Книга первая Шушкевич Ю. А. 2016 Исправленная редакция 2016 года + адаптация для html предыдущее издание



жүктеу 7.03 Mb.
бет3/29
Дата02.04.2019
өлшемі7.03 Mb.
түріКнига
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   29
Глава вторая

Окольными путями

Городской рынок сразу же окружил суетой, возбуждённостью, предвкушением удачи, острыми запахами еды, круговоротом людей, сумок, тележек, ящиков, возгласами и бодрящим дымным ароматом углей, на которые вот-вот упадут капли от свежего шашлыка. День, судя по всему, являлся выходным, и торговля только-только распалялась.

Очевидно, что это был не Ржев, а неизвестный населённый пункт, не обозначенный на картах военной поры,– возникший и разросшийся, по-видимому, лишь в недавние годы. И рынок являлся его сердцем, нервом и главной жизненной артерией. Он гипнотизировал обилием мужских и женских лиц – одновременно привычных и неведомых, новым покроем одежды, удивительными предметами, надписями, ценами, оборотами речи... Решение начать знакомство с новым миром через рынок было абсолютно верным, поскольку в отличие от пустынных предместий рынок был буквально переполнен информацией, которую можно было начинать собирать, не опасаясь обратить на себя ненужного внимания.

Тем не менее Петрович вспомнил о конспирации:

— Мы с тобой смотримся больно похоже, а нас таких не должно быть много. Давай-ка рассредоточимся, да разузнаем побольше, где мы с тобой, почему и что теперь должны делать. Ты походи, послоняйся по базару, а я, если не возражаешь,— вот с этим типчиком побеседую.

Движением головы Здравый показал на одноногого инвалида, примостившегося с аккордеоном на деревянном ящике в небольшом отдалении от приземистого кирпичного здания с железной дверью, в котором, судя по всему, располагалась контора. Грудь инвалида закрывала давно не стиранная тельняшка, поверх которой сидел военного образца китель без погон и прочих знаков различия, но зато с медалью “За отвагу”. Здоровая нога была обтянута столь же несвежим, местами порванным синим трико, упиравшимся в широкое и наполовину обрезанное по высоте голенище кирзового сапога – серо-жёлтого от пыли и истёртого едва ли не до дыр. Позади деревянного ящика на траве валялись, небрежно брошенные, два костыля, а спереди была установлена аккуратная высокая жестяная банка с изображением красавицы, собирающей оливы, в которую прохожие изредка швыряли монетки.

По глазам инвалида Здравый определил, что лет ему должно быть пятьдесят или чуть более, однако всем своим потёртым и жалким видом он уверенно производил впечатление человека, разменявшего седьмой десяток и при этом, как говорится, получившего от жизни в фас по полной программе. Но серебряная медаль “За отвагу” вызывала уважение. “Неужели он тоже когда-то был бойцом Красной Армии, воевал с фашистами? Что же должно было произойти, если вместо уважения, почёта и достатка первый же встретившийся ветеран вынужден собирать медяки на вонючем базаре?”

Между тем инвалид растянул меха своего инструмента и неровным хрипловатым голосом запел – с первым же аккордом отрывисто, скупо и даже как-то испуганно выговаривая слова:


Бой гремел в окрестностях Герата,

Где нам предстояло умереть.

Нас предали сволочи из штаба

Чтобы в левый отпуск улететь...


Долго будет сниться нам Афганистан:

Снежные вершины, крики мусульман,

Грохот пулемета, боли общей нерв,

И фашист-полковник, что не дал резерв...


“Ну вот, и про фашиста спел,— не без удовольствия отметил Здравый.— Как же, в самом деле, без фашистов-то?”

А инвалид между тем продолжал:


В дорогом ташкентском ресторане,

Заломив фасон не в первый раз,

Зам по тылу пьянствовал с блядями,

А у нас в нулях боезапас...


Потом, на несколько секунд задержав паузу, словно специально испытывая внимание публики, он завершил песню красивым и выразительным куплетом:
Вспомним же, товарищ, мы Афганистан,

Снежные вершины, крики мусульман,

Прямоту и точность сложного пути,

Наш рубеж последний, откуда не уйти!


Песня понравилась, и что самое главное, она ясно подсказывала ключ к разговору. Здравый решил отложить на потом стремительно нараставший ворох вопросов про то, какие войны были или, возможно, идут в настоящее время в стране, расспросить про стоящий неподалеку воронок с пугающей надписью “Полиция” и про трёхцветный белогвардейский флаг, вольно и горделиво реющий над административным зданием. Было бы нелишним и выяснить, наконец, какой год на дворе. Но по законам конспирации разговор следовало начинать с чего-то незаметного и будничного.

— Извините,— мягко и дружелюбно начал Петрович, подойдя к инвалиду и присев рядом с ним на высокий бордюрный камень.— Так кто же всё-таки победил – мы или фашисты?

Инвалид, собиравшийся заиграть что-то новое, весь дёрнулся, слегка отвёл аккордеон в сторону и с удивлением посмотрел на Петровича.

— Конечно же фашисты,— мрачно ответил он.— Ты что – сам, что ли, не видишь?

Здравый с профессиональным удовлетворением отметил предложенный собеседником переход на “ты”, что обещало сместить разговор в русло более доверительное и открытое. И тотчас же поддержал его провокационной репликой:

— Вижу, друг. Да вот только конкретности не достаёт.

— Ах, конкретики тебе!.. Ты что – журналист? Сразу видно, что приезжий. Да ты побудь хоть день в моей шкуре, и явится тебе вся конкретика!— с этими словами инвалид с силой ухнул, не выбирая места, свой аккордеон на землю, угодив клавиатурой в небольшую лужицу.— Так вот, наперво сообщаю тебе, дорогой товарищ, что все у нас в городе фашисты. Все! А главврач Сидоркин – первый фашист, поскольку выпер меня из больницы, не стал лечить ногу, а у меня диабет, конечность последняя гниёт, а когда сгниёт совсем – отрежет её на фиг, и обрубок мой на органы распотрошит. Эй вы!— здесь он обернулся к публике, и усилив голос, продолжил.— Все всё слышите? Когда Сидоркин мне ногу усечёт, знайте же, что двух недель не проживу! Режь, фашист, клюй, фашист, здоровую могучую печень ветерана!

Из толпы донеслось несколько ироничных реплик, смысл которых сводился к тому, что печень ветерана серьёзно поражена алкоголем и потому не может считаться здоровой – на что тот немедленно рявкнул:

— Э-э-э! Давайте-ка без грязи! Я на свою пенсию лучше на хлебе сэкономлю, но водку брал и буду брать только приличную. Здорова моя печень, не больнее твоей! Попомни мои слова, скоро увидишь за моей печенью очередь к Сидоркину! Сидоркин! Ты меня слышишь? Раскрывай мошну!

Петрович в душе ужаснулся от столь будничных и неприкрытых рассуждений несчастного инвалида о гниющей ноге и враче-потрошителе, под безжалостный скальпель которого тому предстояло, по-видимому, скоро лечь. “Неужели вместо построения коммунистического общества страна докатилась до подобного кошмара? Вырезать органы у живых людей?!”

Однако смятения ни в коем случае нельзя было выдавать, поэтому Здравый постарался изменить тему:

— Мы часто недооцениваем возможности своего организма. Человек – самое живучее, если брать после таракана, существо на свете. Так что погляди, всё ещё, может, и обойдётся с твоей ногой.

— Обойдётся?— инвалид ответил язвительно и даже зло.— Ну хорошо, обойдётся. Я тоже, может быть, в чистый спирт верю. Верю, что разгонит он однажды мне дурную кровь! Но ведь фашистка Климова, эта тварь из ВТК, второй год не даёт мне группу инвалидности! А как без группы жить ветерану? Управа льготы срезала, из квартиры то в чудильник выселяют, то в дурдом! Как мне жить, скажи, гражданин дорогой? Посоветуй, милый человек! В собесе фашисты, в ментовке – фашисты, и директор рынка Алиев – тоже азербайджанский фашист!

— Что ты сказал?— раскатисто и грозно прогремел бас невесть откуда взявшегося верзилы в перепоясанном командирской портупеей чёрном комбинезоне, в чёрной фуражке, напоминающей головной убор таксиста, и с шевроном “Охрана”.— Ты что, опять на директора выступаешь? Да мы тебе щас вправим мигом!..

— Молчу, молчу, не выступаю!— выпалил инвалид.— Это всё он,— после продолжил, ткнув рукой в сторону Петровича,— в грех меня вводит!

Чтобы показать грозному и властному охраннику свою незаинтересованность в разговоре с опасным собеседником, инвалид демонстративно отвернулся, поднял инструмент и жалобно заиграл:


Люди-граждане, посочувствуйте –

Ветеран обращается к вам:

Дайте бедному на согрев души…

Я имею в виду на сто грамм!


Не покиньте меня в этот трудный час –

Милосердие ведь не налог:

Скиньтесь, граждане, на закусочку,

Или лучше на спирта глоток!


Верзила в таксистской фуражке исподлобья оглядел Петровича пристальным и недобрым взглядом, после чего куда-то молча удалился.

Здравый резонно предположил, что если бы в стране, в которой он неведомым образом оказался, действительно был установлен оккупационный фашистский режим, то все бы предпочитали об этом не распространяться и молчать. Свобода и лёгкость, с которой инвалид называл фашистами нехороших людей и представителей власти, свидетельствовала, с одной стороны, об определённом уровне свободы, а с другой – что упомянутые персонажи до крайности нелицеприятны не только ему, но и значительной части посетителей рынка, которые слышали эти рассуждения и не выказывали с ними ни малейшего несогласия.

Значит, сделал вывод Здравый, война с гитлеровской Германией закончилась для страны успешно, однако почему-то люди воспринимают режим едва ли не как фашистский. Ведь инвалид, несмотря на всё своё юродство, был, судя по всему, отнюдь не глуп. Любой внимательный и наблюдательный собеседник легко мог обнаружить в нём следы интеллекта и былой стати.

“Наверное, служил в своё время на младшей офицерской должности или пересидел в сержантах,— заключил Петрович.— Эх, узнать бы, какой год на дворе! Когда закончилась война с Германией? Что было потом?”

В этот момент он увидел, как с места стоянки отъезжает воронок с надписью “Полиция” – и на кирпичной стене, которая была им закрыта, словно по волшебству возник плакат с весёлым красноармейцем в пилотке, почёсывающим затылок на фоне таблички “На Берлин!”, с праздничным салютом и фантастической надписью: “67-я годовщина Победы в Великой Отечественной Войне. С праздником!”

“Вот это да! Значит, прошло уже 67 лет? Но от какого года брать? Когда победили? Вряд ли в сорок втором. Наверное, в сорок третьем, если дошли до самого Берлина. Значит, на дворе у нас... 2010 год?”

Пока инвалид исполнял свою следующую песню, в которой рассказывалось про мрачные жизненные перспективы и вероятную гибель лирического героя под колёсами дачного поезда, Здравый лихорадочно анализировал всю эту ошеломляющую информацию. Война, на которой он, Здравый Василий Петрович, скорее всего, погиб, закончилась 67 лет тому назад. Однако он почему-то жив и находится на рынке в маленьком провинциальном городишке. Не ахти что за место, но всё-таки оно вполне должно давать представление о творящемся в стране. Победу над Германией здесь чтят, хотя бы на плакатах. Однако вместо милиции по базару разъезжает полиция, да ещё под белогвардейскими флагами. Невероятно! Врачей и представителей власти люди считают фашистами – ну, это ещё куда бы ни шло, готов понять. На многих странные, невозможные для моего времени одежды... А уж не сон ли это? Не посмертный ли сон, в который погружается душа и в котором перемешиваются прошлое и будущее? Тётка в детстве рассказывала про посмертные сны, а он не верил и говорил в ответ, что она “в своей церкви надышалась опиума”. А вдруг тётка была права? А что же она ещё тогда говорила? Ах да, говорила про то, что обычный человек в этих смертных снах прежде ангелов встречает на своём пути демонов и всяких чертей. И что те начинают испытывать его душу, напоминать про грехи.. Эх, Здравый, Здравый! Такую красивую фамилию носишь, а несёшь форменную чушь!..

Чтобы удостовериться в реальности своего нахождения в новом мире, он привстал и резко ударил по земле каблуком сапога, потом закрыл и вновь открыл глаза, выплюнул и отёр ладонью губы, почувствовав приятное покалывание отросшей щетины. “Да нет, вроде бы живой. В лесу птицы пели, здесь играет музыка... Правда, эта музыка большей частью такая, какую я не мог нигде слышать раньше. Но она ведь реальна, стало быть, должно быть реальным и всё, что происходит со мной...”

И действительно – мир вокруг совершенно не мог быть вымышленным. Вовсю припекало весёлое и яркое солнце, над торговыми рядами стоял гул живых голосов, лёгкий тёплый ветерок доносил запахи то квашенной капусты, то селёдки. А из под забора, как положено, попахивало тухлятиной и кошачьей мочой. Шумела молодая листва на двух высоких липах, с направления улицы ясно были различимы звуки автомобильных моторов и тарахтение трактора – конечно же, все эти свет, звук, голубая дымка в небе, солнечное тепло, муравьи на песке, брошенные окурки и затёкшая от сидения на бордюрном камне нога – всё это было живым и осязаемым, как осязаема и реальна во всех своих чувственных проявлениях настоящая жизнь!

А коль скоро ты, Петрович, оказался в этом неведомом новом мире, отстоящем от срок второго года не менее чем на 68 лет, то необходимо этот мир скорейшим образом познать. Инвалид вот спел про войну в каком-то Афганистане – отлично, вот пускай и расскажет, где своё увечье приобрёл.

— А скажи-ка, дорогой товарищ, на какой же это войне тебе так не повезло?

— На какой, на какой... На афганской, дорогой! Меня тут каждая собака знает. Когда в восемьдесят третьем оттуда вернулся без ноги и с медалью, то каждую неделю – ходил к школьникам на уроки мужества, статьи обо мне печатали во всех здешних газетах... В каждом президиуме был почётный заседатель! Был героем, стал изгоем. Ни лекарств, ни надбавок, а теперь вот и последней комнаты лишают! Сдохни, ветеран несчастный, освободи землю для богатых и счастливых! Эй, Сидоркин, ножи готовь!....

“Понятно. В сорок третьем или чуть позже наши Берлин взяли, а потом, стало быть, случилась ещё какая-то война в Афганистане. Что же мы в той Азии забыли… Или – на нас напали? Но тогда кто мог напасть? Неужели японцы? А кто эти богатые и счастливые, о которых так обижается инвалид? В тылу, что ли, раскормили мы столько мещан? Или они – новые захватчики?”

Но разговор явно задавался, на вопросы Петровича инвалид был готов выплёскивать потоки переполняющих его эмоций, щедро насыщенных фактами и оценками малопонятной современной жизни. В этих условиях делать паузу было недопустимо, поэтому Петрович, не задумываясь, с ходу решил инвалиду подыграть:

— А я вот тоже вокруг сморю – и сколько живу, всё не могу понять: с кем и за что мы воевали? А за что воюем теперь? Или уже отвоевались?

— Кто отвоевался, а кто – нет,— равнодушно ответил инвалид-ветеран. Потом, крякнув, продолжил, чётко и значительно громче выговаривая слова:— Сперва воевали за советскую власть. Потом – за мир во всём мире. А когда советская власть приказала долго жить, шарахнули по коммунистам, аж из танков, прямой наводкой по ихнему Белому дому на Пресне. Жась – и нету! Кто бы мог подумать, что всего-то пара залпов – и семидесяти лет коммунизма как ни бывало? Потом воевали с чеченцами, причем воевали хитро, дважды. Во как! А нынче на повестке дня у нас – война с чиновниками и коррупционерами. Только вот они, коррупционеры, зная об этом, наносят по трудящимся упреждающий удар!

С этими словами инвалид молодцевато растянул меха и срывающимся петушиным фальцетом запел что-то совершенно неприличное:
Прокурор с главой района

Возле рощи строятся -

Значит, штрафы и поборы

В городе утроятся!


В области тюрьму открыли -

Как в гестапо камерки.

Денежки несите, или

Всех засадим намертво,

К чёртовой маманеньке!
Наш глава – профессор ренты,

Папа-мама, не горюй!

Ему платят дивиденды,

Ну а ветерану – чек!

Завершив последнюю частушку выразительным проигрышем, инвалид попытался было перейти к следующей, однако был остановлен непонятно откуда возникшим молодцем в компании трёх парней спортивного сложения в ослепительно-белых рубашках, заправленных в брюки камуфлированной окраски.

— Ты получишь по морде, если ещё раз обольёшь грязью нашего главу администрации! Сколько раз тебе делать предупреждения? Может, баян порезать? Смотри, не поглядим на прошлые заслуги! Ветеран, бля… советскую власть вспомнил. В одном гробу с тобой мы её видали, тебе всё ясно или нужно ещё объяснить?

Инвалид мгновенно стушевался и промямлил перепугано и жалостливо:

— Ясно, ясно, ребята... Да я ж ничего… Я же не возникаю на кого-то конкретно, просто за жизнь пою… И власть мне нынешняя, может, в чём-то нравится. Очень даже по душе. За советскую власть я ведь не умер, а за вашу – вот увидите, обязательно умру!

Аккуратные и прилизанные юнцы в отглаженных сорочках, которых Петрович сразу же определил для себя как “гитлерюгенд”, удалились столь же внезапно, как и возникли. “Однако!— подумал он.— Ни тебе Гитлера, ни советской власти. Тем не менее о победе над Германией помнят. Начальство не любят, и оно в ответ платит народу той же монетой. Да ещё две войны с чеченцами! Ну и дела! Как же это автономная республика в составе РСФСР могла начать войну? Кто позволил? Что же произошло в стране? Неужели это всё устроили японцы? Оклемались после Халхин-Гола и нанесли нам в Афганистане генеральное поражение?”

До момента встречи с патрулём-“гитлерюгендом” Здравый намеревался перевести разговор с инвалидом на международные отношения, в которых его неглупый собеседник, похоже, был вполне сведущ. Однако опыт разведчика подсказывал, что наводящий вопрос про отношения с Японией мог прозвучать неуместно и выдать его неосведомленность. “А вдруг это была не Япония? Кто же тогда? Британия? Китай?… Нет, после тридцать седьмого Япония раздавила Китай, и тому не подняться…”

Тогда же он поймал себя на мысли, что отчего-то не придал должного значения упомянутому инвалидом “расстрелу коммунистов из танков в Белом доме на Красной Пресне”.

“Ай-ай-ай-ай! Идиот я! Какой же я идиот! Ведь в СССР просто сменилась власть! Тогда, получается, что чеченцы со своим кавказским темпераментом эту смены власти не приняли, и потому с ними была война…”

Здесь Здравый почему-то вспомнил историю Дикой дивизии, набранной из чеченцев и ингушей, в Гражданскую войну вставшей под знамена Белой Армии, но вскоре подчистую разгромленную отрядами Махно. “Да, да, чеченцы… они же всегда были на стороне существующей власти! В таком случае они должны были снова выступить за прежнюю, то есть за свергаемую советскую власть. А кто же на этот раз их разгромил?”

От пугающих аналогий Здравого отвлекла резкая перемена настроения его собеседника после общения с молодчиками. Самое время было бы предложить закурить! Однако карманы фуфайки Петровича были, как известно, пусты, и предложить закурить от своего имени он не мог. Пришлось пойти на хитрость:

— Табачку бы сейчас! Мне кто-то ночью карманы обчистил, не найдётся ли чего?

Инвалид молча привстал и извлёк из внутренностей ящика, на котором сидел, небольшую сумку. Оказывается, он временами приторговывал табаком. Привыкший к горячей крепости папиросного табака, Петрович сперва даже не почувствовал его вкуса в фильтрованном дыму сигареты с неизвестным ему иностранным наименованием. Однако после нескольких глубоких затяжек табачный аромат наконец-то проявил себя, что придало сил и стало ещё одним подтверждением реальности происходящего вокруг.

Между тем инвалид, также закурив, разложил перед собой разноцветные коробочки сигарет для продажи, после чего, поправив китель, вновь растянул меха и негромко запел:
Граждане, купите папиросы!

Па-адходи, пехота и матросы!..


Увы, уже не в первый раз инвалида подвела близость к кирпичному зданию, в котором располагалась то ли администрация рынка, то ли какая другая важная контора. Из-за железной двери решительно выдвинулась полная немолодая женщина в белом халате, и оборвав исполняемый инвалидом городской романс про папиросы, громко прокричала:

— Ершов! Сколько можно тебе говорить — реклама и неорганизованная торговля табаком на территории рынка запрещены! Щас вон выпишу тебе штраф!

Несчастный Ершов что-то хотел ей возразить, не успев поставить на землю свой инструмент,– в результате чего сигарета упала в лужу и немедленно погасла. Он понуро убрал товар обратно в сумку и стал вынимать вторую сигарету.

— Дай-ка помогу тебе,— сказал Петрович.— Пока ты перекуриваешь, я сыграю то же самое, но без рекламы.

Встретив со стороны инвалида молчаливое согласие, Здравый подхватил аккордеон, слегка погудел мехами, подбирая правильную тональность, после чего, размашисто тряхнув головой, умело и задиристо заиграл прежнюю мелодию:
Граждане, купите папиросы!

В ГубЧеКа закончились допросы.

Мы покой ваш охраняли,

Хулиганов расстреляли,

И опять открыт приморский парк!
Там в буфете есть вино, портвейн, балык, икра,

Ленинградский джаз играть вам будет до утра,

Легкость вальсов, нежность взоров,

Возбуждённость разговоров,

И плывёт дымок от папирос...
Но приказ выходит – нужно где-то дать урок,

Завтра покидаем мы ваш милый уголок.

Холодеет сталь нагана,

В бой идёшь – а в сердце рана,

Ваших плеч пленительный загар...
Эта удивительная песня, которую, разумеется, никто и никогда здесь не слыхал, сразу же собрала толпу зевак. В жестяную коробку звонко полетели золотистого цвета монетки и даже приземлились несколько бумажных номиналов.

Инвалид с нескрываемым уважением посмотрел на своего собеседника и утвердительным кивком головы предложил продолжить концерт. Здравый с юности хорошо играл на аккордеоне и славился обширным репертуаром. Правда, с учётом нынешнего окружения, пришлось ограничиться дореволюционными романсами и спеть несколько старых песен про разлуку и любовь.

Между тем дела у второго разведчика, отправившегося “послоняться по базару”, шли отнюдь не столь успешно. Сперва Алексей решил осмотреть места, что в дни его детства именовались “обжорным рядом”, и направился туда, где торговали всевозможной едой. Он поразился наличию на прилавках здоровенных мясных отрубов и огромных лососевых туш, которые в прежние времена можно было встретить разве что в торгсине на Смоленской, да в “Елисеевском”. С другой стороны, удивляла скудость и одинаковость ассортимента выложенного на прилавках товара, как если бы все торговцы брали его с одного склада. Только у нескольких пожилых женщин, притулившихся в самом дальнем углу, на столах лежало что-то разнообразненькое – сушёные грибы, домашние соленья и внушительных размеров корневища хрена.

Хождение по рядам, воздух над которыми был насыщен разнообразными ароматами продуктов и пряной зелени, чудовищным образом распаляло аппетит. Чувство голода становилось невыносимым, а вскоре его ещё и дополнила нестерпимая жажда. Однако карманы были пусты, и даже если в них и нашлись какие-то деньги, то кто бы их взял? Ведь и деньги, и цены здесь были совершенно другими. Кило лососины стоило более трёхсот рублей – а именно триста рублей составляла довоенная аспирантская стипендия Алексея, а его отец в НКИДе получал со всеми надбавками и премиями чуть более тысячи, если не изменяет память. Алексей не удержался и взял у одной из продавщиц как бы на пробу несколько щепоток квашенной капусты и половинку соленого огурца. Каким же наслаждением стало вкушение этой ничтожной пищи! По всему телу сразу же разлилась блаженная лёгкость и пришла уверенность, что всё обязательно наладится.

В отличие от своего товарища, Алексей в тот момент не испытывал ни малейшего чувства нереальности. Он сразу принял этот мир за своё новое вместилище, и хотя позади оставался огромный пласт непонятого и даже непостижимого человеческому уму, решение всех связанных с этим проблем Алексей был готов отложить на потом. Главное – он был жив, рядом с ним были живые люди, над головой – солнце, он мог чувствовать, думать и даже, пожалуй, мечтать.

В подобном мечтательном состоянии Алексей какое-то время перемещался между обильно и аппетитно пахнущими продовольственными рядами, покуда не набрёл на небольшой развал, за которым сидел молодой парнишка лет четырнадцати-пятнадцати. На перевёрнутых картонных ящиках с изображением бананов и частично – прямо на земле – были разложены до боли знакомые атрибуты фронтового бытия: диск от автомата, пробитая осколком алюминиевая фляга, фрагмент пулемётной ленты, пустая гильза от противотанкового снаряда, полуистлевшая командирская сумка… В широкой консервной банке горкой были насыпаны пустые винтовочные гильзы с ценником – 30 рублей за штуку. Там же, на хорошо сохранившейся жестяной мортирной укладке, лежали распотрошённая мина, несколько хвостовых стабилизаторов, пряжка от немецкого солдатского ремня, сверкающая глянцем нержавеющей стали губная гармошка и полуистлевший железный кубик, напоминающий зажигалку.

Алексей мгновенно уяснил для себя происхождение этих артефактов, найденных и выкопанных кем-то, возможно, даже этим пареньком, на местах страшных ржевских боёв. Он глядел на них с явным чувством радости, поскольку они свидетельствовали о двух важных вещах: что война уже позади и что его появление в новом послевоенном мире уже не может быть подвергнуто ни малейшему сомнению. Мысль о том, этично или нет торговать на рынке предметами, определявшими в своё время судьбу и жизнь тысяч и миллионов людей, спасавшими и уносившими человеческие души, помнящими живой стук сердец, с которыми неразрывно соседствовали боль и надежда,– эта мысль Алексея в тот момент почему-то нисколько не волновала.

Чуть поодаль, на небрежно отрезанном ножницами куске белой скатерти, под рукой у продавца были разложены сломанный будильник, также несколько наручных часов. Приглядевшись к их небольшим чёрного цвета циферблатам, Алексей без труда различил немецкие марки Silvana и Glycine – часы, по-видимому, когда-то принадлежали германским офицерам. Затем его взгляд привлекли крупные наручные часы в серебряном корпусе с толстым пузатым стеклом, из-за которого строго глядела заглавная греческая буква “омега”. Классический циферблат был едва заметно украшен замысловатым узором, характерным для начала века. Широкий, пятисантиметровый корпус поражал скупой и одновременно филигранно точной выточкой лапок и заводного колёсика.

Алексей поймал себя на мысли, что когда-то подобные часы он уже где-то видел, и теперь немало бы отдал, чтобы иметь их у себя.

Он ещё раз присмотрелся к часам – всё верно, вещь ценная, под циферблатом прочитывалось название известной швейцарской фирмы. Стрелки остановились на без двадцати двенадцать – видимо, подумал Алексей, в это время что-то и произошло с их владельцем. На стекле имелась трещина, однако не сквозная, чтобы пропускать грязь, благодаря чему циферблат оставался на удивление чистым – его изначально белоснежная поверхность лишь слегка сделалась серой от времени. К часам был прикреплён совершенно новый ярко-бордового цвета ремешок из крокодиловой кожи, который смотрелся нелепо.

— А что это за часы?— негромким голосом поинтересовался Алексей.

Парнишка-продавец уже давно наблюдал за странным покупателем в не очень чистом и ветхом ватнике, одетым явно не по погоде этого выдавшегося столь тёплым и солнечным весеннего дня. Можно было допустить, что у развала стоит селянин, приехавший сюда из какого-то отдалённого и дикого хутора, если б не лицо интеллигента, чью природную утончённость Алексей не научился скрывать даже в разведшколе.

— Швейцария! Кто-то важный носил из вермахта или войск СС. Отбился, видно, от своих, нашли на месте неопознанного блиндажа,— со знанием дела, но в то же время совершенно равнодушно ответил парнишка.

— Сколько же им лет должно быть?

— Сколько, сколько! Упали они не позже сорок третьего, так что сам считай – шестьдесят семь... нет, шестьдесят девять лет. Семьдесят, одним словом. Ничуть не заржавели – корпус-то водостойкий! Мы в механизм не лазаем, чтоб на цену не влиять. Так вот, эти сами пошли, без часовщика. Гляди, как я их щас заведу!

— Я думаю, эти часы должны быть старше. С начала века, так мне кажется.

— Ну, вполне. Я не спец. За пятнадцать штук отдам. Был бы корпус стальной – просил бы восемь. Но ты уж извини – это серебро!

— Пятнадцать чего?— Алексей сделал вид, что не расслышал названную цену.

— Пятнадцать штук. Ну, давай за четырнадцать уступлю. Чё, сильно интересуешься? Если фирма конкретная нужна, можем поискать. Есть ещё немецкая посуда – чистый фарфор. Запонки есть серебряные. Есть советский патефон, работает, сам крутил. Ты скажи, что надо, мы любой заказ делаем! Кое-что ещё имеем...— С этими словами продавец многозначительно кивнул на кучку пустых гильз. Видимо, говорить об этом вслух было нельзя.— Ко мне из Москвы и Питера специально приезжают. Я ещё никого не подводил.

— Спасибо, я пока не решил. Но часы меня определённо заинтересовали. Так значит, сколько они стоят?

— Ты что, глухой?— обиженно произнёс продавец.— Я ж сказал: пятнадцать косарей. Но уступлю за четырнадцать.

“Что за косари? Сколько он имеет в виду? Штука – это ведь в мою бытность вроде бы сто рублей. Значит, полторы тысячи? А если нет? Как только я покажу ему своё незнание современных денег, я привлеку внимание. Да и денег-то у меня нет. Даже рубля.”

— Хорошо, я подумаю,— Алексей решил изменить направление разговора.— А где всё это найдено? Под Мончалово?

— Да нет. Под Мончалово уже всё перерыли. У меня лично под Полунино есть участочек. Начал там по весне копать, но бросил. Сейчас пацаны в ступинском лесу наткнулись на богатую жилу, я к ним, наверное, переберусь. Там поболее железок будет. И наших, и немецких. А под Оленино мой кореш осенью вытащил из болота целехонький “Опель”. Только отмыл – ничего не менял, не красил – и толкнул коллекционеру за семь тыщ ненаших... Если бы через границу перевёз – там двадцатку обещали дать. Но это хлопотно. Мне вот тоже предлагали железки толкнуть через границу. Купцы в Польше уже на опте двойную цену рисуют. Посмотрю – может, съезжу летом пару раз. А в Москве антиквары в том году цену уронили, мы к ним сейчас не возим. Так что лучше у себя дома пока поторгую,— здесь паренёк потянулся, подставляя лицо солнцу, и широко зевнул.— Так что, брат, гляди, можем поторговаться, скину тебе тыщу, если станешь брать.

Сказанное торговцем поразило Алексея вовсе не в связи с тем, что остатки боеприпасов, оружия, предметов одежды и быта тысяч людей из двух противоборствующих армий, волею времени и судьбы навсегда оставшихся лежать в ржевских лесах, на его глазах вдруг стали предметом торговли и даже контрабанды. Всё это напоминало, что он находится в неведанном времени, о котором пока рано судить. Прежде всего Алексея задела незатейливость и будничность, с которой его новые современники могли говорить о вещах из фронтовых могил и вести их добычу. Удивляло и отсутствие каких-либо следов неприязни по отношению к немцам, вещи которых мирно соседствовали с вещами убитых, по всей видимости, ими же красноармейцев.

“...Минувшей брани и обиды забыт и стёрт кровавый след... Чтоб спящий в гробе Теодорих о буре жизни не мечтал... Неужели это уже про нас?” — произнёс про себя Алексей, удивившись, что нисколько не забыл этих строчек Блока. Ещё он отчётливо и ясно увидел нечто скорее всего неведомое ни парнишке-торговцу, ни его покупателям: тяжёлый и необратимый след времени на всех предметах. Даже очищенные от грязи блестящие гильзы или немецкая гармоника, совершенно не тронутая ржавчиной, несли на себе печать невозвратности. Алексей подумал, что те же самые патроны, когда их вынимали из ящиков в сорок втором, выглядели как живые. Тогда можно было смотреть на них и думать, что вот этот, третий справа, отомстит врагу за Минск, соседний – за бомбежку Ленинграда, а вот тот, что лежит в самом углу, убьёт фашиста прежде, чем он выстрелит в меня. Тогда у каждого из них обязательно имелась своя живая судьба, сейчас же – это просто железки. Железки, у которых есть прошлое, но нет и не будет будущего.

— Вы, когда это копаете, наверняка находите и людей?— поинтересовался Алексей. Он вспомнил, как в сорок втором видел изрытое воронками подсыхающее апрельское поле, на котором захлебнулась атака стрелкового полка – всё поле, а оно было шириной под километр, было покрыто телами убитых и умерших от ран красноармейцев, забрать и похоронить которых не имелось возможности из-за перекрёстного вражеского огня. Внезапная мысль о том, что он тоже мог остаться лежать на том поле, а его оружие, его вещи кто-то отделит от праха и разложит на базарном прилавке, обожгла мозг своей противоестественностью: “Как? Разве можно забирать, зачем отнимать у меня? Разве всё это не должно оставаться со мною навсегда?”

— Да, бывает. Только ты за них не переживай,— спокойно ответил продавец и внимательно оглядел Алексея. Похоже, только сейчас он по-настоящему обратил внимание на странный вид своего собеседника, который вполне мог сойти за туриста с лопатой и металлоискателем, впервые забравшегося в эти богатые фронтовым железом края и решившего разведать, где и что копать. А может он – того? Специально кем-то засланный?

Парнишка сделал паузу, извлёк из кармана носовой платок и церемонно высморкался. Сложив и убрав платок на место, он закончил ответ, подбирая и чётко произнося слова:

— Все кости, которые находим, мы сперва складываем, потом сдаём. Документы, медальоны смертные – всё сдаём. Приезжают затем поисковики или из военкомата, разбираются, кто есть кто, и хоронят на кладбище. На нашем или на немецком. Мне же лишние проблемы ни к чему. Мёртвый человек должен быть похоронен, тогда и живому легче жить. А ты-то кем будешь?

— Да я так... По делам приехал.

— А... ну, давай. Если что, ко мне обращайся, меня Олежкой звать. Коль надумаешь где-то покопать сам – не советую. Не любят у нас чужих, понимаешь? Буду нужен – я всегда по субботам здесь, или спросишь у ребят, где Олег с рынка. Давай!

— Спасибо. Ты тоже будь здоров.

Алексей был рад окончанию разговора с торговцем осколками войны и возможности отойти куда-либо в сторону. Уже несколько минут он явственно ощущал чей-то пристальный взгляд. Удаляясь от развала с гильзами, боковым зрением он заметил двух человек, которые, судя по всему, заинтересованно за ним следили.

Одному было лет двадцать пять, он был худощав, одет в спортивного вида костюм из плотной тёплой ткани, а его глаза и половину лица закрывали чёрные солнечные очки. Второй был лет на десять старше, полный, широкоплечий, в чёрных брюках без ремня на широких подтяжках и в длинной кожаной куртке.

— Чёрт!— сказал толстый худому.— Куда же он делся? Сказал, что в полдесятого нарисуется возле рынка, а уже время обедать! Знаешь, как я жрать хочу?

— Пошли пожрём. У Саида в кафе вчера был классный шашлык. Пока там посидим, Шмальц и подрулит. А зачем такая срочность – вчера же с ним всё вроде перетёрли? По субботам-то он обычно отдыхает.

— Я сам забился. Менты по моей теме у армян в Осташкове два спиртовоза тормознули, и теперь грузят конкретно. Мне без Шмальца этот головняк не решить.

— Шмальц же такой фигнёй давно не занимается! С чего это он вдруг дал добро?

— Я ему сегодня нужен. У него с немцами ныне по лесу и прочим делам большой гешефт, а он прослышал, что мои наткнулись возле Егорьевки на остатки колонны СС, которую наши “катюшами” подчистую уложили. И там как бы должен быть товар по его части.

— Ха! Но там же только железки и всякий фарш! А бундесам отсюда нужен крупняк – цельный танк, например, или истребитель. Помнишь, как Игнатка два года назад “Опель-Адмирал” из болота вытащил?

— Другой случай. Шмальцу сказали, что тогда вместе с немецкой колонной какого-то немецкого барона или графа кокнули. А у графа вроде при себе родовой браслет, серебро, охотничьи ружья из родового замка и прочий хлам. В общем, теперь Шмальц хочет со мной вопрос по графу конкретно решить.

— А чё, нашли графа?

— Да нет. Там место сильно открытое, работать тяжело. Тамошнюю агрофирму с охотбазой зимой какой-то москвич прикупил. Уже таджики на тракторах по полям ездят, а на базу вернули егеря и вовсю готовят к сезону – так что помех миллион! А мы пока что лишь хвосты раскопали. Ищем, где у них ехало командование. Пока потихонечку так, без шума.

— А как это Шмальц умудрился – продать агрофирму лохам? Куда он глядел-то?

— Да это единственный нарез, который был не конкретно у Шмальца, а в залоге у Россельхозбанка. Банкиры сами замутили продажу. Но скоро тот москвичёнок поймёт, что ему здесь ничего не обломится, и едва ли не за спасибо всю эту хрень Шмальцу отдаст. Сам вот увидишь.

— Да мне-то что... А вон глянь-ка!— худощавый кивнул в сторону Алексея.— Тот фраерок – тоже, поди, ищет чего? Возле Олежкиного развала минут десять ковырялся.

— Ну, турист, дачник, мало ли их на рынке... День-то выходной.

— На дачника не похож. И на купца – тоже. Рожа московская, а прикид – будто стянул с бомжа. Клянусь, явно где-то у него в лесу палаточка с лопаточкой, а сюда приперся справки наводить. Я бы приглядел за пареньком.

— Тогда останешься без шашлыка. Брось, если он где-то и закопался, то далеко не уедет. Пошли, пожрём.

— А может, Шмальцу звякнешь не мобилу? Спокойней-то жрать будет.

— Не любит он, когда звонят по ерунде. Ну, да шут с ним! Дай позвоню.

Толстый с явной неохотой достал из кармана куртки телефон, выбрал нужный номер и поднес к уху. Через несколько секунд вслед за гудками он услышал нарастающий ухающий грохот.

Грохот раздавался из кармана Алексея.

Алексей остановился между рядами и с удивлением извлёк из кармана своей телогрейки изящную серебристую вещицу, которая, переливаясь огнями, исполняла какую-то странную какофоническую музыку. “Будильник, что ли?” — подумал Алексей, вертя в руках предмет, который он в качестве законного трофея забрал у зарубленного в лесу незнакомца, приняв за карманный фонарик. Неприятный звук нарастал, и Алексей инстинктивно попытался его остановить, нажимая на кнопки. Однако ничего не выходило, и он быстро убрал гремящий предмет обратно в карман.

Намереваясь поскорее перейти на противоположный конец торговой площади, где вёл общение с инвалидом его товарищ, Алексей вышел из рядов на открытый пятачок перед центральными воротами рынка. Внезапно путь ему перегородил худощавый тип в спортивном костюме и солнцезащитных очках.

— Эй, парень, стой! Покажь-ка мобилу!

Алексей, подумав, что речь может идти об обычном налёте шпаны, с силой прижал левой рукой карман телогрейки, а правой, твёрдо и решительно захватив запястье хулигана, постарался отодвинуть его в сторону. Однако худой не унимался. Он обеими руками вцепился в телогрейку Алексея, и единственным способом освободиться от хватки оставалось скрутить его каким-либо приёмом или просто дать по морде. Однако ввязываться в драку в людном месте Алексей не был готов. “Пусть забирает себе эту тарахтелку” — решил он.

— Пусти, я отдам!

Он вынул из кармана и протянул худощавому замолчавшую изящную безделицу, которая тем не менее ещё продолжала светиться неестественно ярким синим светом.

— Так, посмотрим...— засуетился худощавый.— Один пропущенный вызов... Ха! Кабан, а ведь это твой номер высветился!

Собеседник худощавого – широкоплечий и в расстёгнутой кожаной куртке, из-под которой выглядывали красивые широкие подтяжки,– немного смущаясь объявленного во всеуслышанье своего прозвища быстро подоспел к месту стычки.

— Откуда у тебе эта мобила? Где взял?— поинтересовался он мрачным голосом.

Алексей мгновенно понял, что столкнулся не с банальным ограблением. Конечно же, не стоило тащить с собой из лесу эту злополучную вещицу, которую здесь называли “мобилой” и которая, будучи какими-то образом приводимой в действие по радио, теперь выдавала его с ног до головы!

— В лесу подобрал,— постарался он ответить спокойно и максимально равнодушно.— Если ваша вещь, то забирайте.

— Да нет, парень, в том-то и дело, что не наша! Одного очень серьёзного человека она. Ничего о нём не знаешь?— также стараясь сохранять вежливость, поинтересовался широкоплечий.

— Обронил, наверное,— я же на тропе нашёл! Мне она не нужна, берите на здоровье.

— Погоди, парень, а ведь ты попал!— неожиданно вклинился в разговор худощавый.— Шмальца с утра не можем найти, а у тебя его мобила звонит... Щас с нами поедешь, да покажешь, где нашёл и когда!

— Никуда я не поеду. Забирайте вашу мобилу, у меня дела,— ответил Алексей с показным равнодушием и сделал шаг вперёд, однако вновь был вынужден остановиться. На сей раз его держали уже четыре руки.

— С нами давай, с нами!— громко приговаривая, худощавый принялся с силой тянуть Алексей в сторону улицы.

— Да пошёл ты!— Алексей резким и сильным движением завернул худощавому руку за спину, от чего тот вскрикнул и заголосил беспомощно и смешно:

— Сцу-ка!.. Кабанчик, Кабанчик, помоги!

Широкоплечий, весивший далеко за центнер, с силой навалился на Алексея сзади, обхватил руками за плечи и практически лишил возможности пошевелиться. В нос удалили сильный химический запах кожи и густое амбре незнакомого одеколона, которым широкоплечий был пропитан насквозь.

Драка распалялась. Алексей с превеликим трудом сумел, используя стиснутого в захвате худощавого в качестве массы, начать валить широкоплечего. Наклонившись, тот взвизгнул от боли, однако продолжал удерживать Алексея, не позволяя ему вывернуться вбок и освободиться от цепких клешней. Воспользовавшись замешательством, худощавый сумел свободной рукой схватить Алексея вблизи колена, не позволяя перевернуться и встать. Несмотря на вернувшиеся силы и владение Алексеем техникой самозащиты, силы были существенно неравными для того, чтобы из драки можно было выйти ловким броском или переворотом. Дело неотвратимо двигалось к применению болевых приёмов или банальному мордобою.

Вокруг дерущихся быстро собралась толпа. Неожиданно, энергично расталкивая зевак, рядом возникли двое в милицейской форме.

— Прекратить драку! Полиция!

“Вот те на!— сокрушенно подумал Алексей и разжал руки.— Попал к полицаям! Жаль, не успел разобраться толком, что за власть в этой стране!”

Алексей с досадой выплюнул угодивший в зубы песок и быстро встал на ноги.

Драчуны также оставили Алексея и начали подниматься с земли. Алексей заметил, как кивком головы широкоплечий поздоровался с одним из полицейских.

— Что случилось?— спросил полицейский широкоплечего.

— Шмальц пропал. А у него,— он ткнул пальцем в ватник Алексея,— телефон Шмальца в кармане нашли. Разобраться бы надо, откуда взял.

Второй полицейский, который, судя по всему, был старшим в наряде, отвёл взгляд в сторону и безучастным голосом произнёс:

— Мы же с вами договаривались, что разбираться надо в другом месте, Россия большая. А у нас – чтобы никаких разборок!

Широкоплечий промолчал и даже как-то извинительно отступил на шаг назад, лёгким наклоном туловища и жестом руки показывая – нате, разбирайтесь!

— Кто такой?— строго спросил полицейский, обращаясь к Алексею.

— Гурилёв Алексей Николаевич.

— Так, Алексей Николаевич... Пройдёмте-ка с нами!

Алексея перевели через широкую асфальтированную площадь перед рынком в двухэтажный домик, над крышей которого развевался трёхцветный белогвардейский флаг, с блестящей вывеской, украшенной двуглавым орлом странного и неканонического вида. По ходу движения Алексей старался фиксировать и запоминать все детали и особенности обстановки, однако жизненно необходимое для разведчика трезвое внимание напрочь отсутствовало из-за прилива эмоций: “Где я всё-таки? Что происходит? Кто эти люди и что им от меня нужно?”

Его провели по узкому плохо освещённому коридору, в середине которого под яркой лампой сидел дежурный офицер, водворили в тесную комнату и указали на обшарпанный деревянный стул возле пустого письменного стола у стены с крошечным зарешёченным окном. Один полицейский, держа руку на кобуре, остался охранять Алексея, второй куда-то ушёл. Минуло четверть часа, прежде чем он вернулся вместе с весёлым полицейским капитаном.

Полицейский капитан внимательно осмотрел задержанного с ног до головы. Убедившись, что перед ним находится лицо вполне миролюбивое и даже, несмотря на своё странное одеяние, ничем не напоминающее хулигана или уголовника, он лёгким кивком головы дал знак обоим полицейским удалиться.

Капитан зажёг в комнатке свет и опустился за стол. Когда глаза привыкли к свету, Алексей с изумлением увидел большой настенный календарь с портретом Дзержинского и фантастической надписью – 2012 год!

Устроившись поудобнее, капитан представился:

— Участковый уполномоченный капитан милиции Расторгуев! Назовите себя.

Алексей повторно назвал свою фамилию, имя и отчество, после чего поинтересовался:

— Так я нахожусь в полиции или милиции?

Капитан усмехнулся:

— А как хотите! Мне, например, милиция ближе.

— Но тогда как же так? Меня на улице задержали полицейские. Что происходит?

Капитан посерьёзнел и внимательно взглянул Алексею в лицо. “Странный тип,— подумал он.— Под дурочка, что ли, косит, или под бомжа, который газет не читает? Ведь уже больше года прошло, как нас переименовали. А может, это он давит на чувство ностальгии? А если давит, то, значит, он что-то обязательно совершил, иначе зачем ему выбивать из меня слезу?”

— Давайте, молодой человек, не будем вспоминать прошлое. Оно ведь не сильно помогает. Лучше рассказывайте сразу, что натворили.

— Я ничего не натворил. В лесу подобрал этот... радиотелефон. На рынке он у меня в кармане стал звонить, и те двое незнакомых мне людей на меня набросились. Хотя я сразу согласился отдать им этот радиотелефон. Мне он не нужен, а если он их – то пусть забирают. Ещё они говорили про какого-то Шмальца и про то, что эта вещь – его.

Произнося только что придуманное им слово “радиотелефон”, обозначающее неведомое для сорок второго года карманное устройство для связи, Алексей не был уверен, что его правильно поймут. Однако назвать его “вещью” или “штуковиной” он опасался. Ещё менее приемлемым представлялось ему использование в речи впервые услышанного от нападавших некрасивого слова “мобила” – общаясь с представителем правопорядка, Алексей стремился полностью исключить из своей речи любые жаргонизмы. Поэтому когда капитан, услышав про “радиотелефон”, не выказал ни малейшего непонимания, Алексей мысленно похвалил себя за лингвистическую сноровку.

— И где же этот телефон?

— У них остался. У того, который худой и помоложе. Я сам ему отдал.

— Хм! Тогда чего же они хотят?

С этими словами капитан взял трубку с настольного аппарата с кнопками, в то же время значительно более похожего на телефон настоящий, набрал толстым пальцем какую-то последовательность цифр и поинтересовался – видимо, у дежурного: “Есть по новенькому заявление?”

Затем, положив трубку на место, вздохнул.

— Потерпевший написал заявление. Придётся составлять протокол.

С явной неохотой капитан правопорядка извлёк из ящика стола бумагу и странного вида тонкое вечное перо, напоминающее карандаш.

— Ну, давай, парень, рассказывай, кто ты такой, откуда и что произошло. Гумилёв Алексей?

— Гурилёв.

— Хорошо. Гурилёв Алексей Николаевич. Год рождения?

Алексей лихорадочно отнял в уме 26 из 2012:

— Тысяча девятьсот восемьдесят шестой,— медленно ответил он, поражаясь абсолютно невероятной по отношению к себе цифре мнимого года рождения – 1986-го! Неужели от настоящего года его рождения, 1916-го, до года рождения вымышленного прошло целых семьдесят лет?

— Где проживаете?

— М-м... Москва. Пионерский проезд, дом пять. Квартира...— он на мгновение задумался и назвал на всякий случай заведомо несуществующий в своём доме номер квартиры,— семидесятая.

— Так и запишем,— пробормотал под нос капитан.— Телефон?

— Б-0-15-35,— ответил Алексей, в последний момент успев изменить одну цифру, тем самым назвав вместо своего номера номер телефона в квартире соседа-авиаконструктора.

— Ещё разочек повторите, пожалуйста!— брови полицейского от изумления буквально взмыли кверху.

— Б-0-15-35.

— Это что же за номер такой?

— Индивидуальный телефон... Не коммунальный, то есть. А что именно вам не нравится?— с искренним недоумением спросил задержанный.

— Пока всё нравится,— капитан благоразумно предпочёл до поры не углубляться в детали.— Где работаем, учимся?

— Институт философии, литературы и истории. Аспирант.

— Отличненько. Аспирант, значит? Историк?— капитан поднял глаза и с подозрением посмотрел на жалкую и грязную телогрейку, которая была на Алексее, а также на его многодневную щетину.

— Да, историк... Был в туристическом походе, что произошло – не помню. Очнулся в лесу один, без документов. Радиотелефон подобрал на тропе, когда шёл в город.

— Паспорт тоже потерял?

— Да.


“Странный тип,— подумал капитан.— Опять сказал: “радиотелефон”. Русского языка, что ли, не знает? Да нет же, изъясняется очень грамотно. Неужели псих?”

— А что, ты один пошёл в поход?

— Нет, с товарищем, вдвоём.

— Хорошо. Так и запишем: вдвоём с товарищем находился в туристическом походе... Как товарища звали?

— Прутков. Самуил Абрамович Прутков,— ответил Алексей и сам поразился придуманному с ходу: себя назвал как есть, только с номером квартиры немного схитрив, а Петровича наградил столь экстравагантным именем!

Капитан удивлённо поднял глаза.

— Прутков? Абрамович? Тоже, что ли, историк?

— Ну да, историк. С вечернего только отделения.

— Историк, историк... Знаем мы вас, историков. Весь район перекопали, а потом всплывают стволы и боеприпасы у организованных преступных группировок... Что, не поделил что-то со своим Абрамовичем? Кинул он, что ли, тебя?

Сказав это, капитан помрачнел. По всему выходило, что задержанный за мелкое хулиганство, а то, гляди, и вовсе ни в чём не виноватый московский “интеллигентик” оказался втянутым в разборки чёрных копателей. А если его хотели замочить? А если замочили кого-то там ещё? Ну, Расторгуев, влип ты сегодня. Теперь придётся возбуждать уголовное дело, писать в прокуратуру вороха бумаг, ездить к следователю, в суд… Если бы кто знал, как он устал от всего этого! Как хотелось дождаться трёх часов пополудни и отбыть из отделения домой, где его ждут приготовленные заботливой женой ароматные наваристые щи, в холодильнике – потеет бутылочка хорошей чистой водки, вечером в семь – баня у кума, ну а завтра, в воскресенье, – там можно было бы и на охоту, и на рыбалку... Неужели всем планам – конец?

Подумав об этом, капитан мрачно исподлобья посмотрел на задержанного.

Алексей немедленно оценил перемену в настроении капитана. “Какой же я идиот! Зачем сказал ему, что я – историк? Ведь видел же на рынке плоды этих раскопок! Конечно, всем этим ремеслом на костях здесь занимаются историки, надо же было это понимать! На вопрос о профессии я должен был отвечать, что я – авиаинженер. Но авиационные инженеры не обучаются в аспирантурах... Чёрт! Как же гнусно, нехорошо врать! Если врать, то нужно подготовиться, любая неподготовленная неправда сразу же раскрывается! Тоже мне, разведчик, диверсант! Забыл, чему учился?”

Одновременно он поймал себя на мысли, что отчего-то испытывает к капитану в полицейской форме, грустящему о милиции, явное чувство симпатии и доверия. “Ведь передо мной сидит офицер милиции. Её зачем-то переименовали в полицию, но это не должно менять сути дела. Рабоче-крестьянская милиция – часть НКВД, стало быть, мы с ним служим в одном ведомстве. Несмотря на моё спецзвание, он немного старше меня, но ведь всего-то – шпала вместо кубарей, а с погонами лишь на одну звезду! Я всегда доверял милиции, и она всегда защищала людей и приходила на помощь. Может быть, этому капитану стоит рассказать всю правду?”

Но тотчас же он вспомнил про режим секретности, из-за которого они со Здравым были вынуждены даже перед бойцами энкавэдэшной 262-й стрелковой дивизии представляться офицерами батальона связи... Что же делать? Однако война закончилась едва ли не семьдесят лет назад, это факт! И если он в своей плоти и со своей кровью каким-то непонятным образом оказался в далёком будущем, то, стало быть, в сорок втором его должны были признать пропавшим без вести. Признание же это, по всей логике, должно было означать и снятие режима секретности – по крайней мере, с самого себя. Отлично, тогда он ничего не скажет о своём задании особой важности, а о себе – сообщит. Тем более – представителю своего же собственного ведомства! Чего уж тут бояться! Ну а этот капитан передаст, куда следует, оттуда приедут и во всём разберутся... Найдут в архиве учётные документы, проверят, восстановят... На службе восстановят – почему бы и нет? А если случившееся с ним и с Петровичем окажется каким-либо медицинским феноменом – например, невиданным по продолжительности летаргическим сном,– то страна и наука получат от изучения этого феномена огромнейшую пользу! Поэтому он должен быть откровенен. Не надо ничего бояться. Не надо бояться своих фактических сослуживцев, не надо опасаться милицейского капитана!

Подумав обо всём этом, Алексей улыбнулся приятной, открытой улыбкой.

— Позвольте, я вам всё расскажу,— начал он.— Всё, что я говорил вам до сих пор, было не совсем правдой.

С лица капитана сошла маска злой угрюмости. Алексею показалось, что тот даже привстал из-за стола на какой-то миг; его лицо слегка вытянулось, а вечное перо, похожее на карандаш, нервно задрожала в руке. Однако спустя мгновение лицо участкового уполномоченного вновь стало сосредоточенно-серьёзным. Он машинально потянулся за листом для нового протокола, и по его косому взгляду на часы становилось ясно: выявление истины заботит капитана куда меньше, нежели обязанность заводить и заполнять новый протокол.

— Правда – это хорошо,— ответил капитан, поморщившись.— Только ты, когда будешь говорить, не забывай об ответственности за дачу ложных показаний. Мы такого не прощаем.

“Это нормально, что не прощают. Только вот вдруг они не поверят тому, что я им сейчас расскажу?” — подумал Алексей, и спросил:

— А если вы мне вдруг не поверите, то чем я рискую?

— Чем, чем... Свободой, братец, вот чем ты рискуешь! Да и здоровьем, смотря какой следователь тебе попадётся. У нас в райотделе следак сейчас на больничном, поэтому предварительное дознание, как участковый, я веду сам. Меня ты можешь не бояться, я человек нормальный. А вот про других – про других так не скажу.

— А что может быть у других?

— Ну... как тебе сказать? Могут поколотить слегка. А могут – и не слегка. В райотделе в Великих Луках следователи, например, резали репчатый лук и втирали подозреваемому в глаза. А в другом дальнем отделении мили... полицейские изнасиловали трезвенника.

— Как так изнасиловали?

— Очень просто,— зевая, отвечал капитан.— Воткнули в рот кусок шланга, насадили воронку и стали лить туда водку. И уши ему для смеха зажали. Он сперва отключился, а потом проснулся и всё рассказал.

— А зачем было зажимать уши?

— Сам не знаю! В протоколе допроса так было написано!— капитан сердито взглянул на Алексея.— Трезвенник, очухавшись, настрочил жалобу, и тех двух полицейских арестовали. Так вот вместе и сидели потом. А всё — из-за нежелания сразу выкладывать правду. Понимаешь – сам сел, и людей подвёл!

Надо признаться, что Алексея не сильно удивили истории про репчатый лук и изнасилование водкой. Он догадывался, что в арсенале органов должны были иметься и более жёсткие методы воздействия, без которых невозможно работать с изменниками Родины и врагами. Да и кто ведает, что за фрукты попались знакомцам капитана! Применительно к нормальным, честным людям подобное, разумеется, исключено. Достаточно взять случай его и этого вот капитана: капитан видит, что перед ним находится нормальный человек, и разговор поэтому ведётся спокойный и вполне дружелюбный.

— Вы знаете,— сказал Алексей глубоко вздохнув, что придало его речи искренности,— я совершенно не опасаюсь того, что вы мне только что рассказали, потому что ничего противозаконного я не совершал, и это абсолютная правда. Единственное, в чём вы можете меня упрекнуть – так это в том, что в разговоре с вами я изменил некоторые свои данные. Теперь извольте выслушать, как всё было и как есть на самом деле.

С этими словами он внимательно посмотрел в глаза капитану, рассчитывая увидеть, как в них зажжётся, наконец, огонёк внимания и интереса. Но капитан продолжал смотреть на своего собеседника сосредоточенно-напряжённым взглядом, в котором легко угадывалось равнодушие. Тем не менее Алексей решил не останавливаться.

— Свои имя, фамилию и отчество я назвал верно,— продолжил он, проглотив слюну.— Только вот год моего рождения — одна тысяча девятьсот шестнадцатый.

Произнеся это, он совершенно бессознательно сделал паузу и ещё раз посмотрел на капитана. Увы, в выражении его глаз ничего не изменилось.

— С июля сорок первого я призван и прохожу службу в органах НКВД. Окончил учебный центр спецподготовки в ноябре, и с тех пор нахожусь в распоряжении ОМСБОН, первый мотострелковый полк. Спецзвание – младший лейтенант. Был прикомандирован к 262-й стрелковой дивизии в составе 39-й армии. Выполнял спецзадание особой важности, полученное по линии Особой группы при наркоме. О деталях, понятное дело, говорить сейчас не могу. Со своим напарником был направлен в тыл противника с задачей выйти к Мончаловскому лесу, затем – к населённым пунктам к юго-востоку. Далее... а далее произошло самое непонятное. Видимо, мы с напарником получили сильную контузию. Возможно, что даже находились в летаргическом сне... и только сегодня утром пришли в себя. В это трудно поверить, но прошло, оказывается семьдесят лет... Война закончена. Вокруг – совершенно другой мир. Я до сих пор сомневаюсь, не сон ли это всё вокруг?.. Я вижу, вы тоже мне сейчас не очень-то верите, я вас прекрасно понимаю. Но вам достаточно сообщить обо мне в Москву, там наведут справки, и тогда всё, что я вам рассказал, подтвердится.

Алексей остановился и выдохнул. Полицейский смотрел на него всё тем же безучастным равнодушным взором. Ручка была отложена, а лист, на котором капитан намеревался писать новый протокол, оставался лежать нетронутым.

— Вы ничего не записали,— сказал осторожно Алексей.— Давайте я повторю.

— Спасибо, не надо. Я думал, что наши мужики заливают, когда рассказывают, как писали протоколы с Гудерианом или с Наполеоном. У нас тут на почве военной истории многие сходят с ума. Особенно почему-то в фашистов любят рядиться. А ты – ты мне нравишься! Не генерал, ни фельдмаршал, мать их... а наш, родной – из органов, почти мент, чёрт тебя подери! Легендочку ты себе складную придумал. Одно слово – взаправду историк!

— И всё остальное – тоже правда. Запишите мои показания и отправьте телеграмму в НКВД. Всё, что я сказал – обязательно подтвердиться.

— Конечно, подтвердиться. Думаешь, я не верю, что действительно когда-то был боец Гурилёв и что служил в разведывательно-диверсионных войсках? Сто процентов, что был и служил. Как были и Гудериан, и Наполеон,— заключил капитан с довольной ухмылкой на лице.— Как сам-то ты мыслишь?

Алексей грустно промолчал. Весь его порыв выдохся, капитан считает его психом. И ведь теперь точно так же будут думать и другие! “Что же я натворил! Для этих людей всё, что я рассказал и буду рассказывать впредь – останется, увы, вымыслом и бредом. У меня ведь нет ни одного доказательства. Ни одного... Я всегда буду для них чужим, и скорее всего, ничего не смогу с эти поделать. Как же мне жить тогда?”

— Молчишь? Да ладно, не грусти. Ты же видишь, я тебя даже психом не называю, хотя мог бы. Нет, ты на психа не похож. Ишь ты, чекист! А я ведь тоже, не смейся, в душе такой же. В детстве разведчиком хотел стать. А ты просто болен. До дома сможешь добраться?

— Смогу.

— Деньги есть? Или их тоже увели?

— Нет денег.

К изумлению Алексея, капитан извлёк из кармана кителя свёрнутую пополам пачку купюр и протянул Алексею бумажку розового цвета:

— На, вот тебе пятьсот рублей. До Москвы хватит. Доберешься до Рижской трассы, там каждые полчаса идут автобусы. Голосонёшь – остановятся. За четыреста доедешь, сто – на метро.

— То есть вы меня отпускаете?

— Да. У меня к тебе нет претензий. Дуй отсюда, только поскорей. И бандитам этим, которые на тебя заяву написали, на глаза не попадайся. Хотя, боюсь, они пасут тебя у выхода... Тогда вот что – я еду домой через полчаса и подброшу до трассы. Подождёшь?

— Спасибо. Конечно, подожду!

Капитан встал из-за стола и вышел из комнаты. Алексей остался наедине со своими мыслями и мог наконец-то спокойно обдумать сложившееся положение.

“Как удивительно всё складывается! В момент, когда этот капитан должен был меня низвергнуть и растоптать, он вдруг решил мне помочь! Неужели поверил? Поверил, но из-за действительной сложности моей ситуации решил со мною сам не связываться, и поэтому отправляет в Москву? Если я молол вздор, то никто о нашем разговоре не узнает, а если моя история будет подтверждена, ему придёт поощрение. Что ж! Логика вполне объяснимая.”

“Но как же тогда Петрович? Я непременно должен забрать его с собой. Он безусловно видел, куда меня отводили, и поэтому должен дожидаться где-то неподалёку. Я увижу его и попрошу капитана взять с нами. А если не увижу – что ж! Откажусь от его любезного предложения и останусь в городке. Надо будет лишь позаботиться, чтобы не попадаться на глаза этим двум гангстерам... А если их соберётся больше? А если они будут на этот раз вооружены? Нет, лучше об этом пока не думать…”

“А ведь как престранно складывается этот день! Первый же человек, встретившийся сегодня, меня едва не задушил, спасибо Петровичу, что спас. Второй встретившийся – торгует на рынке чуть ли ни костями, и до этого никому нет дела! Третий и четвертый – снова на меня нападают без объяснения причин. И только пятый отнёсся по-человечески, отпускает с миром и даже даёт на дорогу денег. Хотя, скорее всего, продолжает в глубине своей души считать меня ненормальным...”

“Но вот что интересно в самом деле – какой окажется Москва? То, что они называют “Рижской трассой” – это, должно быть, старое Волоколамское шоссе. Наверное, изменилось до неузнаваемости. Да и куда я поеду – родителей, скорее всего, уже нет в живых, если только медицинская наука не достигла каких-то удивительных высот... А что если и в самом деле – достигла? И мы с Петровичем оживлены каким-то неведомым нам пока научным экспериментом?”

“Любопытно, какими окажутся москвичи? Боюсь подумать, но вдруг они также через одного начнут душить и нападать?”

Эти и многие другие мысли в голове Алексея рождались и трансформировались в суждения и выводы сами по себе, без малейших на то усилий по части воли и разума. Коротая время в ожидании обещанного капитаном, он наслаждался их непринуждённой игрой и впервые, пожалуй, мог позволить себя расслабиться в течение этого странного и тяжёлого дня.

Внезапно за стенкой раздалось пиликанье, заменяющее привычный грохот телефонного звонка, и он услышал знакомый голос:

— Участковый уполномоченный капитан Расторгуев. Да, слушаю, товарищ полковник... Да, да, здесь. Что? В лесу между Афанасово и Ельцово? Самого Шмальца труп? Вы уверены?.. Что, зарублен топором?.. “Гелентваген” вскрыт? Подозреваемый? Да, он здесь, в отделении, странный такой тип... Да, да, мобильник Шмальца вроде бы был при нём... Нет, дружки телефон сразу же забрали. Хорошо, товарищ полковник, понял. Задержим до приезда опергруппы... Спасибо. Вы тоже не болейте, товарищ полковник!

“Что ж! Приехали. Размечтался ты, Алексей Николаевич, о Москве, а ведь тебе теперь придётся в этом неприветливом городишке задержаться! И, быть может, надолго... Труп душителя нашли! Зачем я взял с собой его радиотелефон, что за детство? Голова после пробуждения была тёмной, плохо соображал, наверное... Кто теперь поверит моему рассказу, как всё было, как это он меня захотел безо всяких причин убить? И что же, что же всё-таки происходит вокруг? Сплошные наваждения – одно за другим!”

Железная дверь, ведущая из коридора в кабинет, где находился Алексей, внезапно пришла в движение, чтобы быть затворённой кем-то снаружи. Клацнул замок. В комнатке воцарилась гнетущая и убийственная тишина.

В течение долгих и томительных минут, покуда Алексей оставался запертым в душной, прокуренной и тёмной комнатёнке, в которой единственное окошко с металлической решеткой со стороны улицы было закрыто высокой каменной стеной, практически не пропускающей солнечный свет, в его голове пронеслось множество мыслей. Но если первые из них напоминали приступ паники, то очень скоро Алексей взял себя в руки и даже обнаружил от своего положения определённую пользу.

“Что ж! Если меня обвиняют в убийстве, то обязательно будет проводиться серьёзное разбирательство. Так или иначе начнут определять мою личность, и моему рассказу, хотят они того или нет, им придётся поверить. Рано или поздно – обязательно разберутся и поверят! Но в таком случае они будут вынуждены и поверить и рассказу про нападение на меня утром в лесу. Мало ли за кого принял меня этот Шмальц! Как только будет доказано, что случай мой – уникальный, то будет признан и мой рассказ про нападение. Кроме того, в положении, в котором я оказался, мне выгодна определённая публичность... Благодаря публичности я смогу восстановить документы, получить работу... Интересно, смогу ли я продолжить работу историком? Историк, сам пришедший из прошлого,– это ведь был бы выдающийся случай!”

Рассуждая в подобном духе, Алексей поймал себя на мысли, что в довершение всех своих сегодняшних бед он потерял Петровича, которому теперь также может угрожать опасность. Ценя своего товарища за холодный ум, профессионализм и рациональную жизненную мудрость, Алексей всегда отмечал из его недостатков известную скованность кругозора, излишнюю прямоту и упрямство. “Как бы ни пропал Петрович один! Вдвоём нам бы больше удалось...”

Железная дверь распахнулась столь же неожиданно, как и была затворена. На пороге возникли двое верзил в камуфлированной полицейской форме с короткоствольными автоматами, угрожающе глядящими с туго натянутых плечевых ремней прямо Алексею в лицо.

— Алексей Николаевич? Вы задержаны по подозрению в убийстве. Поедемте в следственную часть, вставайте!

Алексей молча поднялся. Один из верзил крикнул в сторону дежурного, чтобы принесли наручники. В ответ раздался знакомый голос капитана:

— Вчера при задержании сломались. Но этот – смирный, так доедет.

— Руки за спину! Пошли! Марш!

Алексея поставили перед полицейскими, и каждый из них возложил ему на плечо по руке. Сдавив ключицы до сильной боли, они повели его по коридору. Проходя мимо боковой двери, Алексей увидел в соседней комнате капитана, который молча стоял у стены и безучастно теребил пуговицу кителя пальцами обеих рук.

Когда вышли на улицу, в глаза ударил солнечный свет – столь же ярко, как в момент пробуждения нынешним утром. В десяти-пятнадцати шагах был виден полицейский фургон с широко распахнутыми дверями.

Внезапно справа, совсем близко, сверкнула ослепительная, парализующая зрение вспышка, и следом раздался чудовищный грохот. Спустя мгновение по обеим сторонам прогремели ещё два взрыва, сразу же после которых от земли вверх густо повалил плотный тёмно-серый дым, энергично растекаясь по сторонам и заполняя собой всё доступное пространство.

Алексей различил среди грохота резкий вскрик и оханье быстро опускающегося на колено полицейского, получившего, по-видимому, неслабый удар в живот. Тотчас же его самого обхватила за грудь и повлекла, едва не повалив, чья-то сильная рука, и знакомый голос Петровича прокричал прямо в ухо: “Уходим!”

По неистребимой фронтовой привычке, пригибаясь до самой земли, двое разведчиков мгновенно прошмыгнули через колючую заросль давно нестриженого кизильника, пробежали через небольшую площадку, разрытую строителями, перепрыгивая через шланги и пруты арматуры, и вскоре оказались у лесопарка. Деревья лесопарка образовывали достаточно плотный заслон, в котором вполне можно было укрыться от погони. Однако Петрович поволок Алексея в противоположную сторону, где метрах в пятидесяти проходили рельсовые пути.

Разведчики перебежали через пути и едва ли не кубарем скатились в глубокий бетонный ливнесток, устроенный на противоположной стороне стального полотна. Уже через несколько минут они услышали вой сирены и скрип тормозов возле лесопарка. Вскоре там вовсю хлопали автомобильные двери и вырывались обрывки грозных команд, которые ветер сносил в сторону широкого открытого пространства за магистралью. Прислушавшись, Алексей с удовлетворением отметил, что не слышит собачьего лая,– это означало, что розыски беглецов, скорее всего, начнутся в лесопарке, и у них будет время, чтобы уйти на безопасное расстояние.

Справа стремительно приближался нарастающий гул и грохот колёс. Алексей вопросительно взглянул на Петровича, но тот отрицательно покачал головой: “Со стороны Москвы идёт! Пусть проедет, если что – они решат, что мы на него запрыгнули.”

Алексей привстал и выглянул из-за свода ливнестока наверх. Там, наверху, отчаянно гремя колёсами по высоким рельсам, с бешенной скоростью неслись на запад серо-красные пассажирские вагоны. Последний вагон, покачивая фонарём, уже исчезал за изгибом пути, однако шум и стук не собирались прекращаться. Спустя несколько мгновений в темнеющейся полосе леса, за которой скрылся пассажирский поезд, ярко вспыхнул прожектор локомотива, и по встречному пути загрохотали колёса товарного состава.

“Сюда нам!” — крикнул Петрович, стремясь пересилить грохот колёс. Разведчики выбежали на насыпь и устремились за ускользающими вперёд вагонами. Но как назло, мимо проплывали, один за другим, либо грузовые теплушки, либо плотно обтянутые стальной сеткой вагоны с легковыми автомобилями, в которые невозможно было запрыгнуть. Пятый... пятнадцатый... двадцать пятый... состав скоро закончится. Неужели у них ничего не выйдет? Алексей на бегу обернулся, и – о чудо!– в конце состава увидел две платформы, на которых были закреплены огромные самосвалы. “Петрович! Там наши две, в конце! Запрыгиваем!”

Вцепившись в борт платформы на уровне груди и отталкиваясь носами сапог от уходящей из-под ног щебёнки, вздыбленной бетонными рёбрами шпал, взрывным усилием рук они оба сумели подтянуться и перевалиться на грязный промасленный пол. Замерев там, несколько минут они молчали, затем Здравый поинтересовался:

— Живой?


— Живой.

— Курить хочешь?

— Да. А что, есть?

— Уже есть.

Только теперь Алексей заметил, что на спине у Петровича был закреплён небольшой рюкзачок. Он снял его и уже хотел было продемонстрировать содержимое, как вдруг привстал, оборачиваясь в направлении движения состава:

— К самому Ржеву подъезжаем. Надо бы укрыться!

И заглянув под днище самосвала, добавил :

— Сюда, что ли...

— А может наверх, в кузов?

Еще в момент абордажа платформы Алексей успел поразиться огромным размерам самосвальных кузовов, в каждом из которых, наверное, мог разместиться лёгкий танк. У идеи укрыться в столь неуязвимом месте, конечно же, не имелось альтернативы. Уже через минуту друзья были там, и Алексей получил возможность закурить предоставленную Петровичем странную папиросу с белоснежной вставкой на месте мундштука и непривычно мягким дымом.

— Я видел, ты ещё на рынке табачком разжился. А у меня это – первая... за семьдесят лет.

— Ну, так ведь никогда не бывает поздно!

Вблизи Ржева поезд начал тормозить, и сигареты пришлось потушить – дым мог выдать их местонахождение. Однако, судя по всему, предосторожности себя не оправдали: поезд проследовал Ржев без остановки, в чём Алексей удостоверился, на миг выглянув из кузова после того, как состав стал вновь набирать ход. Совершенно не чувствуя холода, Алексей лежал на металлическом дне и зачарованно глядел в начинающее темнеть небо. Где-то на северо-востоке уже появлялись первые звезды, и их торжественный выход на вечерний небосклон заставлял сердце биться сильнее... Да, он был жив, он вновь видел мир во всём его богатстве и многообразии, он приближался к Москве, где, конечно же, должны были остаться хоть какие-то следы от прошлого, оттолкнувшись от которых он сумеет начать жизнь новую и желанную, наполненную клокочущей внутри энергией и неутраченным смыслом!

И хотя все неприятности, приключившиеся сегодня, удивительным образом отдалялись, на глазах теряя угрожающую актуальность, по прошествии некоторого времени Алексей поинтересовался, каким образом его удалось освободить.

Петрович, позёвывая от усталости и обилия свежего воздуха, рассказал следующее.

Общаясь с инвалидом-ветераном и даже распевая вместо него песни, он, Петрович, конечно же, зорко и неотступно наблюдал за Алексеем. Он прекрасно видел и драку, и “забор в полицию”. Когда Алексея отводили в участок, Петрович обратил внимание инвалида на то, что их импровизированный совместный концерт уже собрал достаточно денег, и самое время отметить знакомство в кафе, из окна которого полицейский участок прекрасно просматривался.

Инвалид, по словам Петровича, оказался прекрасной души человеком, гвардии сержантом Советской Армии, героем афганской войны, антифашистом и настоящим патриотом. После второго стакана водки Петрович вкратце поведал ему, что явился сюда со своим командиром прямо и непосредственно из одна тысяча девятьсот сорок второго года. Самое удивительное, что этот рассказ совершенно не изумил ветерана. Он полностью согласился со всем, что услышал из уст Петровича, и предложил любое содействие и помощь.

Сержант-инвалид подробно и афористично отвечал на расспросы сержанта госбезопасности о том, что происходит в городе, стране и мире. Трудно сказать, действительно ли он воспринимал Петровича как фантастическим образом явившегося пришельца из прошлого или же просто был рад возможности поделиться своими представлениями о современной жизни с приличным и уважительно беседующим с ним человеком,– но из его рассказов Здравый сумел почерпнуть массу бесценных данных.

Затем Петрович, ссылаясь на виденные на рынке фронтовые артефакты, попросил ветерана помочь достать какое-либо действующее огнестрельное оружие и несколько дымовых гранат. От помощи с огнестрельным оружием инвалид вежливо отказался, хотя и заметил, что в принципе когда-нибудь в будущем и смог бы помочь. Зато две немецкие дымовые гранаты М-24 им привёз в кафе, надёжно упакованными в спортивную сумку, какой-то подросток, прикативший на маленьком мотоцикле после телефонного звонка ветерана. И что самое интересное – вместе со старыми немецкими гранатами подросток доставил в той же сумке удивительное устройство, внешне напоминающее гибрид лампочки с рассекателем на конце душевого шланга. Ветеран сообщил, что это – “наша” светошумовая граната “последней разработки”, способная ослепить и оглушить слона. Именно эту гранату Петрович первым делом и метнул под ноги конвою, когда тот выводил Алексея из здания участка. Немецкие же безотказные боеприпасы создали плотную завесу дыма, позволившую им уйти.

Завершая этот рассказ, Петрович особо отметил, что как только к зданию участка подъехал автомобиль с конвоем, он приказал инвалиду скрыться и ни в коем случае не обнаруживать своего участия в операции. При расставании тот ещё раз проявил себя отзывчивым и добрым человеком, подарив Петровичу три тысячи рублей, крендель копчёной колбасы, полбуханки хлеба и четвертинку водки с изрядно потёртой этикеткой – видимо, немалое время проведшей в составе неприкосновенного запаса.

Упомянув о еде, Петрович тотчас же извлёк все эти богатства из своего рюкзака, и Алексей смог, наконец, удовлетворить не на шутку разбушевавшееся с середины дня острейшее чувство голода. Водки выпили три раза по глотку, после чего Петрович, не переставая удивляться подстерегающим на каждом шагу техническим новинкам, плотно закрутил на бутылочном горлышке золотистую винтовую крышечку.

Алексей сообщил, что также имеет пятьсот рублей, подаренные полицейским капитаном, и поведал свою не менее диковинную историю. Здравый с нескрываемым удивление выслушал, как в полиции неожиданно всплыл эпизод с забытым в кармане переносным телефоном, принадлежавшим типу по прозвищу Шмальц, который утром беспричинно напал на Алексея и был зарублен сапёрной лопаткой.

— А ты знаешь, кого мы тобой укокошили?— спросил затем Петрович у Алексея.

— Боюсь, что нет.

— Этот Шмальц – глава всей здешней шпаны, дорвавшейся до власти и почёта. Они,— слово “они” Петрович произнёс особенно медленно, словно подчеркивая дистанцию,— они называют себя “мафией”. Сам не знаю как, но этот человек контролировал практически всё здешнее хозяйство. Все рынки, торговлю водкой, все заводы...

— Как же так, но ведь это же всё – государственное!

— Увы, Алексей Николаевич, увы. Когда-то было государственным.

— Но колхозы-то остались?

— И колхозов не осталось. Теперь вместо колхозов у них – агрофирмы. И почти все агрофирмы в округе принадлежали этому Шмальцу.

— Что же он тогда мною в лесу заинтересовался? Чем это я ему помешал? И если он такой важный, то почему расхаживал один и без документов?

— Документы, думаю, такому гусю с собой носить ни к чему, его и так все здесь знают. А вот нападение на тебя – действительно загадка. Но я думаю, всё это должно быть связано с копаниной.

— Копаниной?

— Да. Здесь так называют промысел на наших с тобой костях. Копают по лесам оставшееся от боёв оружие, документы, кости, пряжки, медальоны. Ведь уже после нас, после нашего с тобой исчезновения, оказывается, здесь ещё год шли страшные бои и людей полегло за миллион! Наверное, нашим воскрешением мы кому-то из копателей помешали или сильно напугали.

— Но этого ведь недостаточно, чтобы сразу – и душить насмерть!

— Как знать... Может быть, они тоже что-то очень ценное здесь ищут. Как и мы с тобой искали в сорок втором... А нежелательные свидетели – ты же помнишь напутствие, которое сделал нам майор контрразведки: нежелательные свидетели должны ликвидироваться.

— Я не забыл. Как всё-таки это ужасно...

— Конечно ужасно. А ты не грусти, лейтенант. Жизнь – ведь она очень мало у кого удаётся красивой и счастливой. Для большинства людей она ужасна, мрачна и беспросветна. Как, например, для товарища Ершова, моего знакомца и инвалида с рынка. Сегодня мы с тобой победили, а завтра – победят нас. Если, конечно, мы потеряем бдительность.

— Ты спать хочешь?

— Ни в одном глазу.

— Я тоже.

Спать, действительно, совершенно не хотелось.

Небо над головой продолжало темнеть, воздух насыщался прохладной свежестью от ещё не согревшейся с зимних холодов лесной почвы. Внутри кузова обильно пахло свежей нитрокраской, запах которой перемешивался с запахами резины и машинного масла. Платформу с самосвалами, прицепленную в самом конце грузового состава, сильно раскачивало на поворотах и неровностях пути, отчего постанывали стальные стропы и снизу, из железных ящиков, прикрученных к полу, доносилось громкое дребезжание инструментов и запасных деталей.

Алексей подумал, что он так и не может до конца понять и осознать произошедшее с ним и с его товарищем в этот день. В привычном и объективном понимании мира их воскрешение в лесу должно было являться фантомом – однако нет, фантомы не могли совершить всего того, что они совершили в течение дня, не могли заставлять людей осознанно реагировать на слова, проявлять эмоции и даже вынудить перенести на себя современные принципы правопорядка и полицейского принуждения.

Алексей вспомнил, что встречал в статье о философе Хайдеггере, когда-то прочитанной им в “Интернациональной литературе”, любопытную мысль о том, что время может существовать исключительно в связи с бытием человека. То есть внутри человека заключено истинное первоначальное время, а вот время, измеряемое с помощью часов и исторических хроник,– лишь производная от него. Далее загадочный немец делал вывод, который Алексей в своё время совершенно не был способен понять, – о том, что прошлое, настоящее и будущее сосуществует одновременно, и лишь субъективные переживания человека способны выхватывать из них те или иные актуальные моменты. Обычно люди переживают настоящее, но ведь ничто им не мешает при опредёленных обстоятельствах и ворваться в будущее!

Но в таком случае, продолжал рассуждать Алексей под неутомимый перестук вагонных колёс, картина вырисовывается следующая: во время разведзадания с ними обоими что-то произошло, скорее всего, случилась контузия от подрыва мины или от случайного артиллерийского залпа. А поскольку прошлое и будущее могут оказаться – неровен час!– действительно переплетены и взаимосвязаны, то в результате неведомого физического или психологического расстройства двое разведчиков оказались не там, где должны были оставаться. “Или в силу какой-то необходимости,— продолжал Алексей свою мысль,— возможно, что даже в силу особой важности полученного нами задания, мы смогли преодолеть ограниченность собственного бытия и добраться до того, что передовые философы с некоторых пор называют красивым словом “экзистенция”. А время в этой точке, как известно, едино и абсолютно.”

Выросший и получивший образование в несложных и интуитивно понятных рамках советского материализма, Алексей всегда воспринимал новейшую французскую философию, выводившую бытие из глубины переживаний и человеческих чувств, как увлекательный, эстетически красивый и совершенный в методах познания умозрительный турнир, не забывая при этом, что её подлинная суть – это субъективный идеализм, то есть последнее прибежище эксплуататорских классов. Однако прибежище столь очаровательное, что его соблазнам отдавались даже вполне прогрессивные деятели.

“А что если они вдруг правы на самом деле?— думал Алексей.— Если человек действительно подобен богу и находится не на периферии, а в самом центре вселенной, и из его непознанной до поры человеческой сущности проистекают не только явления материального мира, но и времена? Вдруг прав физик Мах, в своё время раскритикованный Лениным, когда обращал внимание на то, что атомы, из которых сложена материя, собственной материи лишены напрочь и посему есть лишь чистые знаки? А ведь на дне психической сущности человека – также только слова и знаки! Если к началу войны наука ещё не успела раскрыть эти неведомые моему поколению законы, то это нисколько не означает, что подобных законов не существует. А в новом времени, в котором мы с Петровичем оказались, эти законы могут быть уже и вполне раскрыты! Как всё-таки хотелось бы поскорее очутиться в Москве, узнать, что произошло в мире за семьдесят лет! Увидеть открытия, машины, увидеть, возможно, настоящих новых людей – а не эти странные рожи из районного пригорода...”

“И как же мне следует вести себя в этом новом мире? Затаиться, стать скрытным, незаметным наблюдателем? Чтобы затем вернуться обратно в прошлое? Или нет – остаться в этом новом времени насовсем, сделаться его активнейшим участником, прожить в нём предстоящую жизнь?”

В связи с последней мыслью Алексею вспомнилась фраза из Сартра, ядовито-красный заголовок свежей книжки которого в декабре 1940 года он разглядел в шкафу у Мориса Тореза в общежитии Коминтерна, куда по случаю небольшого предновогоднего застолья был приглашен вместе с отцом. Тогда эту книжицу он сумел выпросить на несколько дней. Сартр в “La Nausee [”Тошнота” (фр.)]” утверждал: quand on vit, il n'arrive rien [пока живешь, ничего не происходит (фр.)]. Да, он прав, этот язвительный и остроумный француз: пока просто живешь, ничего не происходит. Les décors changent [меняются декорации (фр.)], да и только. Чтобы что-то вокруг по-настоящему происходило, да и просто чтобы текло время, необходимо действовать. Иметь цель, построить план. И работать, работать не покладая рук во имя воплощения этого плана! Вот именно этим, пожалуй, он и займётся в Москве.

На затянувшемся безлюдном перегоне, в окружении подступающего к железной дороге со всех сторон чёрного леса, поезд набрал скорость сверх всякой меры, ведомой в довоенную эпоху. Ночной воздух громко свистел, цепляясь о выступающие части товарных вагонов, платформ и грузовых машин, закреплённых на них. Предвкушение скорой встречи с городом, покинутым в бесконечно близкую и одновременно далёкую эпоху, будоражило и пьянило. “Родителей наверняка нет. Друзья, если и живы, то сделались глубокими стариками. Кто знает, может быть, нет и моего дома, и пруда, нет привычных с детства 22-го и 28-го трамваев с зелёными и коричневыми лобовыми фонарями... Нет ничего! Но тогда как же мне быть? Чем заняться?”

В поисках ответа на эти вопросы, перебирая в памяти имена, адреса, названия учреждений и институтов, трамвайных маршрутов и станций метрополитена, должности и места работы знакомых отца и друзей матери по “Госэстраде”, театральные афиши, названия прочитанных и заказанных последним летом в Государственной библиотеке журналов и книг, он вдруг отчётливо и безапелляционно увидел и понял, чем именно ему предстоит заняться в первую очередь, какому наиболее существенному делу он должен будет посвятить себя. “Я должен найти женщину. Найти женщину, которая бы понимала меня и которой я бы мог посвятить хотя бы какую-то часть своей жизни. Не обязательно меня с ней должна объединить книжная, бульварная или какая иная любовь, пусть это будет просто чувство близости и доверия друг к другу. Да, обладание женщиной, которая хотя бы в чём-то меня поймёт,– вот самый важный на сегодня рубеж моей жизни. И я не стесняюсь себе в этом признаваться, поскольку всё остальное – работа, дела, общественное положение, бытовые хлопоты – всё будет зависеть от этого, всё будет происходить из понимания меня моей женщиной. Успех и признание?– да, я вырву их, но они придут только после того, как я добьюсь от своей женщины ответной страсти, влюблю в себя, подчиню своей воле, научу и заставлю разделить свои представления о мире. Таким образом, я всё решил. Теперь я всё знаю. Et c’est ça que sera désormais ma tâche principale á Moscou [И это отныне будет моей главной задачей в Москве (фр.)].”

Сомнения ушли, в душе наступила ясность. Алексей почувствовал благодатное облегчение и устремил взор в тёмное небо над головой, в котором редкими огнями светились через просветы облаков далёкие звёзды. Захотелось чем-то прервать затянувшееся молчание:

— Эх, узнать бы, который нынче час?

— Не вопрос, командир,— отозвался Петрович.— Извини, забыл предложить.

С этими словами он извлёк из кармана и протянул знакомые Алексею большие серебряные часы на ремешке нелепого бордового цвета.

— Как это ты их?

— Очень просто – как всё в марксизме. При твоем освобождении торгаш с рынка под руку подвернулся, а мне – гранату бросать. Пришлось его отключить. Он, когда падал,– выронил, ну а я подобрал. Точнее – экспроприировал.

— Правильно, Петрович. Часы нам пригодятся.

— Тебе – в первую очередь. Твой стиль.

— Спасибо. Только вот ремешок придётся заменить. А я же, знаешь, даже пытался эти часы торговать, при мне их тот парень завёл и выставил время. Стало быть сейчас...— Алексей вгляделся в циферблат, на котором вполне различимо светились стрелки и отметки цифр.— Стало быть, сейчас у нас – половина двенадцатого.

— Седьмой час едем. Только в Москву ли?

Возникшая новая забота о местонахождении поезда отвлекала от посторонних мыслей ровно до тех пор, пока состав не начал сильно тормозить под яркими прожекторами крупной узловой станции. Высунувшись из кузова, Алексей разглядел её название – Бекасово.

Бекасово, Бекасово... Где же он мог слышать такое название?

— Петрович, так это же Нарофоминск!— вдруг радостно крикнул он.— Видимо, мы спустились по какому-то кольцу на Киевскую дорогу.

— Кольца на западе от Москвы перед войной не было. Неужели построили?

— Выходит, что да. Теперь отсюда нам либо в столицу, либо на восток.

— Не надо на восток,— резонно ответствовал Здравый.

После почти часовой стоянки в Бекасово состав вновь тронулся, и вскоре наши путешественники получили возможность с радостной возбуждённостью прочитывать одно за другим с детства знакомые любому москвичу имена подмосковных станций – Дачная, Апрелевка, Переделкино... С каждой новой станцией становилось светлее от бесчисленных прожекторов, фонарей и ярко освещённых зданий. Мощной волной прибывал и усиливался гул до боли знакомого, родного и одновременно неведомого ночного города.

Как он встретит, каким окажется, какие приключения и события ждут их теперь в его бесконечных и таинственных пространствах?



Достарыңызбен бөлісу:
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   29


©kzref.org 2017
әкімшілігінің қараңыз

    Басты бет