Я читал об этом,— ответил Алексей.— Думаю, что это, скорее всего, либо ошибка, либо лукавство, устроенное княгиней Ольгой, желавшей женить своего сына Святослава на дочери Константина Багрянородного. Ещё один вариант нормандской теории.

— Не будьте столь категоричны, герр Алексей! Что за странное желание у вас, русских, своими руками тащить себя в сторону востока, одновременно рассуждая о европейских ценностях? Есть же масса других доказательств – взгляните, каменная резьба на ваших древних соборах во Владимире практически повторяет сюжеты и образы резьбы в Арле и Пуатье! А ваше древнее наименование Валдая – Алаунские поля – разве ничем не напоминает Каталуанское поле вблизи Труа, на котором Флавий Аэций давал последнюю битву старого Рима? Да и сам тезис о Третьем Риме, коль у вас его однажды озвучили, должен был иметь под собой немного большие основания, чем просто женитьба московского князя на наследнице последнего константинопольского императора! Византийских принцесс отправляли замуж во многие страны, но говорить о Третьем Риме решились только у вас.

— Думаю, что этот тезис – не более чем пропагандистский жупел, придуманный по заказу отца Ивана Грозного,— улыбнулся Алексей и скептически покачал головой.

— В те далёкие годы к словам относились намного ответственнее, чем сейчас, герр Алексей. Да и фактов имелось предостаточно: пусть отдалённое, но всё-таки родство князя Рюрика с самим Августом Октавианом, племянником Цезаря, родство московских князей с потомками Константина Великого... В жилах матери Ивана Грозного текла кровь ромейской династии Комнинов. На дочери вашего князя Ярослава запросто женится третий из Капетингов король Франции Генрих, как будто нельзя было найти кого поближе… Добавьте сюда очевидное для современников родство княгини Ольги, выросшей в приграничном Пскове, с Карлом Великим, крестившим, между прочим, Германию и провозглашённым римским папой императором Запада! Допустите также наличие других родословий, которые сегодня напрочь забыты, но о которых в те времена отлично знали и помнили! Вот и получается, что династические линии обоих Римов в один прекрасный день сошлись в Москве. Странно – ведь это вас не радует, неужели вы бы желали выстраивать свою генеалогию от монголов и татарских мюрз?

— В данном случае мне всё равно. Родословная правителей имеет очень опосредованное отношение к историческому процессу. Историей движут другие силы.

— А я и не спорю. Но работа исторических сил очевидна для нас, людей современных. А вот для людей, живших тому назад тысячу лет, на первом месте были отчего-то вопросы крови тех, кто ими правил. Понимаете, к чему я клоню?

— Если честно – то не совсем.

— Мы начали говорить, что у вашей России, какой бы неприветливой, степной или таёжной моя Эмма её бы ни считала, имеются абсолютно схожие и равные с другими странами основания считать себя источником и хранителем европейской традиции. А коль скоро мы коснулись Рима – то и всей той древней оси, на которой держится цивилизация. Вы же не станете это опровергать?

— Нет, конечно. Однако я думаю, что наш народ завоевал подобные привилегии более весомыми заслугами. Своим трудом и героизмом. Одна лишь защита Европы от монгольских орд чего стоит!

— Не умаляйте свой народ, герр Алексей, и не заставляйте меня, австрийца, быть более русским, чем являетесь вы!

— А я вообще не понимаю предмета вашего спора, друзья!— поспешила внести умиротворяющее начало Мария.— Между прочим, нам уже несут plat de résistance [основное блюдо (фр.)]. Поэтому давайте-ка лучше выпьем и сосредоточимся на вкусном!

— С огромным удовольствием!— отозвалась Эмма.— Но ведь вы, русские, не пьёте просто так. Так за что же мы выпьем?

— Давайте выпьем за взаимопонимание,— предложил Алексей.— За взаимопонимание, которое не просто облегчает жить, но делает каждого из нас богаче.

— О, мы все мечтаем разбогатеть!— рассмеялся Каплицкий.— Присоединяюсь!

После подачи главных блюд и нескольких минут, ушедших на то, чтобы начать разделываться с их изысканным и великолепно украшенным содержимым, Каплицкий промокнул губы салфеткой и вернулся к своей немного ушедшей в сторону теме.

— Пока вы кушаете, я позволю себе завершить изложение той мысли, с которой я начинал нашу беседу. И для меня большая честь, что её выслушаете именно вы – блестяще образованные, талантливые и успешные молодые люди из России. Я говорю так не для того, чтобы вам польстить – хотя в ваш адрес уместны любые комплименты,– а в силу своей убеждённости в том, что именно вашей стране предстоит сыграть особую, если не ключевую роль в предстоящей судьбе Европы.

Алексей тотчас же отставил тарелку:

— Вы говорите волнующие слова, Гельмут, и при этом наивно желаете, чтобы мы спокойно продолжали кушать!

— Это повод для третьего тоста, друзья,— сказала Эмма, вдохновенно поднимая свой бокал.— Давайте на этот раз выпьем за вашу великую, неизведанную и доселе ещё не сказавшую своего настоящего слова страну!

После этого замечательного тоста, за которым бокалы Petrus были опорожнены, Каплицкий перенёс себе в рот два крошечных куска антрекота, и быстро их пережевав, продолжил, распрямив спину:

— Так вот, позвольте я вас спрошу: верите ли вы в то, что сегодняшняя европейская цивилизация или, возьмём немного шире, цивилизация западная в полной мере отвечают своим основам и отправным идеям? Верите ли, что нынешние институты и узаконения способствуют развитию и укреплению в людях исконно европейского духа свободы, ответственности, культуры? Верите ли, что люди, живущие на европейской земле, осознают все эти ценности и стремятся поддерживать их внутри себя?

— Конечно же не верю!— ответил Алексей.— Сегодня вообще очень трудно говорить о верности чему-либо.

— Ну вот, и отлично. Тогда выслушайте моё мнение насчет того, что происходит с Европой. И затем вы поймёте, что я имею в виду, когда говорю о новой роли России.

— Мы все внимание, говорите!— подтвердила Мария.

— Итак,— начал Каплицкий, поудобнее устроившись на своём стуле,— никто не станет отрицать, что на протяжении тысячелетий со времён Рима и Афин, древних галлов, нашего германского Мидгарда, славян, кельтов – пожалуй, всех, кто населял и продолжает населять сегодня этот континент,– одной из ключевых и определяющих идей была идея ухоженного, безопасного и справедливого мира. Не думайте, что я изрёк банальность – ибо в других местах Земли бытовали иные идеи: вспомните, ну хотя бы, Тамерлана или тех, с кем повстречался в Америке Кортес! В Европе тоже лились потоки крови, в этом вопросе я полностью согласен со своим русским другом. Однако по какой-то причине после каждого кровопролития, после каждого безрассудства народы, населяющие наш континент, становились более организованными. А древнее зверство на какую-то пусть даже мизерную долю замещалось понятиями справедливости, и так понемногу, шаг за шагом, уходило. И ещё – словно во искупление пролитой крови и всех подобных ужасов люди с удвоенной энергией начинали заниматься украшением вмещающей их среды. Мне кажется, в основе этого процесса лежала какая-то внутренняя европейская молитва: выравнивая поля, прокладывая дороги, каналы, строя из вечного камня прекрасные здания, замки и аббатства, люди надеялись, что в этой лучшей среде жизни они сами или, во всяком случае, их потомки станут человечнее. Даже кордовские арабы, некогда неотличимые от своих диких родственников из Магриба, прожив пять веков в Испании, стали мало чем отличаться от испанцев. И хотя люди в остальных частях света в перерывах между войнами и смутами тоже пытались обустраиваться, почему-то только в Европе удалось создать Европу. Вы вновь качаете головой – вы не согласны?

— Пока могу только сказать, что я не уверен в универсальности вашей теории,— ответил Алексей.— Не будем брать далёкие страны, обратимся к России. Я уверен, что в России была другая идея, и она точно – не обустройство существующего. Один мой друг недавно высказал мысль, прямо противоположную вашей,– о том что в России, постоянно стремясь к чему-то новому и более совершенному, не только не обращали внимание на жалкое настоящее, но и с лёгкостью сами его разрушали или позволяли разрушать, если случались войны и прочие напасти.

— Поверьте мне, ваш друг неправ. Беда России – в её огромных размерах и малой заселённости. В тех же “степях”, как говорит Эмма. Поскольку добротного камня на вашей равнине не хватало, люди были вынуждены строить деревянные избы, даже дороги мостили брёвнами – а разве дерево может создать завершённость, если через какое-то время всё приходится начинать заново?

— Но вот церкви в России строили почти всегда каменными. И крыли золотом – “чтобы чаще Господь замечал”, как у нас говорят,— заметила Мария.

— Вы абсолютно правы,— поспешил согласиться с ней Каплицкий.— Через обустройство, даже сверхобустройство сакрального пространства русские люди сумели сверхразвить одну из своих исконных и общих для всех нас общеевропейских черт. Эта черта – вера в то, что на Земле может быть создана какая-то часть Божьего Царства. Для русского человека эта вера локализовалась в постройках церквей и монастырей, которые с лёгкостью переживали века, а вот у западных европейцев она имела возможность выплескиваться и на другие объекты, среди которых протекала повседневная светская жизнь. В маленькой и густонаселённой Европе развитие этих объектов было делом посильным, пусть и небыстрым. Однако прошли века – и вот сегодня мы видим результат...

Алексей хотел что-то возразить, однако Каплицкий не дал ему этого сделать.

— Подождите, я очень прошу вас позволить мне закончить мысль. Я ведь вовсе не собираюсь петь Западу панегирик. Ведь всё, чем мы все только что восхищались,— с этими словами он повернул голову и окинул взглядом изумрудную долину,— на самом деле обречено.

На какой-то миг воцарилась тишина.

— Почему вы так считаете?— недоумевающе спросил Алексей.

— Потому что в европейцах есть одна черта, без которой не удалось бы создать Европу такой, какой мы её знаем и любим. И горькая правда в том, что поскольку всё меняется, то сегодня эта самая черта начинает мешать развитию, становится помехой на пути любых улучшений.

— Что же это за черта такая?

— Эгоизм. И наш,— Каплицикй дотронулся до локтя Эммы,— и ваш тоже. Ведь вы – точно такие же европейцы.

— Не совсем вас понимаю, поясните.

— Смотрите! Когда я говорил про обустройство, про европейскую молитву на сей счёт – я намеренно не сказал, что всё это могло работать только в условиях, где каждый индивид имел возможность с религиозным рвением обихаживать и улучшать кусочек собственного мира. Причём не обязательно земли – европеец, живший в городе, с не меньшей истовостью обихаживал и свою каменную конуру – вспомните все эти бесконечные украшения старых домов, резные двери, флюгера, цветы за окнами, отполированные до блеска камни на порогах и откосах! Стремление к уюту и теплу проявлялось даже в самой нищей лачуге! Всем этим принято восхищаться, но ведь в основе этого – чистой воды эгоизм! Стремление любой ценой создать и оградить микрокосм как персональный удел Божьего Царства. В России же ничего подобного нет.

— И поэтому у нас на окнах не растут бегонии?— поинтересовалась Мария.

— Да. В вашем пространстве и в вашем климате создать индивидуальный микрокосм невозможно. Разумеется, когда вы – аристократ и у вас есть тысячи рабов, то возможно всё, даже самое невероятное. Оттого европейцы всегда так восхищались дворцами и усадьбами русских аристократов. Однако за пределами этих немногочисленных оазисов приходилось жить куда проще и честнее.

— Честнее – вы это хорошо сказали,— усмехнулся Алексей.

— Да, именно – честнее. В этом плане ваш народ лучше европейцев. Наш эгоизм сделал нас самодовольными бюргерами, которым на всё наплевать.

— Ну уж полноте!— не выдержала Мария.— Только что вы пели этим бюргерам дифирамб, а теперь – смешиваете с грязью?

— Да, милая Мария, именно так. С европейским эгоизмом и индивидуализмом нельзя двигаться в будущее. Для будущего нужен совершенно другой багаж. Что-то другое нужно готовить и брать с собой. Но уж точно – не эти лужайки и домики, которые вышли из прошлого и, увы, останутся в нём навсегда.

— Вы опять говорите загадками, Гельмут...

— Может быть. Но тогда давайте перейдём ближе к делу. К “закату Европы”, как когда-то выразился Шпенглер. Верите ли вы, что её нынешние институты и узаконения способствуют развитию и укреплению в людях исконного европейского духа свободы, ответственности, культуры? Верите ли, что люди, живущие на европейской земле, осознают все эти ценности и стремятся поддерживать их внутри себя? Нет, нет и ещё раз нет! Вы согласны с этим тезисом?

— Ну положим...

— Хорошо, тогда я продолжу. Пока шло строительство и совершенствование Европы, здесь пылал огонь подлинной духовности. Он создал великую культуру и невиданную в мире систему отношений между людьми, основанную на признании ценности и прав всякой личности. Однако теперь – теперь всё погасло. Свершившееся обустройство убило европейский дух и развратило людей. Воля европейцев всегда поддерживалась трудолюбием. Но сегодня – смотрите!– всё есть, можно не работать. Или почти не работать. В Германии и Англии уже возводятся фабрики, где не будет людей, а станут работать исключительно машины. Скоро такие фабрики распространятся повсеместно. То есть все блага, которые нужны людям, включая продукты питания, одежду и прочее, станут производить бездушные компьютерные монстры, для обслуживания которых хватит пары дюжин инженеров на континент. Все остальные смогут получать хлеб и прочие блага за просто так. Разумеется, если они имеют гражданство, права и зарегистрированы во всевозможных распределительных системах. Поэтому не будет преувеличением сказать, что Европа скоро построит настоящий коммунизм. Что вы об этом думаете, герр Алексей?

— Я думаю,— ответил Алексей,— что подобного рода коммунизм – насмешка над тем, о чём когда-то мечтали в России. Возможно, наша идея коммунизма была недоработанной и наивной, однако она предполагала постоянное и интенсивное развитие. Развитие не ради прогресса техники, а как условие сохранения человеческой личности. И как значительно более высокую форму европейского трудолюбия, о котором вы говорили. Если же развития нет – всё цепенеет, и даже трудолюбие не способно помочь. Quand on vit, il n'arrive rien [Пока живешь, ничего не происходит (фр.)], как писал когда-то Сартр...

— Гениально, герр Алексей! Вот мы и добрались до самого главного – что станет с Европой? А вы, фрау Мария, я вижу, слушаете меня с большим недоверием. Вы не согласны?

— Мне хочется верить, что с Европой ничего не случится. Вы вполне заслужили всю эту красоту и мир. И мне хотелось бы, чтобы этот мир, насколько возможно, был вечным.

— Спасибо за прекрасные слова! Я бы того же желал! Но увы, вечный мир – это обман. Когда уже совсем скоро Европа перестанет работать, когда прежде гордые и самодостаточные европейцы превратятся в получателей пособий и страховок от государства и корпораций и будут готовы удавиться за каждый даруемый им цент, они перестанут быть народом. Станут коллективным животным, готовым подобострастно припадать к питающим сосцам и в то же время – загрызть всякого чужака, кто осмелится покусится на данную привилегию. А это, увы,– война. Сперва чужаками будут посторонние: может быть, мусульмане, может быть – китайцы, мало ли у нас гостей, однако вскоре придёт время, когда люди одного прежде круга станут находить врагов у себя внутри. Сопровождающая человечество со времён каменного века борьба за обладание ресурсами и богатством сменится борьбой за место в очереди, в которой раздают пищу, комфорт и здоровье. А для элит – борьбой за место среди тех, кто очередями управляет. И когда подобная метаморфоза в полной мере произойдёт, из европейцев сполна выплеснется весь накопленный за многие века заряд эгоизма – они станут биться друг с другом насмерть, доносить, преследовать, умерщвлять... Вот именно этого я боюсь более всего!

Кончив говорить, Каплицкий протянул руку к бутылке с Petrus, разлил остаток вина по бокалам и тотчас же сделал глоток из своего. Было заметно, как его пальцы немного дрожат.

— Мне кажется, вы излишне драматизируете,— ответил Алексей после небольшого раздумья.— В природе и жизни редко получается так, чтобы какой-то процесс доходил до логического завершения. Обязательно случится что-то непредвиденное, и результат окажется другим. Возьмём ваш пример: пусть вы тысячу раз правы, и европейцы, утратив привычку к труду, начнут грызться и гнобить друг друга в очередях за благами, которые им кто-то обязан предоставлять. Но, во-первых, этот “кто-то” – ничего не обязан, рано или поздно он сможет отключить кормушку. Во-вторых – если в очереди начнутся драки и воцарится хаос, в Европу сразу же хлынут волны голодных и целеустремлённых завоевателей. И тогда либо европейцы, повинуясь инстинкту самозащиты, сами вернутся к прежним традициям, либо все чудо-фабрики вместе с их хозяевами и очередями к местам раздачи благ будут сметены дикими ордами. Которые, осев на этой земле, начнут окультуриваться – и подобно варварам, разгромившим Рим, через несколько поколений станут именовать себя римлянами. В обоих случаях традиция будет восстановлена. У нас бы это всё назвали “диалектическим витком”.

— Неужели у вас в России до сих пор преподают диалектику?— изумилась Эмма.

— Дело не в диалектике,— ответил Алексей.— Просто мы привыкли мыслить категориями неотвратимости перемен. И знаем, что какой бы страшной ни случилась историческая катастрофа, на её руинах обязательно прорастёт новая жизнь.

— Не стану с вами спорить,— вернулся к беседе Каплицкий.— Однако какова окажется цена подобной новой жизни? У нас создано и обихожено так много всего, что если разрушить даже небольшую часть – потери будут неприемлемыми. Я готов приветствовать очищающие вихри истории где угодно, но только не здесь! Мы должны думать над тем, как сохранить Европу и избежать худшего. Между прочим, это наша с вами общая задача. России нужна Европа такой, какая она есть, какой она сложилась исторически, а нам – не удивляйтесь!– необходима в этом деле ваша помощь.

— Чем же мы помочь сможем?— поинтересовалась Мария.— Ведь вы же сами говорили, что если в нас и есть что-то европейское, так это наш собственный эгоизм!

В ответ Каплицкий рассмеялся.

— Ценю, ценю вашу наблюдательность! Но ваш русский эгоизм не зловреден, поскольку он – это следствие вашей подсознательной привязанности к Европе, стремление добиться аналогичных уровней культуры и комфорта. Однако для меня важно другое: в русском народе сохранена воля. Древняя и очень сильная воля, не растраченная, как у нас, по всяким пустякам. Вы можете ставить и решать грандиозные задачи, и в этом вам нет равных. Другие народы перед вами бессильны, судите сами. Китай, вот уже как полвека купаясь в золоте, до сих пор не может внутренее собраться и преодолеть бескультурие. Отдельные исламские нации на словах грозят цивилизованному миру войной, однако их воли едва хватает на уколы исподтишка. Латинская Америка двести лет твердит о “боливарианской исключительности”, однако совершенно не в состоянии обеспечить порядок и безопасность на улицах хотя бы своих столиц. Так что из всех наций, у которых предполагается наличие полноценной воли, она по-настоящему имеется только у русских. Или вы так не считаете, герр Алексей?

— Почему же нет? Но меня более интересует цель вашего рассуждения, поэтому продолжайте, пожалуйста... Вы говорите дельные мысли – но неужели клоните к тому, чтобы мы пришли в Европу и помогли европейцам воспрянуть? Поделились бы своей волей?

— А почему бы и нет?— рассмеялся Каплицкий, откинувшись на спинку стула.— Вы уже много раз приходили в Европу. Брали Берлин, Париж, Вену... В отличие от многих своих соотечественников, я не питаю к этим событиям ни малейшей неприязни. Когда ваши войска вступали в европейские города, они делились с нами частью своего необычного и свежего миропонимания, частью всё той же воли! И это шло нам на пользу. Но подобного рода обмены для сегодняшнего дня недостаточны. Сегодня, даже если немки или француженки нарожают тысячи детей с русскими генами, в поведении европейцев не изменится ровным счётом ничего. Хромосомы, биология – всё это прошлый век... Нужно формировать новое сознание, новую психологию, новое восприятие космоса! Одним словом – лепить нового человека, беря от разных наций наиболее ценные составляющие. Ваша главная составляющая, как я уже сказал,– это ваша воля.

— В России большинство убеждены, что наша главная составляющая – это нефть и газ,— усмехнулся Алексей.— Однако всё возможно, спорить не стану. Только как именно вы предлагаете действовать?

— Россия не просто влиятельная, но ещё и очень богатая страна. Богатая настолько, что вы, по большому счёту, даже не знаете, как своё богатство потратить. Сегодня вы зарываете золото в землю – строите дороги, дома, стадионы, стремитесь достичь наших стандартов, но при этом, заметьте, у вас ничего не выходит – Россия не становится к Европе ближе ни на шаг. Ну а мы, закрывшись в своём комфорте и исключительности, тоже не решаем своих проблем. Поэтому пока наука не придумает какие-нибудь особые технологии, нужно вкладывать все силы и средства в объединение элит. Да, я не оговорился, а вы не ослышались,– в объединение элит! Мы не столь различны, Алексей, как это многим представляется. Мы всегда были одной крови. Имеющиеся различия – ничтожны. Влажные дубравы и засушливые степи в чём-то могут разделять население, влиять на образ жизни, привычки и кулинарные пристрастия. Однако географические различия не столь велики, когда речь идет о людях, вырабатывающих национальные цели и добивающихся их воплощения. Различие наших народов объективно, различие наших элит – не более чем гримаса истории, ширма, мистификация!

Каплицкий перевёл дух, и за неимением вина отхлебнул из бокала с водой. Мария не могла не воспользоваться паузой:

— Гельмут, вы переоцениваете тех, кого именуете российской элитой. Абсолютное большинство из них – случайные выскочки и негодяи. Значительная часть которых, несмотря на миллиардные состояния и власть, долго наверху не задержатся.

— Не волнуйтесь, я же очень, очень хорошо знаю вашу страну! Все эти случайные люди, подобно пене, поднимаются и в других странах, но потом так же быстро и опадают. У вас их просто образовалось немного больше, чем допускается на Западе, но – уйдут и они, не сомневайтесь! А останутся подобные вам – те, что на протяжении поколений хранили культуру и занимались – я бы так сформулировал – выработкой национальных целей и правил жизни.

— Спасибо за комплимент,— сказал в ответ Алексей, посмотрев на Марию.— Однако я боюсь, что наша личная роль в судьбе России более чем скромная...

— Вздор, никогда так не говорите! Вы же не одни! Людей, подобных вам, в вашей стране миллионы. Вы образованы – стало быть, обладаете пониманием происходящего. У вас есть совесть – поэтому, понимая идеал, вы не способны терпеть отклонения от него. Ну а если не можете терпеть отклонения и намерены действовать – значит, у вас есть воля. Пусть ваша персональная воля слаба. Однако воля тысяч, воля миллионов – уже великая сила!

— Да, да, Алексей,— Эмма поспешила поддержать своего друга.— Это поистине великая сила! Тем более что она питается не только волей современников, но и растворённой в истории волей прошлых поколений, которая, как теперь известно, не умирает со смертью предков! Шопенгауэр называл это явление палигенезией. Наш замечательный соотечественник Шрёдингер считал, что через неумирающую волю человечество способно будет однажды достичь бессмертия. Вы только вдумайтесь: ваше ego не умрёт никогда, если его воля передастся в чаяния и дела тех, кто придёт вам вслед!

— Не спорю: то, о чём вы сейчас говорите – звучит волнующе,— ответил Эмме Алексей.— Но мне кажется, вы переоцениваете возможности нынешней России. За какие-то полвека от былого единства у нас не осталось и следа. Каждый старается жить сам по себе. Людей дела в правящем классе с огнём не сыскать, а на то, что там есть, не хочется даже глядеть. Разделённость, тщеславие, цинизм... Вот вы предлагаете объединить элиты – но зачем? Половина наших только спит и видит, как бы “объединиться с Европой”, однако Европа их по факту к себе не берёт. Со свиным-то рылом!

Каплицкий с нескрываемым импульсом эмоций немедленно возразил.

— Алексей, не беспокойтесь, мы их и так не возьмём! Нам жулики и временщики не нужны! Но мы почтём за величайшую честь быть вместе с людьми такими, как вы. С русскими интеллектуалами всех направлений – с футуристами, художниками, философами, поэтами… С инженерами, врачами и учителями… Между прочим, даже с теми из вас, кто не любит Европу и считает себя традиционалистами. Алексей, послушайте: то, что я говорю сейчас – это не прихоть, это, возможно, последний шанс для наших цивилизаций себя сохранить! Если падёт Европа, то погибните и вы, разрушится Россия. Однако если нас ждёт удача – мы восстановим Европу в её подлинных границах, от Гибралтара до Уральских гор. Или до самого Владивостока, если желаете. И Европа эта обретёт будущее, останется живой – вот, что главное! Я не призываю вас немедленно со мной согласиться, однако подумайте хорошенько! Кстати, от чашечки венского кофе на десерт никто не откажется?

— Конечно, мы только за! А что касается ваших слов – я вижу, что вы давно работаете над этими вопросами, поэтому я не готов с ходу ни соглашаться, ни возражать. Однако мне непонятно следующее – каким образом вы намереваетесь этот свой план реализовать?

— О, здесь нет ничего невозможного! Необходимо совсем немного – преодолеть идеологические и религиозные комплексы, разделявшие нас на протяжении столетий, и снова соединиться на основе общих ценностей и интересов.

— Но каких именно?

— Самых простых и оттого вечных. Земля. Солнце. Красота мира и красота человека. Что может быть одновременно и проще, и святей?

— Как будто бы ничего,— ответил Алексей после небольшого раздумья.— Но ведь всё это уже было! Солнце, природа, человек – все эти образы из античной Аркадии не умирали никогда. Однако и всеобщей популярности не снискали.

— Это как посмотреть!— не согласился Каплицкий.— Большинство людей действительно живут текущими проблемами и сегодняшним днём, перепоручая тому, кого они именуют Богом, заботиться обо всём остальном. Будто бы у Бога нет других задач, кроме как прибираться за людьми и устраивать их ничтожные дела! Согласитесь, что рассуждать подобным образом – глупо и нечестно. Умнейшие люди во все века размышляли над тем, как примирить человека не с абстрактными сущностями высшего порядка, а с реальным и повседневным миром. Начиная от Зенона Китийского, призывавшего жить в согласии с природой, или Николая Кузанского, отождествившего природу с самим Творцом. Или вспомните гениального Спинозу, открывшего, что мыслить и переживать способны все сущности подряд, что любая из них наделена душой, и что человеческое тело – лишь совершеннейшая из линз, с помощью которой мы способны преломлять и воспроизводить внутри себя абсолютно точный образ любого предмета и явления. А умение отразить – значит и умение принять. То есть человек способен, если захочет, преодолеть свою ограниченность и вместить вовнутрь себя целую Вселенную!

— Спиноза, помнится, зарабатывал на жизнь шлифовкой линз и понимал в них толк,— отшутился Алексей, покачивая головой.— Однако мне кажется, что не стоит планировать жизнь на основе чьих-то идей, пусть даже гениальных. Принимать к сведению – да, подчиняться – ни за что. Тем более что лично мне ближе идеи не слияния с природой, а преодоления её необузданности и стихии. Ведь без борьбы человек закисает.

— Вы рассуждаете как большинство русских, Алексей, хотя ваш Лев Толстой решительно не согласился бы с вами!— ответила Эмма, размешивая кофейные сливки.— Борьба губит человечество. Особенно сегодня, когда в руках людей сосредоточены колоссальные технические возможности, способные уничтожить мир. Чтобы не случилось непоправимого, необходимо навсегда похоронить эгоизм и индивидуализм. А для этого нужно наделить людей единой волей, подняв её из глубин древнего сознания и вернув ощущение единства со всем, что их окружает. И вы даже не спорьте с нами, Алексей, мы это знаем, мы это выстрадали и ни за что своего мнения не изменим!

— Да ведь я и не пытаюсь вас переубедить,— немного растерянно произнёс в ответ Алексей.— Мы и спорить-то не собирались!

— За исключением того, что вы сами заговорили об объединении наших элит,— поддержала Алекея Мария.

— Да, это была наша инициатива,— подтвердил Каплицкий.— Решить глобальную задачу спасения Европы руками одних европейцев, боюсь, нам не под силу, поэтому мы ищем мощного союзника в лице вашего народа. Простите меня за жёсткость, но европейцев надо лечить от эгоизма, а русских – от излишней уверенности в себе. Я предлагаю делать эту работу вместе.

— И при этом очень быстро,— добавила Эмма.— Времени нет, и если Россия не готова к сотрудничеству в рамках этого проекта, то вместо неё мы будем вынуждены привлечь Украину.

— Ну зачем же так резко обозначать барьеры!— поморщился Каплицкий, выказывая несогласие со столь категоричным суждением своей спутницы.— Мы доброжелательны и открыты. И если наш проект удастся, то мы спасём европейскую цивилизацию, спасем цивилизацию русскую как часть европейской от неизбежного одичания, от нашествия азиатских орд, от ухода на исторические задворки!

Алексей оценивающе посмотрел на Каплицкого.

— Вы дважды сказали про “проект”. Это серьёзно? Ведь одно дело просто философствовать, а другое – замахнуться на решение задачи... задачи столь сложной и даже опасной?

— Да, герр Алексей, вы правы. Решение этой сложной и опасной задачи – моя профессия, моё credo. Эмма помогает мне уже много лет, у нас с ней абсолютно общие взгляды.

— Понимаю... Но ведь это должно быть чистое подвижничество с вашей стороны! Представляю, каково работать на будущее без уверенности в том, что оно наступит!

— Не сгущайте краски, дорогой Алексей! Во-первых, мы с Эммой не одни, у нас достаточно единомышленников. Во-вторых – откуда вы взяли, что будущее наступит нескоро? У нас, признаюсь, совсем другие планы! Мы уже сегодня ведём напряжённую и результативную работу с тысячами людей, которые определяют жизнь и внутренние процессы в большинстве европейских государств, и присоединение к нашему проекту России давно стоит на повестке дня. Поэтому то, что я высказывал на сей счёт, уверяю вас, не экспромт, а осмысленное и выстраданное понимание общего и единственного пути.

— Чем же мы тогда можем быть полезны?

— Уже одним тем, что вы есть, что вы умны, умеете понимать причины и готовы к содержательной дискуссии. Пусть вы и не во всём соглашаетесь с нами, но для нас большая честь видеть вас среди друзей и вероятных партнёров.

— Спасибо.

— Спасибо вам, Алексей, и вам, Мария,— широко улыбаясь, ответила Эмма, позволив Гельмуту рассчитаться с официантом.— В качестве свидетельства нашего уважения к вам и залога нашей дружбы, в которую я искренне верю, я хотела бы предложить вам посетить одно интересное и важное мероприятие – если, конечно, Гельмут не станет возражать.

— Разумеется, я не буду возражать!— отозвался Каплицкий, подписывая принесённый официантом чек.— Эмма, как всегда, меня определила, я сам намеревался предложить посетить наш мастер-класс. Для участия в котором мы, собственно, и прибыли сюда. Сегодня мероприятие будет особенным. Оно пройдёт на знаменитом Паннонском Лугу. Это исключительное место с древней историей и энергетикой. Место военной ставки Марка Аврелия – Конунтум, граничная черта Рима, точка, где Дунай пересекался с Янтарным путём и где поныне сходятся Запад и Восток – Австрия, Венгрия и Словакия... Точка соединения ключевых древних культов – Митры, Кибелы, Вотана и Исиды, чей сын Хор воскрешает Осириса и чьи здешние последователи впоследствии сделались самыми рьяными христианами... Кстати, там же растёт и древний тис, который, по преданию, является легендарным ясенем Иггдрасиль.

Каплицкий на миг запнулся, чтобы перевести дыхание, и его мысль тотчас же подхватила Эмма:

— ...То есть тем самым ясенем, на котором Вотан, верховный бог древних германцев, добровольно распял себя на девять дней, чтобы познать мировую премудрость.

— Эмма знает об этом месте столько всего, что готова говорить часами,— расточая улыбку, вернулся к разговору Каплицкий.— Ну как, заинтересовали мы вас? Всё, что необходимо для реинкарнации Европы и оживления древней воли, волшебным образом соединяется в единственном волшебном месте. Уже одного этого должно быть достаточно, чтобы бросить всё к чёрту и отправиться к Паннонскому Лугу, не так ли?

— Действительно, звучит интригующе,— согласился Алексей.— Надо подумать.

— А вы не думайте, а приезжайте. Не пожалеете!

— Как ты смотришь на это?— обратился Алексей к Марии.

— Всё, что вы рассказываете, очень интересно,— ответила та.— Правда, я никогда не верила в возможность просто так вот взять – и рукотворно объединить самых разных людей. Даже если место, как вы говорите, совершенно особенное.

— А вы приезжайте и сами увидите, как это происходит,— с нескрываемой убедительностью, словно о чём-то уже решённом, произнёс Каплицкий.— Увидите, как под сенью священных деревьев и полевыми шатрами медленно, но с каждым годом всё верней воплощается вековая европейская мечта о единстве. Мы с Эммой как организаторы должны отбыть туда прямо сейчас. Лучшее время для вашего приезда – после пяти часов. Дорогу найдёте легко – берите курс на Хайнбург, и не доезжая где-то километр до моста через Дунай, ищите поворот. Далее следуйте по указателям. Я дам вам пропуск, но вы ещё покажите при въезде мою визитную карточку, с ней вас проводят в зону для почётных гостей. Там и увидимся. Решайте!

— Ну что, Маша, проведем вечер на Панноноском Лугу под шатром Марка Аврелия?

— Честно говоря, я думала вечером отдохнуть – меня после дороги сильно клонит в сон... Однако что ж! Жалко будет пропустить такое мероприятие, коль скоро мы оказались рядом. А как часто оно проходит?

— Такое, как сегодня – только раз в году. Мы выбираем для этого вечер и ночь с идеальной погодой как можно ближе ко дню летнего солнцестояния. Это момент торжества природы. Избранный день для избранных!

— Хорошо, мы приедем,— согласился Алексей.— Всё, что вы обещаете, действительно интригует. Плюс ваши слова о России... Над этим действительно стоит подумать.

— Мы очень благодарны вам за согласие быть с нами!— ответил Каплицкий, вставая из-за стола.

— Уверяю вас, что лучшего места и времени для размышлений о будущем не найти!— добавила Эмма, поднимаясь следом за ним.

— Спасибо за замечательный обед. Тогда что же: короткий отдых – и вперёд?

— Только вперёд!— с решительностью подтвердил Каплицкий.



Достарыңызбен бөлісу:
1   ...   19   20   21   22   23   24   25   26   ...   29


©kzref.org 2017
әкімшілігінің қараңыз

    Басты бет