Книга первая Шушкевич Ю. А. 2016 Исправленная редакция 2016 года + адаптация для html предыдущее издание



жүктеу 7.03 Mb.
бет5/29
Дата02.04.2019
өлшемі7.03 Mb.
түріКнига
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   29

— Война закончилась не в сорок третьем, а в сорок пятом,— начал он с главного.— Наши потери – больше двадцати миллионов. В ноябре сорок второго бои под Сталинградом шли. Москву не сдали.

Услышав про Сталинград, Петрович присвистнул. Алексей кашлянул и продолжил:

— Советского Союза больше нет, мы находимся в Российской Федерации. Украина – независимое государство. Президента в России избирают, выборы состоялись в марте.

Видимо, Здравый напрасно полагал, что большую часть реалий современной жизни он узнал из общения с ветераном-инвалидом на рынке. Его друг, как нарочно, словно на подбор озвучивал вещи невероятные и выбивающие из колеи.

— Украина независимая, говоришь?— неуверенно и даже с небольшой дрожью в голосе переспросил Петрович.— Ну, тогда и остальные республики разошлись. На кой нам без Украины весь этот муравейник!

— С Грузией война была. Совсем недавно. Там теперь говорят, что Россия оккупировала Сухуми и Цхинвали.

— Ну, это, может, наши и правильно сделали. А в каком году Сталина не стало, ты не разузнал?

— Разузнал. В пятьдесят третьем. После него правил некто Хрущёв, который прославился разоблачением сталинских репрессий. Правда, при нём расстреляли Берию.

— Ты что, Алёша, шутишь так со мной? Какой ещё Хрущёв? Тот матерщинник и недобитый троцкист, что ли, что возглавлял московскую парторганизацию? Репрессии, говоришь, разоблачал?

— Я Хрущёва не знал...

— Зато я знал очень хорошо! Он с тридцать пятого был у наших в разработке, жаль, что не расстреляли, а ведь было за что! А что же произошло потом?

— Что произошло потом, я до конца не разобрался. В начале девяностых был вроде бы неудавшийся военный переворот, после которого началась приватизация государственных предприятий. Капитализм у нас теперь восстановлен однозначно, однако с Соединёнными Штатами мы по-прежнему едва ли не враги... Так мне показалось, во всяком случае.

— А с Германией?

— Вроде бы отношения ровные. Восточную Пруссию мы у немцев забрали, теперь это Россия. А вот Крым – отдали.

— Кому отдали? Немцам?

— Да нет, Украине.

Петрович, начинавший понемногу привыкать к невероятным новостям, здесь не смог сдержать своего крайнего изумления:

— Если бы отдали Крым немцам, туркам – я бы ещё мог понять. Но чтоб Украине? Они что, у тебя там, в Кремле,– все конечные идиоты?

— Почему это – у меня? У нас с тобой, товарищ сержант госбезопасности, теперь у нас с тобой!

— Извини, лейтенант,— Петрович отёр выступившие на лбу капли пота. Потом, помолчав, продолжил.— Я, честно тебе сказать, не предполагал таких изменений... Новые одежды, автомобили, радиотелефоны – за семьдесят лет всё это могло и должно было поменяться, но вот СССР, Украина, Хрущёв... Куда же Сталин смотрел?

— Но ведь изменения происходили не сразу! Союз после смерти Сталина ещё почти сорок лет держался. Я пока не успел разобраться в международной обстановке за эти годы... Видимо, кто-то нас сильно подвёл или мы отчего-то не выдержали соревнования с капиталистами.

— Не думаю, что было именно так,— грустно ответил Петрович.— В людях всё дело, поверь мне, в людях! Мы хоть с ними всего второй день, но не так уж и мало повидали. И вот что я тебе доложу: я не увидел новых людей! Те, что живут здесь сегодня, ничуть не лучше нас, а в чём-то, возможно, даже хуже. У меня из-за моей работы, ты знаешь, не было возможности помногу газеты читать, поэтому я всегда понимал коммунизм не как в газетах писали, а по-своему. Так вот, я понимал коммунизм не через общность женщин и посуды, а через нового человека. Который будет умнее, лучше и совершеннее нас. Только ради такого потомства и можно было терпеть голод с холодом, предательства, доносы, убивать врагов, не думать о себе и не жалеть других. Только ради грядущего нового человека! А коль эта затея с новыми людьми не сработала – что ж! Оно тогда даже и лучше, что всё пошло под откос. Тут бы и сотня Сталиных не помогла!

— Что ж, по-твоему, случилось с людьми?

— Да в том-то и дело, Лёша, что как раз ничего и не случилось! Всех романтиков типа нас с тобой на войне, видать, поубивало, а вот мещане остались и взяли верх. Я пока вижу здесь одних лишь обычных мещан!

— А твой знакомый-инвалид, что нам помог,– тоже, по-твоему, мещанин?

— Ветеран-то? Нет. Но его таким несчастным именно мещане и сделали, которые одни вокруг него роятся.

Алексей не стал ничего говорить в ответ, и чтобы не создалось тягостной паузы, привстал и попробовал пальцем воду. Вода достаточно остыла и была уже вполне пригодна для того, чтобы обработать рану и хотя бы немного умыться.

Для постирки белья пришлось приносить и кипятить ещё две кастрюли воды, и в этих хлопотах незаметно пролетели несколько часов. Под конец удалось даже выбриться – для чего обоюдными усилиями на куске гранитной плитки был заточен и доведен до бритвенной остроты старый кухонный нож.

— Не знаю, как ты,— Алексей решил завести новый разговор,— а я до сих пор не могу понять: радоваться нам или нет тому, что с нами произошло?

— Как это – не можешь понять? Живы, руки-ноги на месте – значит, радоваться!

— Но ведь нашей с тобой страны больше нет. Все родные и друзья погибли на войне или умерли, а если кто и жив – тем давно за девяносто... и я бы, пожалуй, предпочёл с ними даже не встречаться. У нас с новым миром нет никакой связи. Даже если мы нарисуем себе документы, легализуемся, научимся пользоваться радиотелефонами – то всё равно останемся чужими. Ты не думал об этом?

— Нет, не думал. А один документ, между прочим, у нас уже имеется.

— Что ты имеешь в виду?

— А вот это,— Петрович не без гордости извлёк из своего кармана зелёную корочку.— Удостоверение частного охранника Козлова, выдано самим Министерством внутренних дел!

— Откуда?

— Хозяин корочки валялся пьяным возле путей. Я оттащил его подальше от рельсов и обыскал.

— Да, но ведь это как-то не по-человечески – забрать у человека документы.

— Почему не по-человечески? А разве по-человечески – напиваться и валяться по помойкам со служебными удостоверениями, которые могут достаться врагам? Вспомни, что стало бы с нами, окажись мы такими же разгильдяями!

— Ну сейчас же не война... И возможно, тот Козлов пьёт не по доброй воле – ещё ведь неизвестно, что за жизнь у сегодняшних людей.

— Война – не война, а документы надо беречь. Кстати, паспорт его я ему оставил, так что не считай меня фашистом. Между прочим, прими к сведению, в нашем новом государстве на паспорте – двуглавый орёл, только не прежний, царский, а какой-то недоделанный... Но главное – если я подстригусь, то вполне смогу сойти за Козлова – взгляни-ка на фото!

Алексей взял в руки корочку и внимательно её рассмотрел.

— Лицо у этого Козлова вообще какое-то очень общее. Ни выражения, ни примет. Я тоже, если что, смогу себя за него выдать... Только всё это – детали. Нам-то что делать? Не вечно же в этой конуре сидеть, пока нас в милицию не сдадут?

Петрович ответил не сразу. Он встал, прошёлся несколько раз по помещению и с минуту молча стоял у мутного окна, утопив кулаки в оттянутых вниз карманах старого фронтового ватника. Потом развернулся лицом к Алексею и произнёс негромко и решительно:

— Мы добудем себе права и будущее. Как сами вышли из-под земли, так из-под земли всё себе и добудем! С кровью вырвем, если что. С оружием в руках. У нас с тобой, Алексей, есть на это самое полное право. Согласен?

— Да, я рассуждал в том же направлении… Выбора у нас нет, если не сможем – загремим в психтрест или помрём на помойках. Надо только понять, кем мы должны сделаться в этом новом мире. Вот я, например, в историки и дипломаты вряд ли теперь сгожусь, как и ты со своей спецлабораторией – кому мы нужны? Всё ушло слишком далеко, мы просто не сможем догнать. Ты-то кем сам себя видишь?

— Князем удельным, Алексей, князем удельным себя вижу. А ты – становись царём московским и всея Руси!

— Шутишь?

— А с чего ты решил, что шучу? У человека, если он живёт, должны быть большие цели. До войны мы с тобой что-то строили, поднимали мировую революцию. Я, кстати, мировую революцию всегда понимал не как штурм Зимнего одновременно на всех континентах, а как вселенского масштаба переворот, который принесёт людям новую осмысленную жизнь. Когда человеку не придётся горбится у станка или за конторкой, когда работу за него будет делать машина, а он – станет творцом и владыкой мира. И я думаю, что все из нас тогда что-то подобное впереди себя видели и ощущали. А иначе – кто бы пошёл на такие жертвы, терпел бы, мучился, ждал?

— Всё правильно говоришь, только вот где она – эта новая жизнь? Если страна вернулась в капитализм, вернулась в строй, исторически предшествующий даже нашему с тобой несовершенному социализму – то, стало быть, с новым миром неудача вышла? И если переход в новый мир сорвался даже в нашей стране, которая для него сделала больше всех остальных вместе взятых, то, скорее всего, он и в других странах не состоялся... Ведь могла же быть ошибка в теории Маркса, о которой писали не только белоэмигранты, но и именитые европейские учёные – я ведь сам в закрытом фонде их читал!.. Или, скажем, машины, которые должны были сделать человека свободным, не удалось создать. Тогда возврат к эксплуатации становится понятным. И Советский Союз распался, поскольку не стало общей идеи, а эксплуатировать и наживаться можно и поодиночке. Всё это так. Но ведь если нет и уже не будет новой жизни – кому и зачем мы здесь нужны?

— Себе вот и нужны! Ты, Алексей, прости меня, но ты явно с чтением Энгельса перестарался, который всё буквально хотел обобществить, и теперь не находишь себя вне общества! В то время как товарищ Ленин учил смотреть на вещи диалектически. С тем, с прежним нашим обществом, мы были вместе и заедино. Поменялась историческая эпоха, общество стало другим – что ж, будем же и мы теперь от него отдельно! Но при этом останемся собой, Лёша, собой останемся, сохраним наши мысли, наши мечты, нашу энергию – вот что главное! А уж как сохраним – то следующий вопрос. Сейчас главная задача – выжить. И выжить не в этой вонючей дыре, а в нашей с тобой обожаемой столице! Ты когда последний раз обедал в “Метрополе”?

— Я в “Националь” обычно ходил по случаю стипендии. Точнее, в тамошний кафетерий при ресторане. И не обедать, а так... кофейку попить. Курить ещё там было приятно – в мягком кресле и с видом на Кремль. Глядишь – кого из артистов или писателей за тем же занятием встретишь.

— Всё ясно. А вот я, не поверишь, в оба места ни разу не заглядывал. На зарплату вроде бы не жаловался, да и премии постоянно шли – а вот времени не хватало! Работали не за страх, а за совесть, бывало ночевали на службе, чтоб очередной радиопередатчик для нелегала в Испанию или Германию изготовить в срок. Или фугасное устройство, встроенное в золотые царские часы фирмы “Павел Буре”... Выставишь время определённым образом, повернёшь заводную голову – и пошёл взрыватель секунды считать. Может слышал – такой вот игрушкой наш шеф в своё время собственноручно прикончил Коновальца.

— Главу украинских националистов?

— Да, того самого, в Роттердаме... Но с той истории наши спецсредства стали во много раз точней и совершенней. Именно поэтому я ни разу не смог пообедать в “Метрополе”. А теперь – должен. И ты – тоже должен. Мы с тобой не только “Метрополя”, но и многое ещё чего заслужили.

— Петрович, я твои заслуги знаю. Но заслуги лично мои – они ведь пока что минимальны, я же толком-то даже и не успел поработать! И на войне, ты тоже знаешь,– в вечном резерве, ни одного дела. Да и война-то основная, как сейчас выясняется, была уже после того, как мы с тобой пропали. Так что ты уж не обижайся, но лично мне кажется, что пока нам рано говорить о каких-то особых правах.

— Нет, Алексей, не рано. И не строй из себя идейного комсомольца, мы ж не на митинге! Ведь если мы с тобой, мечтавшие о новой прекрасной жизни и не щадившие для того, чтобы она наступила, ни себя и ни остальных... собиравшиеся горы двигать и континенты... если мы с тобой – последние из поколения, на которое когда-то со страхом или надеждой взирал целый мир, вдруг сегодня скромно промолчим, со всем, что видим вокруг, согласимся, растворимся без следа в этом гигантском городе, в этой непонятной стране с орлами и красными знамёнами на плакатах, если сделаемся незаметными винтиками – то кто же мы тогда?

— Ты хочешь сказать – тогда мы мещане?

— Вот именно. А я лучше удавлюсь, чем сделаюсь мещанином. И ты, Алексей, я знаю, хоть человек культурный и благоустроенный, но в душе – такой же. Или как?

— Такой же, Петрович. Ты прав, нам надо куда-то выбиваться, иначе – сдадут в паноптикум. Только вот как выбиваться?

— Как? А вот это уже другой разговор. Для начала нам не помешало бы переехать отсюда в более приличное место. Потом – нужны деньги, ведь мы же теперь – при капитализме, так? Про документы я не говорю, это даже не вопрос, с их поиска всё и начнём. А дальше – будем осваиваться и использовать наши существенные преимущества.

— Какие именно?

— Первое и важнейшее – за нами нет никаких следов. Ни бумаг, ни отпечатков пальцев. Второе – мы можем знать нечто, что сегодня не знает никто. И так далее.

— Хм, с твоим первым преимуществом – в грабители, что ли, подаваться? Что там возможно ещё – дипломатия, разведка, финансы?

— А разве этого мало?

— Нам, двоим голодным, хватит. Но во всех этих сферах придётся служить – а кому служить? Служить власти? Народу? Но мы не знаем пока ни тех и ни других.

— Узнаем, я надеюсь.

— А как будем узнавать?

— Ты прав,— помолчав, ответил Здравый.— Это и есть самое сложное. Но безвыходных ситуаций не бывает, и это нам тоже хорошо известно. Только прежде чем мы всем этим займёмся, прежде чем начнём сказку делать былью, попробуем воспользоваться положенным нам по праву.

— Ты о чём?

— Да вот, мысль одна занятная появилась. Смотри: в ноябре сорок первого, когда эвакуировали Москву, был приказ о создании независимых разведывательно-диверсионных сетей. Я входил в группу, которая для одной из них обеспечивала закладку тайников – догадываешься, наверное, с чем. Даже вблизи дачи Сталина копали. Я участвовал в семи или восьми закладках. Одну из них, очень серьёзную, мы оставили в лесу на верхнем бьефе Рублёвской водокачки, на территории нового совнаркомовского санатория – Москву ведь и наши, и немцы могли, в случае чего, затопить, поэтому место выбирали повыше, куда вода точно не дойдёт… Так вот, эта закладка, я уверен, должна оставаться невскрытой – санаторий при мне эвакуировали, а местных туда на выстрел не подпускали. И поэтому, думаю, нам с тобой предстоит её извлечь.

— Там оружие?

— Не только. Документы, довольно много денег, рация, кое-какая одежда... Для начала хватит.

— Документы с печатями сорок первого года, думаю, сразу отнесём в музей. Да и деньги заодно. Там же должны быть рейхсмарки, кому они теперь нужны?

— Недооцениваешь ты своих коллег! Кроме рейхсмарок, были суммы в британских фунтах и североамериканских долларах. А на случай, если и те не сработают,— немного золотых червонцев из Гохрана.

— Червонцы – это другое дело,— согласился Алексей.— С ними всегда можно стартовать. Но где гарантия, что тайник до сих пор нас дожидается?

Петрович провёл рукой по лбу, разглаживая волосы, и приглушённым голосом ответил:

— Гарантия, Лёша, в том, что мой напарник по закладке в тот же день героически погиб. А я, как видишь – остался.

— Что же произошло?

— Хорошо, рассказываю. Закладывали мы тайник ночью для лучшей конспирации. Аккуратно сняли снег, потом немецкой мотопилой резали мёрзлый дёрн на кирпичи, чтобы затем так же уложить, и по весне не было бы следов. Даже лишнюю землю – в мешки, и с собой. Тайник был одним из последних, предназначался на случай длительного оставления столицы и должен был ждать до тепла... Когда цепь мотопилы затупилась и больше не могла резать землю, долбили грунт ломом и топорами. Заложили цинковый контейнер, вернули всё в божеский вид. С рассветом возвращаемся в штаб нашей дивизии на стадион “Динамо” – и вдруг замкомандира батальона видит Фёдора и отправляет его вместо себя командовать группой бойцов, отбывающих в Дмитров на усиление бронепоезда НКВД. Никто не предполагал, что в тот день по Яхромскому мосту через канал прорвётся колонна фашистских танков. А у нас, как ты знаешь, с начала ноября кругом подготовка к контрнаступлению, прикрытия нет, свежая ударная армия застряла на марше, и этому бронепоезду, который по случаю там оказался, приходится в одиночку вступать в бой. Из радиоперехвата потом узнали, что из-за плотности огня немцы приняли тот бронепоезд за артиллерийский полк и, потеряв более двадцати танков, больше за канал не совались. Да и наши позднее к мосту пробились и взорвали ко всем чертям! А иначе бы – взяли немцы Дмитров, как пить дать, через день тогда они в Загорске, ещё через сутки – обошли бы Москву с востока, и тогда хана всему нашему контрнаступлению под столицей! Ну а Федя – Федя из того боя уже не вернулся, и отчёта о закладке тайника написать не сумел. Так-то вот, товарищ лейтенант. Я тоже бумаг не оставил, поскольку в случае сдачи Москвы должен был перейти на нелегальное положение и организовать диверсионную группу. Тайник был моим, и я предпочёл до поры никому о нём не сообщать. Поэтому, думаю, он до сих пор меня дожидается.

За грязным и мутным оконцем начинало темнеть и стал накрапывать мелкий холодный дождь. В будке сразу похолодало, и Петровичу ещё раз пришлось сходить за водой, чтобы периодически нагревая её до состояния кипятка, можно было обеспечить некое подобие калорифера. Новые планы с неизбежностью оборачивались новыми проблемами, которые было непонятно, как решать. Как добраться в Рублёво? Как найти место тайника, если за семьдесят лет всё могло поменяться до неузнаваемости? Как, не привлекая лишнего внимания, извлечь и вывезти контейнер? И как, в конце концов, воспользоваться его содержимым и для начала обменять на современные рубли эффективную валюту или червонцы? Исправно ли оружие, да и что с ним делать – не грабить же с его помощью магазины и сберкассы!

Ответ на все эти вопросы мог принести только завтрашний день, и лучшим завершением дня сегодняшнего могли бы стать несколько часов отдыха с чтением журналов и газет – однако, к несчастью, у Алексея начала сильно болеть и гноиться ножевая рана, нанесённая во время поединка у киоска, и Петрович, не обращая внимания на уговоры остаться, засобирался “в город”. Он сообщил, что намерен сразу же за прудом выйти на дорогу, которая представлялась более спокойной, чем оживлённые улицы в районе станции, и, следуя по ней, попытаться добраться до “настоящей Москвы”.

В “настоящей Москве” он планировал найти дежурную аптеку, купить йода и бинтов, а также постараться купить или каким-либо иным образом раздобыть две пары ботинок, куртку или пальто. В этом случае разведчики из сорок второго выглядели бы вполне современно новейшему времени и могли перейти к активным действиям. При этом вопрос с обувью надлежало решить одним из первых, поскольку допотопные сапоги, на подошвах которых была выбита цифра “1940”, оставались наиболее слабым звеном в экипировке обоих.

Алексей попытался было склонить Петровича совершить вылазку на следующий день и вдвоём, однако усилившаяся боль в бедре и возможность под покровом ночи скрыть свой пока что необычный вид не оставляли вариантов: когда в районе восьми часов стало достаточно темно, Здравый оделся в синюю куртку охранника и отправился в путь.


* * *
Оказавшись в одиночестве, Алексей некоторое время продолжал чтение, но затем, неожиданно свернув очередную газету, грубо отодвинул ворох прессы подальше в сторону.

В висках застучала кровь, а глаза стали неожиданно наполняться влагой, из-за которой тусклый свет лампы начал дрожать и походить на пламя свечи, задуваемой ветром. Видимо, это накопившиеся за минувшие двое суток чувства, сомнения и надежды, воспользовавшись минутой одиночества, вдруг все разом пришли в движение и до острой боли, властно и неотвратимо, заставили сердце переживать.

В этот момент Алексей впервые с отчётливой достоверностью увидел иррациональную реальность творящегося вокруг. Реальность – оттого что абсолютно реален этот новый, пусть пока непривычный, но уже во многом им понимаемый современный мир, раскинувшийся за маленьким чёрным окном. Иррациональную – поскольку весь его мир прежний начинал нелогично и необъяснимо рассыпаться. Не погружаться во мрак небытия, а именно рассыпаться, оставаясь лежать на поле прошлого глыбами и осколками образов, мыслей и представлений, когда-то важных, живых и полноводных, а теперь лишённых смысла и на глазах теряющих былую полноту и телесную плотность.

Почему-то среди этих осколков не было знакомых лиц – ни отца с матерью, ни фиалкоокой Елены, ни друзей, ни товарищей по разведшколе – совершенно никого. Точно все они бесшумно вышли вон из огромного гулкого зала, не прикасаясь к дверям, всегда обозначающим место ухода как место возможного вновь появления,– просто ушли, не оставив следа. Понимая, что всего этого сонма близких и знакомых людей уже давно нет на Земле, он в какой-то момент осознал, что рядом с ним нет теперь и той неведомой, незримой, но осязаемой в мыслях, переживаниях и тревогах субстанции, которую называют душой минувшего. Души его современников, как и их тела, покинули мир, не оставив чувственных свидетельств. Точно так и ушедшая реальность не перешла в душу минувшего, которая в тех или иных проявлениях была бы способна волновать и воодушевлять,– она исчезла, сгинула в пустоте, распалась на атомы и призрачные знаки.

Всё его довоенное прошлое вдруг оказалась ненужным и мёртвым. Исчезло, пропало ощущение грядущей жизни, которое наполняло Алексея в прежние годы. Детали быта, занятия и мысли, образы старой Москвы, жгучее предвкушение перемен, особенно ставшее заметным с середины сорокового года,– когда неожиданно быстро начали решаться многие жизненные проблемы, когда из-за границы вернулись тысячи образованных и интереснейших людей, с некоторыми из которых он имел удовольствие общаться, когда женщины в столице стали одеваться по-парижски красиво, рестораны и парки наполнились чарующими остинато модных танго, а курорты в Юрмале и Ялте вновь приобрели волнующую шикарность, когда “Интернациональная литература”, выходившая в Москве сразу на четырёх языках, практически без задержки переводила и перепечатывала западных писателей и философов, а научной монографии, над которой он работал не покладая рук, все хором сулили признание и успех,– так вот, всё это пространство предстоящей счастливой жизни, которое столь воодушевляло Алексея в предвоенные годы и заполняло черновой набросок его будущего яркими и сочными мазками,– вдруг в один миг померкло, увяло и сделалось безжизненной выжженной пустыней.

Он отчего-то вспомнил июльский вечер, когда в странном оцепенении прощался с Еленой: необычайную придавленную тишину прежде бойкого и оживлённого Зарядья, солнечный луч, ударивший по глади Москвы-реки, безлюдную набережную с нелепыми и неуместными электрическими мачтами на консолях, трамвай, раскачивающийся на стрелке Астаховского моста... Странное дело – именно этот единственный вечер, не похожий ни на какой другой, вечер дня, когда он, словно потерявшийся и смущённый ребёнок, вдруг понял, что больше не сможет управлять обстоятельствами своей судьбы и потому с щемящей тоской по отложенным надеждам покорно распахнул грудь навстречу неумолимым переменам,– этот июльский вечер отныне становился его единственной реальностью. Но реальность эта была горька и мучительна. Из груди Алексея вырвался сдавленный стон, а из глаз неудержимо покатились слёзы – да, да, всё именно так: на мёртвом, выжженном поле он нашёл-таки уцелевшую живую лозу, но её плоды оказались отравленными ядом единственного подлинного воспоминания. Единственного воспоминания, которое продолжало в нём жить...

Он внезапно услышал, как начало неистово колотиться сердце, видимо не согласное с такими выводами, и одновременно почувствовал, что отчего-то не может сделать вдох, чтобы напитать его кислородом.

“Вот сейчас я умру,— подумал Алексей,— умру, и будет покой, мой прах покроет родные мне развалины, и всё остановится. Я продолжу жить внутри этого покоя, в мире с собой и со всей этой непонятной, саморазрушающейся реальностью. Если есть вечная память, которую поют умершим, то должен быть и вечный покой – возможно, он ничуть не плох. Кто же о нём мог писать? Лермонтов? Нет, Лермонтов желал, “чтоб в груди дремали жизни силы”, как у погребённого под толщей земли титана, а я, похоже, хочу покоя. Именно и только одного покоя...”

Вскоре дыхание восстановилось, но тотчас же всё тело накрыл сильнейший озноб. “Сейчас будет жар... Путь к покою, видно, ещё не завершён, сколько же ещё предстоит пройти? Час, день, месяц? Зачем, зачем меня выбросило в этот чужой и безразличный ко мне мир, что ещё я должен сделать в нём, для чего?”

Не имея возможности ответить ни на один из этих вопросов, Алексей поднялся, выпил кружку тёплой прокипяченной воды и накрыл, не выключая, настольную лампу старым ведром, чтобы её свет освещал лишь кусок пола с импровизированной койкой и не мог быть заметен через окно. Затем он укутал себя второй фуфайкой, оставленной Петровичем, просунул мёрзнущие ладони под спину, где их было проще согреть, и спустя несколько секунд забылся неровным, но неумолимым сном.

* * *
Где-то в это же самое время Петрович стремительно удалялся из тёмного Очаково в направлении залитой ярким электрическим светом центральной части Москвы, зажатый между двумя полицейскими на заднем сидении их просторного иностранного автомобиля.

Он был остановлен и задержан патрульным экипажем, не успев пройти и трёхсот метров по пустынному окраинному проезду, и данное происшествие, надо признаться, не прибавляло оптимизма и грозило обрушить все намеченные планы.

В ответ на требование предъявить документы Петрович протянул патрулю удостоверение охранника Козлова. Удостоверение вопросов не вызвало, однако на следующую просьбу показать паспорт ему пришлось отвечать, что паспорт оставлен на дежурстве. Видимо, ответ этот был произнесён не вполне уверенно и потому смутил патрульных: ему велели проехать в отделение. В довершение всего внимание полицейских привлёк внешний вид Петровича: было заметно, как вытаращил глаза капитан, когда разглядел под элегантной и почти новенькой охранной курткой его потёртые, с подвёрнутым рваным голенищем, допотопные кирзовые сапоги!

В машине Петровича вопросами не терзали: вместо этого один из офицеров, державший в руках удостоверение охранника, с кем-то связался по рации и попросил “пробить ксиву”, продиктовав фамилию, серию и номер. Автомобиль энергично нёсся вперёд, вырвавшись на широкую и достаточно свободную в вечерний час дорогу, оставляя позади непривычного вида дома и яркие стойки с рекламой. Следуя профессиональной привычке, Петрович демонстрировал глубочайшее равнодушие ко всему происходящему, однако в то же время цепко запоминал все приметы и повороты на случай самостоятельного возвращения назад. Он также успел оценить силы своих противников и уже вполне понимал, какими именно ударами следует нейтрализовать двоих, сидевших с ним рядом, после чего, слегка придушив водителя, добиться остановки, чтобы затем – бежать. Поскольку на дороге, оказавшейся Аминьевским шоссе, освещённые участки чередовались с чёрными провалами пустырей и закрытых территорий, он в полной мере приготовился к дерзкой атаке – вглядываясь вдаль через лобовое стекло, подбирая подходящее место и удобный момент.

Внезапно громко затрещала рация, и из трубки раздалось сквозь помехи: “Десятый? С Козловым порядок, фирма наша. А ещё знаешь новость, десятый? Задержанная твоим нарядом наркоманка оказалась дочкой министра, в отделение уже вызвали генерала, лучше туда не суйся!”

Услыхав последние слова, полицейский за рулём присвистнул и резко затормозил. Все трое переглянулись, после чего один из них протянул Петровичу удостоверение охранника Козлова и вполне дружелюбно спросил: “Может, подбросить куда? Далеко живёшь?”

Петрович не знал, где он живёт, и поэтому, поблагодарив полицейского, вежливо отказался, попросив высадить его у ближайшей остановки или станции метро. Однако капитан, запомнивший его кирзовые сапоги, решительно запротестовал: “Куда ж он в таком виде – до первого патруля? Поехали, подвезём домой. Где живешь всё-таки?”

Врать было нельзя, и Здравый признался, что проживает на Остоженке. Именно там, в одном из переулков, в изолированной комнате перенаселённой коммунальной квартиры, он был законно прописан с декабря 1934 года.

Реакция полицейских на эти слова неприятно изумила Петровича, поскольку кто-то в ответ расхохотался, а другой пробубнил непонятное про “квартал миллионеров”. Тем не менее полицейская машина набрала ход и вскоре на огромной скорости, оставляя по левую руку сияющую в свете прожекторов потрясающую громадину неведомого небоскрёба с золотой звездой на верхушке шпиля, влетала на широкий и высокий мост, с которого открывался поразительной красоты вид на ночной город. После моста удивил до неузнаваемости переделанный Хамовнический плац, сразу же за которым взгляд оказался прикованным молниеносно распахнувшимся ностальгическим видом Москвы-реки с изящными острыми пилонами Крымского моста. Спустя минуту машина притормаживала на Остоженке.

— У кого служишь, Козлов? Где высадить?

На душе у Петровича полегчало. Он уже понял, что простые граждане в центре Москвы теперь не проживают, и перспектива продолжить играть столь пригодившуюся роль частного стража его вполне устраивала. Он попросил притормозить между Померанцевым и Мансуровским переулками, ещё раз сердечно поблагодарил полицейских и тотчас же скрылся за ближайшим поворотом.

“Ну, друг Козлов, спасибо тебе!— наконец-то, спокойно выдохнув, произнёс про себя Петрович, воздавая пусть запоздалую, но искреннюю благодарность пьяному недотёпе за изъятые у него утром документы.— Куда бы теперь... ведь я ничего здесь не узнаю!”

Действительно, и сама бывшая Метростроевская улица, и её переулки, и здания изменились до неузнаваемости. Когда-то сплошь серые и похожие друг на друга коробки домов радикально поменяли свой облик, фасады заиграли нарочитой индивидуальностью, приобрели глянцевость и пышность. Из-за моросящего дождя асфальт и стёкла ярко блестели. Проезжая часть и стены зданий были эффектно освещены, тротуары выложены гранитной брусчаткой, которую местами подпирали колёса припаркованных дорогих автомобилей, а откуда-то сверху расточался непередаваемый пьянящий аромат дорогой и изысканной кухни.

Остерегаясь новых приключений, Здравый решил не выходить на оживлённую Остоженку и медленной походкой двинулся вдоль переулка, опустив руки в карманы и с интересом разглядывая фасады с многочисленными эркерами и балконами, великолепные оконные рамы, кованные решетки, светильники из венецианского стекла и немногочисленные освещённые окна, в основном наглухо задрапированные разноцветными портьерами. Возле одного из домов он на несколько мгновений остановился, не без удивления рассматривая необычного каменного купидона над подъездной аркой. Переулок с начала и до конца был безлюден, опасности не предвиделось и он, расслабившись, даже не заметил, как позади отворилась дверь и чья-то рука, ухватив его за край куртки, с силой потащила вовнутрь:

— Петрович, Петрович! Ну что ж ты стоишь, скорее, времени же нет!

Он очутился в тёплой и ярко освещённой прихожей, и окончательно пришел в себя лишь тогда, когда за спиной негромко клацнул замок тяжеленной двери, отделанной дубом. К своему изумлению он увидел, что затащила его сюда женщина лет сорока в белоснежном атласном платье с оборками и не по возрасту кокетливыми фонариками на коротких рукавах, в синем переднике и белом чепце. У дамы было строгое точёное лицо, она носила округлые очки в довольно толстой оправе, а её густые тёмно-русые волосы были тщательно прибраны посредством многочисленных шпилек.

Здравый едва ли не в первый раз за эти два дня по-настоящему растерялся и смотрелся, наверное, в тот момент беспомощно и отчасти жалко. Правда, он сразу же понял, что женщина плохо видит даже через сильные очки – видимо, по этой причине она обозналась.

— Петрович!— властно произнесла она, стараясь смотреть прямо ему в лицо.— Где ты полчаса шлялся? Я просила быть на месте ровно в девять, а сколько сейчас? Владлена Марковна звонила, они только что приземлились в Шереметьево, но ещё будут заезжать к Мариночке в Леонтьевский. Я всё прибрала, но сейчас должна уйти в комнату к себе, прошу меня не дёргать! В третьей уборной течёт унитаз, срочно почини! В гардеробной надо закрепить вешалку, ты её сразу увидишь, как зайдешь. Давай, чего стоишь, до полуночи надо всё привести в порядок!

Здравому, по отчеству оказавшемуся тёзкой какого-то другого то ли слесаря, то ли сторожа, ничего не оставалось, как согласиться сыграть чужую роль. Конечно, он понимал, что рискует оказаться разоблачённым в чужой и, по-видимому, очень богатой квартире, полной прислуги, имея в связи с этим либо очередное удовольствие от общения с полицией, либо ещё одну проверку ловкости и быстроты ног. С другой стороны, присутствовал и безусловный плюс: здесь можно было без ущерба для хозяев разжиться кое-какой верхней одеждой – намётанный глаз разведчика сразу же приметил в дальнем углу обширной прихожей несколько курток и пальто. Поэтому, не колеблясь, Петрович извиняющимся голосом ответил:

— Да, всё ясно, а где унитаз течёт?

— Я ж сказала – в третьей уборной!— одновременно и властно, и немного обиженно повторила дама, машинально проводя рукой в направлении парадной анфилады. Поскольку ясности это не прибавило, Петрович опустил глаза и двинулся следом за дамой, являвшейся, как он теперь понимал, старшей горничной этого особняка. Если бы уборная находилась в другом месте, его незнание было бы немедленно обнаружено со всеми вытекающими последствиями, но, к счастью, всё обошлось.

За одной из дверей он услышал, как громко сипит подтекающая вода, толкнул дверь за золочёную витую ручку – и сразу же оказался в нужном помещении. Горничная, успевшая пройти чуть вперёд, вернулась, чтобы проконтролировать место предстоящего ремонта. Затем, близоруко щурясь, она сказала, что отнесла ящик с инструментом в гардеробную, куда ему потом предстоит отправиться для починки вешалки. Она хотела, по-видимому, сообщить или приказать что-то ещё или, возможно, отругать, что он прошёл в интимные покои не разувшись,– однако не успела, поскольку из соседней комнаты внезапно раздался ласковый мужской голос: “Лисёнок! Лисёнок, где же ты? Ну давай же, давай же сюда, Лисёнок! Скорее!”

Краем глаза через приоткрытую дверь Петрович увидел чей-то обнажённый торс с накинутым на плечо огромным полотенцем канареечного цвета, быстро скрывшийся за ширмой. Горничная немедленно развернулась на своих изящных туфельках с крошечными каблучками и поспешила в соседнюю комнату, плотно затворив дверь и клацнув защёлкой.

Петрович осмотрелся. Он находился один в великолепном мраморном помещении, в котором располагался внушительных размеров бассейн с нежно-голубой постоянно тёплой водой. За ним в отдалении виднелась вынесенная на постамент ванна удручающе вычурной формы на высоких гнутых ножках, а в деревянных кадках росли несколько пальм. И совсем рядом со входом сипел, пуская прерывистые струи воды, злополучный унитаз. Приподняв крышку со сливного бачка, Петрович быстро разобрался в конструкции и обнаружил причину течи. Взяв со столика возле умывальника баночку нежно-розовой мази, пахнущей дорогими духами, он нанёс несколько мазков на резиновую грушу запорного устройства. Течь прекратилась.

Петрович вздохнул и вышел обратно в коридор с целью разыскать гардеробную. Позаглядывав в несколько комнат, которые в ещё большей степени поражали своими размерами и небрежной роскошью, он вернулся в прихожую, где обнаружил малозаметную дверь, за которой простирался длинный тёмный коридор. Когда он зажёг свет, то оказалось, что коридор есть ни что иное, как искомая гардеробная, с обеих сторон которой за стеклянными дверями шкафов-купе висели бесчисленные пиджаки, сорочки, женские платья, пальто, шубы и спортивные костюмы. В открытых шкафах лежали заботливо сложенные брюки и свитера, на высоких полках в коробках и без оных красовались женские шляпки, а внизу длинными рядами выстроилась превосходная обувь. Одна из штанг действительно была сломана, и снятые с неё предметы одежды были аккуратно разложены на специально принесённых стульях. С противоположного конца комнаты-коридора имелась дверь, рядом с которой выделялась красная кнопка с надписью “For Exit”. Нажав на кнопку и приоткрыв дверь, Петрович не без удивления обнаружил, что она ведёт во внутренний двор.

Для починки штанги требовалось заменить два выскочивших из креплений шурупа. Петрович, довольный обнаруженной возможностью в любой момент покинуть квартиру через чёрный ход, с охотой решил выполнить и второе поручение – ведь в этом случае намеченные им для изъятия вещи можно было рассматривать как вполне законное вознаграждение за труд. Он начал было искать ящик с инструментами, о котором упомянула горничная, однако внимание отвлекла внезапно раздавшаяся из парадной мелодичная трель звонка.

Не успел Петрович переместиться в парадную, как звонки прекратились, и вместо них послышались частые удары в дверь кулаком.

— Люська, открывай! Люська, открывай!— доносилось с улицы.

Петрович прильнул к дверному глазку и увидел грузного мужчину в надвинутой на глаза чёрной шерстяной шапочке. Одет он был точно в такую же, как и Петровича, синюю куртку охранника.

— Она отошла,— спокойно ответил Петрович через дверь.— Что случилось?

— Отошла? Она отошла? Что ты мне несёшь, я что, думаешь, не знаю, где она? С хахалем своим рыжим заперлась, а меня по магазинам рассылает! Открывай же! Э-эй!.. А ты сам-то кто такой?

На последний вопрос Петрович предпочёл ничего не отвечать и, оценив критичность ситуации, удалился в гардеробную. С улицы, усиливаемые выведенным в прихожую динамиком громкой связи, продолжали нестись настойчивые требования открыть входную дверь, перемежаемые угрозой “рассказать обо всём Аркадию Борисовичу”.

Петрович извлёк из купе объёмистую дорожную кожаную сумку коньячного цвета и проворно сложил в неё два костюма, два плаща, пару мужских туфель для себя и две – для Алексея, поскольку не знал точно размера его ноги, несколько сорочек и джемперов, галстуки, жаккардный шарф, клетчатую кепку и американского фасона шляпу. Он также бегло ощупал карманы остающихся пиджаков и обнаружил в нескольких из них бумажные деньги и документы. Все документы он оставил на месте, а вот деньги забрал, поскольку с учётом становящейся всё более очевидной дороговизны московской жизни привезённых с провинциального рынка трёх тысяч рублей было явно недостаточно для пребывания в столице. В любом случае, твёрдо решил Петрович, ущерб, наносимый им этому дому, не идёт ни в какое сравнение ни с его богатством, ни с тем вероятным ущербом, который наносит или когда-нибудь нанесёт легкомысленная старшая горничная, не чурающаяся в отсутствии хозяев приводить сюда посторонних. К тому же, как-никак, он отремонтировал в этих стенах вышедшее из строя незаменимейшее из сантехнических устройств.

Застёгивая туго набитую сумку, он услыхал, как по гулкой анфиладе на усиливающиеся крики и стук настоящего охранника – правда, скорее всего, не вполне трезвого,– спешит в прихожую озадаченная горничная. Тогда он погасил в гардеробной свет, и освещая путь зажжённой спичкой, бесшумно проскользнул к двери с красной кнопкой “For Exit”.

Через пару минут, выбравшись на параллельный переулок и совершив ещё ряд манёвров, необходимых для сокрытия следов своего пребывания, Петрович отыскал укромное и надёжно прикрытое от посторонних взоров место. Там он расстегнул сумку, извлёк из неё туфли, потом – снял свою старую, истлевшую местами до ниток рубаху, заменив её на свежую накрахмаленную сорочку, надел новые брюки с ремнём из мягкой и нежной кожи, затем – пиджак, плащ и кепку. Старую одежду и рваные сапоги он завязал в узел, но вместо того, чтобы выбросить в стоящий неподалёку мусорный куб, спрятал в дорожной сумке.

Пройдясь по бывшей Кропоткинский улице, преображённый Петрович, словно нарядный состоятельный москвич, собравшийся на ночь глядя в поездку, перекурил на углу Зубовской площади и двинулся далее по Смоленскому бульвару. Обнаружив по пути дежурную аптеку, он попросил флакон йода, бинт и стрептоцидную мазь. Молодая провизорша предложила приобрести также неизвестную Петровичу мазь из современной номенклатуры, на что он с лёгкостью согласился. Дойдя затем до Смоленской площади и постояв в сени невероятной высоты здания с вывеской Министерства иностранных дел, изумившись переменами, произошедшими с Арбатом, и осмотрев ярко освещённые витрины нескольких магазинов, он вскоре поймал такси и велел везти в Очаково. Заранее расплатившись за поездку, он приказал изумлённому шофёру высадить его на глухом тёмном пустыре Очаковского шоссе, хлопнул дверью и тотчас же исчез в ночном мраке.

Спустя пятнадцать минут Петрович уже был в знакомой нам железнодорожной будке, где первым делом подогрел “индукционным кипятильником” запас воды, потом развесил перед постелью Алексея его новую одежду, разбудил товарища и помог обработать загноившуюся рану.

Проспав несколько часов крепчайшим сном, Алексей забыл про невесёлые мысли и искренне обрадовался возможности переодеться. Какое-то время друзья ещё разговаривали на отвлечённые темы, потом Алексея вновь потянуло в сон, а Петрович, готовый прободрствовать ещё некоторое время, решил заняться самостоятельным чтением журналов и газет новейшего века.

Наутро, около восьми, их разбудил гудок тепловоза и лязг двух грузовых вагонов, которые локомотив куда-то тащил по “их” ветке. Начало понедельника сразу же огласилось заводским грохотом, далёким уханьем дизеля и свистом пара. Облачившись в новую одежду и постояв у выходившего на задворки промышленной зоны окна в накинутом на плечи почти новом твидовом пиджаке, Алексей поздравил Петровича с началом трудовых будней.

— Итак, нацеливаемся на Рублёвскую водокачку? На тайник?

— А что нам ещё остаётся?— ответил Петрович.— Правда, деньжат у нас теперь чуть более – почти тридцать тысяч рублей и вот, погляди, полторы тысячи каких-то новых денег – еуро! Насколько я смог разузнать ночью по твоим газетам, это деньги некоей “объединённой Европы”.

— Да, да, я тоже вчера встретил упоминание об этих новых деньгах. Так что про рейхсмарки из тайника можно забыть. Но что бы там ни было, на первое время принесённого тобой нам хватит. Кстати, ты же их не у пьяных москвичей изъял?

— Что ты, Лёш! У того, в чьей квартире я побывал, эти бумажки были как карманная мелочь. А сама квартира – две или три наши коммуналки, объединённые в одну. Вместо ржавой ванны, полной тараканов,– бассейн с пальмами. Комнат столько, что горничная там с лёгкостью любовников прячет. Так что можешь поздравить меня с законной экспроприацией излишков.

— А что ты оправдываешься? Я же тебя нисколько не осуждаю. Я даже думаю теперь, что поскольку нашего прошлого отныне больше нет, причём нет не только для окружающих, но также и для нас самих, мы первое время должны руководствоваться очень простой и жёсткой моралью. Не трогать беспомощных, женщин, детей и стариков. И – всё на этом. А в остальном – в остальном нам пока что всё должно быть позволено. Пока мы не найдём своего места в этом новом мире и не научимся маскироваться под его законы.

— М-да... А ты не перегибаешь? А если в этом новом мире убивают и насилуют беспомощных – мы что тогда, тоже это примем?

— Нет. Я разве сказал, что мы законы этого мира непременно должны будем признать? И у меня есть чувство, что мы их и не признаем. Будем маскироваться, будем лишь делать вид, что признаём... Ведь мы терпели несовершенства своего времени в надежде на то, что вскоре будет построен лучший мир. Теперь же оказалось, что мир построили совершенно другой, к счастью, без нас. Свой прежний мир мы уже никогда не восстановим, поэтому всё, что нам остаётся,– это быть честными и порядочными между собой и близкими нам людьми, а также – не творить зла в отношении беспомощных.

— Отлично, но то, что ты сейчас провозгласил, лейтенант – это и есть закон жизни при капитализме! Между собой мы все джентльмены, а дальше – трава не расти, наплевать!

— Не совсем. При капитализме продаётся и покупается абсолютно всё. Нет ни дружбы, ни любви. А я утверждаю, что по крайней мере в личных взаимоотношениях должен продолжать действовать нравственный закон, иначе нам не удержаться. Ты же не будешь против?

— Нисколько,— согласился Петрович, не желая более философствовать.— Только для того, чтобы нравственный закон не зачах, нам не мешало бы отсюда поскорее выбраться. Но чтобы ехать за нашим скарбом в Рублёво, нужна карта. Как думаешь действовать?

— Я вчера заметил карты в витрине киоска. Значит – отправлюсь проведать своею знакомую!

Для вылазки на станцию Алексей надел уже не раз выручавшую их синюю куртку, взяв с собой универсальное козловское удостоверение и немного денег. Выйдя на улицу и пройдя вдоль железнодорожной насыпи метров пятьдесят, он заметил слева небольшой, но достаточно высокий холмик, с которого должен был хорошо просматриваться город. Надо сказать, что с утра понедельника погода стала улучшаться: облака поредели и поднялись вверх, периодически выглядывающее из-за них солнце начинало припекать, и в воздухе вновь распространялся будоражащий весенний дух.

Решив проверить заживающую рану и потому весело разбежавшись, Алексей вскочил на верхушку земляного холма, откуда была видна вся окрестная территория, поделённая между многочисленными заводами и складами, а в отдалении, в туманной дымке, возвышались силуэты высотных зданий.

Как зачарованный Алексей глядел на панораму столицы, и ещё совсем недавний холод, вынуждавший его в разговоре с Петровичем жёстко и решительно дистанцировать себя от окружающей новой реальности, быстро сменялся доброжелательным интересом. В конце концов, почему он должен иметь что-то против людей, так или иначе построивших этот нынешний мир, живущих всей полнотой его жизни, любящих, надеющихся, во что-то, возможно верящих и ждущих? Ведь мир, в котором строят такие красивейшие и замечательные дома, не может, не должен быть непоправимо чудовищным! Стало быть, в нём удастся со временем отыскать и место для себя. Поэтому он не должен противиться тому, чтобы без оглядки на прошлое влиться в эту новую жизнь, стать её неразличимой, неотделимой частью...

— Любуетесь? Я тоже. Красивый, очень красивый город!

Алексей резко обернулся. С ним услужливо и отчасти подобострастно разговаривал худой невысокий человек с чернявым лицом и уставшими, но доброжелательными глазами.

— Да, любуюсь. А вы что хотели?

— Вы уж извините,— продолжил, склонив голову, незнакомец,— я тут со вчерашнего дня за вами слежу. Вы, наверное, от кого-то прячетесь?

— С чего ты это взял?— сурово ответил Алексей, сразу же перейдя на “ты”.

— Да я же вижу! Я тоже прячусь. Нельзя мне возвращаться, убьют меня...

“Ну вот,— подумал Алексей,— и попался мне первый убогий и беспомощный! Придётся в соответствии с объявленным только что нравственным законом проявить к нему внимание и сочувствие!”

Разговорившись с незнакомцем, Алексей узнал, что тот – строительный рабочий родом из Таджикистана, бежавший от хозяина из-за какой-то нехорошей истории. Зовут его Фирик, но по отцу, которого он никогда не видел, он считает себя наполовину европейцем. Алексея со спутником он принял за беглых заключённых, скрывающихся в промышленной зоне от посторонних глаз, и теперь хочет попроситься в их компанию.

На вопрос Алексея о его дальнейших планах Фирик поведал, что возвращаться в Таджикистан не намерен и хотел бы уехать к своей невесте на западную Украину, в большое село под Дрогобычем. Алексей невольно поразился размаху человеческих связей, протянувшихся между бывшим польским воеводством, включённым в состав Советского Союза лишь накануне войны, и далёкой среднеазиатской республикой. Однако на вопрос, почему он не нашёл невесту в России, Фирик, немного путаясь в построении сложных фраз, ответил, что Россия, в его понимании,– богатая, но очень жестокая страна, а вот на Украине жизнь хоть бедная и более трудная, но люди там значительно добрее и душевней. Увлечённо и убедительно рассказывая о щедрой украинской земле, гостеприимстве и хлебосольстве, Фирик, как скоро выяснилось, ни разу там не бывал. В прошлом году, работая на каком-то рынке, он познакомился с девушкой из тех мест, также приехавшей в Москву на заработки, и с тех пор твёрдо решил перебраться на родину своей возлюбленной. А на новую стройку подался лишь потому, что намеревался заработать денег на переезд, однако теперь – оказался без документов и без денег.

Алексей дал понять своему новому знакомому, что с деньгами, возможно, он сумеет ему помочь, и осторожно – чтобы не выдать незнание реальностей сегодняшнего дня – поинтересовался, каким образом документы можно бы было восстановить. К своему изумлению он услышал от Фирика, что восстановить паспорт по закону нельзя, поскольку для этого нужно идти в посольство Таджикистана, где в очереди его обнаружат соглядатаи хозяина, после чего – обязательно похитят и убьют.

Алексей поймал себя на мысли, что в иной ситуации поразился бы категоричности ответа “убьют” и, наверное, попросил бы рассказать о причинах подобной уверенности. Однако из опыта своего короткого знакомства с реалиями новой страны он вполне понимал, что здесь сегодня возможно и не такое.

— Что же ты намерен делать?— спросил Алексей Фирика.

— Пока буду прятаться. А вот если бы авторитетные люди смогли выйти на хозяина и забрать у него мой паспорт – я очень, очень много для этих людей сделаю! Сделаю всё, что они захотят!

Поскольку помощник был нужен, Алексей сделал вид, что принимает предложение Фирика, и для начала предложил сходить вместо него на станцию за картой – поскольку рана в бедре, несмотря на утреннее улучшение, снова начала болеть и причинять неудобства.

— А зачем покупать карту?— оживился Фирик.— Смотрите!

Он достал из кармана небольшой пенал, похожий на уже знакомый Алексею радиотелефон, но с более широким экраном. После нескольких быстрых манипуляций на экране появились карта города, участки и объекты которой можно было с лёгкостью приближать и отдалять.

Не выказав внешне ни малейшего удивления, Алексей принял удивительное устройство в свои руки, и поработав с ним, вскоре обнаружил на экране знакомую излучину Москвы-реки, плотину Рублёвского гидроузла и выходящую выше него к воде обнесённую забором Архангельскую рощу – ту самую, в которой в ноябре 1941 года старший сержант госбезопасности Здравый вместе с погибшим в тот же день командиром заложили тайник.

— Я потерял очки и плохо вижу,— решил схитрить Алексей, пока что не умеющий управляться с подобной техникой.— Можешь узнать, что на этом месте сейчас?

Фирик проделал несколько манипуляций, после чего сообщил, что в бывшей Архангельской роще сегодня расположен правительственный дачный спецкооператив, при этом часть земли была прирезана совсем недавно для наделения участками неких высокопоставленных особ. Территория закрыта для свободного посещения и надёжно охраняется.

— Тогда пошли,— сказал Алексей.— Поговорим с авторитетным человеком!

Он забрал устройство с картой и велел Фирику подождать снаружи. Пять минут спустя Фирика позвали.

Посреди разбитой и захламлённой комнаты Петрович восседал, заложив ногу на ногу, на некоем подобии кресла, одетый в элегантный чёрный костюм, с тёмно-бордовым галстуком и в лакированных новых туфлях на толстой прошитой кожаной подошве. А окружающий жалкий антураж только подчеркивал его значительность и солидность.

Петрович ещё раз попросил таджика рассказать свою историю. Потом сразу же перешёл к главному.

— Я готов помочь тебе, Фирик. Но для этого ты должен помочь нам. Нам необходимо забрать с этих закрытых дач,— и он ткнул пальцем в зелёное пятно Архангельской рощи на экране устройства,— кое-какие вещи, нам принадлежащие. Подумай, как ты мог бы нам помочь.

Фирик покряхтел и задумался.

Алексей, присевший за Петровичем на свою бывшую койку, предложил раздобыть лодку и под покровом ночи подобраться к закрытому берегу. На это предложение Петрович, эффектно играя роль “старшего”, ответил, что для профессиональной охраны засечь проникновение с воды – плёвое дело. Необходимо оказаться на территории правительственных дач абсолютно легально, и при этом, ни от кого там не таясь, провести раскопку и вывезти без досмотра достаточно тяжёлый контейнер. Если, конечно же, на нужном месте за семьдесят лет не выкопали фундамент под очередную дачу и не сдали содержимое тайника “куда следует”.

— А если через прислугу действовать?— предложил Алексей, вспомнив, видимо, рассказ Петровича о близорукой и любвеобильной горничной.

— Зачем через прислугу?— возразил Петрович.— Прислуга землю на берегу не копает. Но там, коль скоро кому-то недавно выделили очередные дачи, должны работать строители. Ну-ка, Фирик, помозгуй, как нам сделаться строителями?

— Не знаю, начальник,— робко ответил Фирик.— У меня друг работал на закрытой даче. Но туда, чтобы заехать, нужно через хозяина заказывать пропуск.

— Очень хорошо!— оживился Петрович.— А если хозяин заседает в правительстве, то кто вместо него пропуска выписывает? Управляющий? Прораб?

— Да, да! Мало ли что на стройку надо завезти! Кирпич, доски, окна! Надо, чтобы кто-то, кто работает там, передал охране номер машины. И всё!

— И всё? Далеко не всё. Чтобы было всё, давай-ка искать, кто нам такую любезность сможет оказать. Нет ли у тебя никаких там знакомых?

— Да нет, откуда...

— Стоп!— вмешался в разговор Алексей.— Я читал, что по мнению математиков все люди на планете знакомы максимум через пять рукопожатий. А нам не надо искать знакомства с премьер-министром Великобритании, здесь круг должен быть уже. Давай-ка, Фирик, напрягись и подумай, кто из твоих знакомых мог бы знать другого, который там что-то строит или, если не строит, то знает третьего...

Фирик задумался, потом взял со стола своё устройство и стал с его помощью кому-то звонить. Он разговаривал на непонятном языке, и лишь по выражению его лица можно было судить, что поиски пока не приносят результатов. Наконец он положил трубку и сообщил, что в дачном спецкооперативе “Архангельский” одно время трудился камнерезом некий дядя Сафар. Однако теперь дядя Сафар, по-видимому, действительно большой мастер, живёт и работает в Арабских Эмиратах. Позвонить ему не проблема, но для международного звонка нет денег.

— Сколько нужно денег для десятиминутного разговора?— поинтересовался у Фирика Петрович.

Фирик подумал и ответил, что может потребоваться от двух до трёх тысяч рублей.

Здравый отсчитал Фирику три тысячи и предложил приобрести на почте талон для международного разговора. Фирик с изумлением взглянул на Петровича, и приняв его несколько устаревшее предложение за шутку, засобирался на станцию. Алексей повертел в руках радиотелефон и попросил на время похода к станции оставить его у себя. Фирик удивился ещё больше, однако возражать не стал.

По возвращении со станции Фирик действительно сумел дозвониться в далёкое арабское государство дяде Сафару и достаточно долго и эмоционально излагал ему по-таджикски ситуацию. В самом конце разговора он нацарапал гвоздём на дощечке какой-то номер. Это был телефон озеленителя Абдуллы, который должен был работать в нужном месте.

— Будем звонить Абдулле?— спросил Фирик.

— Обязательно будем. Но ты скажи, дорогой человек,– что, в Москве и в самом деле не осталось русских строителей?

— Не осталось. Не хочет русский человек работать, не желает! Весь Таджикистан сейчас в Москве. Все стройки, рынки, магазины... А вы что – давно тут не были?

— Да, мы отсутствовали достаточно продолжительное время,— ответил Алексей.— Но это не важно. Давай-ка лучше подумаем, чем будем объяснять Абдулле необходимость нашего визита в дачный спецкооператив?

— Самое простое и понятное,– сказать, что нужно срочно забрать с дачи, на которой трудились, свои инструменты, а хозяина нет,— предложил Алексей.— Что думаешь?

— Это неважно, командир!— ответил Фирик.— Я не знаком с Абдуллой, но знаю, что он не будет ничего спрашивать! Какая ему разница, какое ему дело до другого русского хозяина? Если Абдулла сможет выписать нам пропуск, то его нужно будет просто отблагодарить. Сможете?

— Сможем,— резко ответил Петрович.— Звони своему Абдулле!

Все замолчали, Фирик набрал номер, и было слышно, как из трубки раздаются длинные гудки. Он набрал ещё раз – никто не отвечал. Лишь в конце третьей попытки что-то тенькнуло и послышался хриплый немолодой голос на незнакомом наречии.

Проговорив с несколько минут, Фирик положил трубку на подоконник и с довольным видом сообщил, что Абдулла заказал автомобиль с саженцами деревьев, на который уже выписан пропуск, что шофёр только что звонил ему с сообщением, что находится в пути, и что Абдулла не возражает, если Фирик со своими людьми договорятся с шофёром и прибудут в дачный спецкооператив для решения своих проблем. В завершение Фирик озвучил просьбу Абдуллы, “чтобы всё было без криминала”.

Гарантировать не могу, но постараемся,— ответил Фирику Петрович.— И у тебя ведь ситуация непростая, и у нас, так что должен понимать.

— Я понимаю...

— Тогда звони шофёру! Пусть заезжает за нами куда-нибудь сюда.

Минут через сорок на радиотелефоне Фирика раздался ответный звонок от шофёра, который сообщал, что ждёт напротив пруда на Очаковском шоссе.

Для проведения спецоперации в Архангельской роще были найдены и взяты с собой две лопаты, лом и несколько старых вёдер. Решили, что ещё не вполне выздоровевший Алексей облачится в цивильную одежду и будет играть роль распорядителя, а Петрович – вновь оденет телогрейку и сапоги.

Возле Невершинского пруда их поджидала аккуратная полуторка с поэтическим названием “Газель”. Петрович и Алексей разместились в кабине вместе с водителем, а Фирик забрался в крытый кузов, в котором стояли саженцы и ящики с рассадой. Неожиданно Петрович потребовал, чтобы все вышли, и громко заявил: “Хозяин просил обязательно привезти сирень из Очаково. Здесь прошло его детство, поэтому быстро выкапываем вон тот куст!”

Пришлось выгружать лопаты, выкапывать и затаскивать в грузовичок пыльный двухметровый куст сирени с набухшими тёмно-фиолетовыми гроздьями, росший неподалёку.

Проезд в дачный спецкооператив оказался, как и предполагалось, делом непростым. На одном КПП номера машины в записях не оказалось, и пришлось искать вторую проходную. Затем, миновав искомый пост охраны с двумя хмурыми автоматчиками, пришлось достаточно долго помогать в разгрузке посадочного материала, заказанного Абдуллой. И лишь когда Абдулла, сверив доставленный груз с многочисленными накладными и спрятав в карман сунутые Алексеем три тысячи рублей, удалился по своим делам, Петрович смог отправиться на поиск одному ему ведомого места.

Если вести счёт не по астрономическому, а человеческому времени, то с момента закладки тайника в ноябре сорок первого для Петровича не прошло и года, и он должен был в мельчайших подробностях помнить все детали и приметы. Правда, за минувшие семьдесят лет сосновый бор на крутом речном берегу значительно преобразился – появились новые дорожки, фонари освещения, поручни, сверху склона протянулись заборы и решётки, а кое-где прямо над обрывом нависли затейливые дачные строения. До неузнаваемости изменилась и заброшенная речная пристань, которая служила едва ли не главным ориентиром…

Наконец со стороны берега раздался негромкий свист Петровича, и Алексей с Фириком, прихватив с собой лопаты и одолженный у водителя широкий отрез брезента, спустились к нужному месту.

Пока Фирик с Петровичем копали во влажной и липкой глине узкие, на один штык, шурфы с целью точного обнаружения места закладки, Алексей в штиблетах, плаще и шляпе с надменным видом надсмотрщика прохаживался неподалёку. И не напрасно: несколько раз поблизости появлялись и внимательно наблюдали за работой какие-то люди, однако вскоре исчезали. Немолодая нарядная дама поинтересовалась родом и целью работ, на что Алексей ответил, что они проверяют важный правительственный кабель.

“Копайте, копайте, ребятки!— с чувством пожелала дама.— Если дойдёте вон до того забора, то знайте, что он поставлен незаконно! Сколько раз мы говорили прокурору: не ставь там свой забор! Пусть теперь узнает, что и него управа найдётся. Бог вам в помощь!”

И с этими словами нарядная важная дама удалилась.

Поиски тайника пока что с нулевым результатом длились уже более двух часов, и начинало казаться, что эта затея напрасная и что тайник либо без остатка сгнил, либо уже давно выявлен и изъят. Занервничал и водитель, что потребовало дополнительного ему подношения в размере пяти тысяч рублей. Вдруг в какой-то момент обе лопаты застучали сильней, и привычный глухой шум отбрасываемой глины сменился негромким металлическим стуком.

Спустя полчаса взмокшие от напряжения Петрович и Фирик откопали оцинкованный металлический контейнер, за прошедшие десятилетия буквально вросший в глинистую почву, местами оплетённый мощными корнями сосен, которые пришлось перерубать. Затем посредством длинного лома днище контейнера оторвали от липкого грунта, вытащили на поверхность и накрыли брезентом. Вес контейнера был килограммов под семьдесят, и чтобы доставить по крутому подъёму до машины, Алексею, наплевав на чистоту и безукоризненность своего наряда, вместо вконец обессилившего Фирика пришлось собственноручно помогать Петровичу его волочить.

На выезде из спецкооператива машину остановил автоматчик. Сверив её номер со своими записями, он поинтересовался, что везут. Алексей, придерживая шляпу, высунулся из окна кабины и сообщил, что они только что выкопали и везут куст сирени, который хозяин велел посадить во дворе школы в центре Москвы, где когда-то учился. Автоматчик заглянул за полог тента – и ничего не ответив, удалился в постовое помещение. Потянулись томительные и страшные в своей непредсказуемости секунды. Лицо Петровича напряглось, и Алексей понял, что он в данный момент прокручивает в своей голове сценарий бегства. “Наверное, вышибет шофёра и сядет за руль. Проломим шлагбаум и погоним прочь. У нас будет форы где-то с минуту, можно подальше отсюда в укромном месте выброситься вместе с грузом, вскрыть контейнер, забрать оружие...”

К счастью, ничего подобного не потребовалось: красная шпала шлагбаума неожиданно взлетела вертикально вверх, автомобиль покинул закрытую территорию и вскоре встроился в хвост длинной и медленно движущейся веренице машин.

— В Очаково едем?

— Разумеется!

Выбравшись на старое Волоколамское шоссе, Петрович неожиданно потребовал остановиться, чтобы посадить на обочине пропутешествовавший с ними куст сирени. “Выручил нас, пусть теперь растёт! Мы же слово дали!”

В начале шестого вечера землекопатели, наконец, вернулись в Очаково, рассчитались с шофёром и перетащили цинковый ящик в железнодорожную будку. Затем Фирику велели погулять с часок-другой, а Алексей с Петровичем уединились за вскрытием и изучением обретённого. Благодаря качественной гуттаперчевой прокладке под крышкой, влага не смогла проникнуть вовнутрь, и содержимое тайника возвращалось в руки законного хозяина практически в первозданном виде.

Из контейнера были извлечены: новенький, с ещё нестёртыми следами заводской смазки, автомат ППШ с двумя магазинами, два нагана, полный комплект формы майора, включая хромовые сапоги, портупею и фуражку, всеволновая радиостанция с ручным генератором и мотком проволоки для антенны дальней связи, несколько не потерявших яркости красок жестяных коробок ленинградских конфет, по которым были разложены какие-то мелкие технические приспособления, динамитная шашка, подрывной шнур и большой кожаный саквояж с блестящими медными застежками, в котором находились деньги. Купюры были перевязаны тесьмой с прикрепленными небольшими бирками, на которых отлично сохранившимися ярко синими чернилами были выведены суммы. Гитлеровских рейхсмарок в портфеле было семьдесят, британских фунтов – пять, американских долларов – шестьдесят тысяч. Там же в аккуратном холщовом мешочке находилось некоторое количество царских империалов и советских золотых червонцев – на вес где-то около одного килограмма. Ещё в контейнере лежали какие-то бумаги, книги и старые газеты. А на самом дне обнаружили флягу со спиртом и несколько банок тушёнки.

Алексея поразило наличие в контейнере френча майора госбезопасности – величины, умопомрачительной для старшего сержанта. В ответ Петрович пояснил, что на ношение формы старшего комсостава во время предполагаемой подпольно-диверсионной миссии в неприятельском тылу у него имелось устное разрешение от самого Судоплатова, поскольку подобным образом предполагалось добиваться безоговорочного подчинения от собираемых в подпольные группы командиров РККА, партийных и советских работников.

Было решено временно неиспользуемое содержимое контейнера упаковать в мешки и спрятать частью в будке, частью – в заброшенном бетонном жёлобе, присмотренном неподалёку. Когда Петрович, заложив и замаскировав мешок в этом жёлобе, возвращался назад, к нему подбежал бледный как мел, насмерть перепуганный Фирик.

— Господин, господин!— буквально заорал он.— Меня нашёл начальник стройки, он сейчас едет сюда вместе со своим начальником безопасности! Они оба напились водки и сейчас убьют меня, убьют! Надо бежать!

На громкий крик Фирика вышел Алексей, и они вдвоём со Здравым попросили таджика успокоиться и всё объяснить. Выяснилось, что буквально только что Фирику позвонил кто-то из доброжелателей и сообщил о грозящей беде.

Начальник строительства Лютов (по прозвищу, разумеется, Лютый) давно задумал за что-то поквитаться и расправится с Фириком, и именно в силу этой причины Фирик в субботу вечером сбежал со стройки без денег и документов. И надо сказать, правильно сделал, поскольку в ночь на воскресенье каптёрка, в которой он должен быть ночевать, внезапно сгорела, и в огне погибло его звено бетонщиков. Теперь же, используя свои связи в полиции, Лютов выведал, из какого точно места работает радиотелефон Фирика, и уже едет в очаковскую промзону. Но самое нехорошее – едет он не с нарядом полицейских, которых после пожара в каптёрке ему сам Аллах должен был велеть вызвать, а едва ли не инкогнито, вдвоём со своим “безопасником”. Поэтому Фирик ни на секунду не сомневался, что в их планы входит его убить, причём – убить без свидетелей.

По перекошенному от страха лицу Фирика становилось понятно, что тот говорит чистую правду. Петрович помолчал и затем дружески похлопал таджика по плечу:

— Не паникуй. Всё сейчас будет хорошо. Забирайся-ка на второй этаж, а мы с товарищем встретим твоё начальство, да и побеседуем.

Фирик недоверчиво взглянул в глаза Петровичу:

— Правда? А вы... а вы с ним не заодно?

Петрович нисколько не обиделся на некорректный вопрос теряющего душевное равновесие человека, и ещё раз велел тому идти наверх и там ждать. Затем вместе с Алексеем они зашли в комнату первого этажа с целью навести в ней мало-мальский порядок, вынесли на улицу и выбросили вон часть мусора и притулили лампочку к торчащему из потолка проводу. Закончив уборку, Петрович остался в помещении, а Алексей, отряхнув от грязи и извёстки свой костюм и плащ, отправился на улицу встречать гостей.

Долго ждать не пришлось. Вскоре послышался отдалённый шум автомобильного мотора, затем из вечернего полумрака по глазам полосонули яркие лучи от фар. Несколько раз сильно подпрыгнув на кочках и колдобинах, возле железнодорожной будки остановился огромный чёрного цвета автомобиль на широких колёсах с мощными протекторами вездехода. Под лобовым стеклом напротив водителя светился небольшой экран – видимо, это устройство показывало путь к той самой точке, в которой подкупленные полицейские запеленговали радиотелефон Фирика.

Двери открылись, и из роскошного вездехода вышли, слегка пошатываясь, двое хорошо одетых мужчин. Алексей удостоверился, что в машине, кроме юного водителя, больше никого нет, и едва заметно улыбнулся.

Незнакомцы, увидев среди мусорных куч хорошо одетого молодого человека, немного растерялись.

— Э-э... уважаемый! Таджика тут не видели?

— Да,— ответил Алексей.— Он только что был задержан нами. С кем имею честь разговаривать?

Двое растерянно переглянулись. Разгадать ход их мыслей было несложно: молодой человек в дорогой и элегантной гражданской одежде, только что кого-то задержавший на заброшенном пустыре, и к тому же по-будничному об этом рассуждающий – однозначно сотрудник спецслужб или бандит. Поэтому один из приехавших сразу сделал шаг вперёд и, стараясь говорить максимально вежливо, произнёс:

— Я его начальник. Он нанёс большой ущерб и сбежал со стройки. Мы хотели бы попросить вас нам его отдать.

Алексей не мог не обратить внимание на сильный запах перегара, исходящий человека, назвавшегося начальником. Тот тоже это понимал и немного дрейфил, так что данным моментом не грех было воспользоваться.

— Да, такое возможно,— холодно ответил Алексей.— Если вы подтвердите, что он действительно имеет к вам отношение. В ходе обыска мы не обнаружили у него с собой никаких документов.

— Обыска? А что он у вас натворил?

— Гражданин, я не уполномочен вам ничего рассказывать. Если задержанный – ваш работник, то подтвердите его личность, и мы решим, что с ним делать.

— Хорошо!— неожиданно густым басом вступил в разговор второй из незваных гостей.— Его паспорт у меня! Что вам ещё нужно?

— Отлично! Тогда пройдёмте и во всём разберёмся.

Двое снова переглянулись. Затем тот, который разговаривал густым басом, что-то поправил у себя под пиджаком – очевидно, пистолет,– и они двинулись к двери. У входа в комнату басистый отказался проходить вторым и настоял на том, что зайдёт после Алексея. Алексей не возражал.

В небольшой хорошо освещённой и достаточно прибранной комнате из-за письменного стола, покрытого зелёным сукном, под портретом Сталина на стене на вошедших внимательно взирал человек в форме майора госбезопасности с довоенными ромбами на бордовых петлицах.

— Добрый вечер. Назовите себя!

Басистый как вкопанный остановился в дверном проёме. Его товарищ испуганно обернулся, но прежде глаз басистого встретив ледяной взор Алексея, стушевался и с растерянностью обратился к человеку из органов:

— Я генеральный директор ООО “Строй...” Лютов. А вы кто будете?

— Пока никто. Кто тот, что в дверях?

Но тот, кому был адресован вопрос, внезапно пригнулся – и бросился к Лютову. Обхватив его за плечо и прижав к себе одной рукой, второю спустя мгновение он уже целился в майора НКВД из своего пистолета.

Фирик сообщил чистую правду – второй оказался охранником, причём охранником подготовленным и профессиональным, сразу же заподозрившим подвох или розыгрыш. Хотя наши герои, отдадим им должное, действуя единственно возможным способом, никого не собирались разыгрывать.

Однако вот чего прыткий охранник не мог ожидать и предвидеть – было столь же мгновенное, как и его кульбит с пистолетом, превращение обходительного молодого человека в жёсткого противника: Алексей огрел охранника по темени и выбил оружие из руки. А спустя мгновение, придя в себя, тот увидал направленный прямо ему в лицо холодный и абсолютно правдоподобный воронёный ствол фронтового автомата.

Майор поднялся из-за стола, молча подобрал с пола пистолет и, брезгливо его рассмотрев, засунул за ремень. После чего извлёк из кобуры свой наган, молча взвёл затвор и возвратился на прежнее место.

— Лейтенант, выведите сопровождающего в коридор и там расстреляйте. Он вряд ли пригодится для допроса.

— Руки! Вверх руки! Пошли!

— По какому праву? Вы не имеете права меня трогать!— скороговоркой забормотал “безопасник”.— Я буду...

— Нападение на сотрудника органов – тебе мало?— не дав докончить фразу, отрубил Алексей.— А ну пошёл!

И холодный ствол ППШ с силой упёрся охраннику под лопатку.

— Постой, лейтенант,— вмешался майор.— Привяжи-ка его к стулу. Пускай, пока он живой, на всякий случай поучаствует в допросе.

Спустя минуту охранник был надёжно скручен, а в рот ему вбит кляп. Ещё через несколько минут с ним рядом сидел, надёжно привязанный к другому стулу, насмерть перепуганный паренёк-водитель, которого Алексей, выйдя на порог, попросил срочно зайти в помещение, где тотчас же “нейтрализовал”. Начальник стройки продолжал стоять на прежнем месте, перебегая глазами между автоматом Алексея и наганом майора. Было не вполне ясно – протрезвел он или нет, однако было заметно, как время от времени, надкусывая себе губу, передёргивая лицом или ни с того ни с сего притоптывая ногой, начальник стройки пытается удостоверится в реальности творящегося с ним кошмара.

— Итак, Лютов,— невозмутимо продолжил допрос майор.— Вы успокоились? Тогда рассказывайте, что у вас произошло в стройгородке минувшей ночью!

— У нас? У нас ничего не произошло. У нас всё в порядке.

— Ты же сам мне сказал, что у тебя ущерб,— бросил ему Алексей, не переводя глаз с пленённых “безопасника” и водителя.

— Да это ерунда! Лебёдку сломали.

— Лебёдку сломали? И из-за сломанной лебёдки вы сюда втроём приехали на ночь глядя и с пистолетом?— человек в форме майора явно начинал выходить из себя.

— У него всегда пистолет с собой... Имеем разрешение, можем показать.

Вместо ответа майор выкрикнул Фирика. Тот тотчас же с понурым видом и держа руки за спиной спустился в комнату.

— Встань слева от Лютова!— приказал ему майор.— Представься.

— Шарипов Фирик,— негромко произнёс таджик.— По матери. По отцу — Кулик.

— Почему не взял фамилию отца?

— По адату и шариату нельзя.

— По шариату? Интересно...— майор даже присвистнул от удивления.— Ну да будет с тебя. Вы знакомы?

— Да.


— Кто это?

— Лютов, начальник стройки в Филях, где я работаю с февраля.

— Вы, Лютов, знаете этого человека?

— Товарищ майор госбезопасности!— вмешался в допрос Алексей.— У этого типа вроде бы должен быть с собой паспорт задержанного. Разрешите обыскать?

— Обыщите.

Алексей извлёк из карманов связанного охранника пачку документов, среди которых находился и паспорт Фирика. Майор повертел паспорт в руках, убрал в стол и вернулся к допросу.

— Шарипов, вы же Кулик, как объясните, почему сбежали со стройки?

— Мне стало страшно,— бесхитростно ответил таджик.— Мне показалось, что меня этой ночью убьют.

— Отчего же это так показалось?— майор поправил френч, слегка откинулся в кресле, и на его лице на какой-то миг возникла вполне доброжелательная полуулыбка.

— Не знаю... Вдруг ужас навалился. Раньше никогда такого не было. В голове застучало – беги, и всё. И я убежал.

— Ну да, всё верно брешет!— сразу же оживился Лютов.— Импортную лебёдку спалил, оттого и сбежал!

— Какая лебёдка? Не было никакой лебёдки, мы же на нулевом цикле работали!

— Да что он врёт! Сжёг дорогую лебёдку, и не желает отвечать!

— Хватит!— майор остановил препирательство и обратился к Лютову.— Лебёдка только что была никчемной. Лучше скажи – что у вас ещё той ночью сгорело?

— Ничего. Ничего не горело. Всё цело.

— Точно всё цело?

— Истинный бог!

— Да врёт же он, врёт!— буквально заорал Фирик.— Пусть тогда скажет, где Муслим, где Рахим, где Гулиб!

— А мы сейчас вон у тех двоих спросим. Ну-ка, Алексей Николаевич, позвольте гражданину, у которого мы отобрали пистолет, рассказать нам, что он обо всём этом думает.

Алексей извлёк мокрый от слюны тряпичный кляп изо рта “безопасника” и аккуратно повесил на спинку стула возле его плеча.

— Я ничего не знаю и ничего не буду вам говорить!

— Хорошо,— невозмутимо продолжил майор.— Тогда дадим слово молодому человеку. Только пусть имеет в виду, что виновных в сокрытии преступления, о котором нам всё известно, здесь же мы и расстреляем. Возиться с теми, кто запирается, нет ни малейшего смысла.

И с этими словами он пододвинул поближе лежащий на столе наган.

— Вы не имеете права! Смертная казнь запрещена...— успел выкрикнуть охранник, пока Алексей снова устанавливал ему кляп.

— Не запрещена, а ограничена государственным мораторием с девяносто шестого года,— спокойно возразил Алексей, переведя взгляд на определённо поражённого его начитанностью “майора”.— Мораторий на то и мораторий, что при необходимости он может быть отменён, и сейчас, похоже, мы имеем именно такой случай. Итак, что нам расскажет молодой шофёр?

Взгляд паренька-водителя, не чаявшего угодить в подобный переплёт, испуганно метался между белым от страха Лютовым, связанным охранником и словно воскресшим из фантастического прошлого грозным майором с ромбами на краповых петлицах вместо погон. Судя по всему, паренёк был приучен держать язык за зубами и всё ещё не мог для себя решить, что для него важнее – лояльность начальству или собственная жизнь, в возможность столь простого расставания с которой он, похоже, ещё до конца не верил.

Тем временем образовалась и стала нарастать неприятная заминка – для продолжения допроса и удержания темпа были нужны новые сильные аргументы, и обоим чекистам пришлось на миг сосредоточиться и замолчать. Однако делу неожиданно помог протрезвевший Лютов:

— Это разводка!— вдруг заорал он.— Нас обманывают! Чекисты не настоящие!

И с этими словами, метнув ненавидящие взгляды сперва на майора и затем – на портрет Сталина, он сорвался с места, где до этого спокойно и покорно стоял, намереваясь своим грузным телом навалиться и сбить Алексея с ног.

Алексей моментально вскинул автомат и дал от пояса короткую и оглушительную очередь:

— Не настоящие, говоришь? Проверим!

За спиной у Лютова посыпалась штукатурка, в глаза ударила строительная пыль, а усиленные тесным помещением сухие раскаты выстрелов отозвались острой болью в барабанных перепонках. Лютов пошатнулся и отпрянул назад, к стене.

Алексей перевёл оружие на водителя, и поймав его очумелые глаза, буквально вперился в них жёстким и неморгающим взглядом.

— Итак, будем молчать?— заорал он на паренька.— Считаю до трёх!

Парнишка не выдержал – и запинаясь, скороговоркой поведал, что ночью в стройгородке сгорела бытовка, и в огне погибла целая бригада бетонщиков.

— Ну вот,— повеселевшим голосом отозвался майор,— нашёлся-таки один сознательный! А ты что, Шарипов, верно, что тоже должен был с ними гореть?

— Да, мы работали в одной бригаде. Там все были мои земляки… Нас на ночь всегда снаружи запирали, поэтому никто не смог убежать.

— Это был несчастный случай или поджог?— поинтересовался майор у Фирика.

— Поджог, конечно. Внутри в бытовке нечему было загореться, поджечь могли только снаружи.

— Тогда ясно. Кто имеет доступ на стройплощадку в ночное время?

— Там охрана с собаками ночью дежурит. Так что вот он и поджёг,— Фирик указал на связанного охранника.— Он их начальник, его рук дело!

Майор внимательно посмотрел в глаза арестованному начальнику.

— Ты это сделал?

“Безопасник” молчал, угрюмо потупив взор. Однако ни одного даже малейшего движения головой, которое можно было расценить как согласный кивок, он тем не менее так и не произвёл.

— Это мог сделать только ты лично,— продолжил майор, неторопливо и отчётливо выговаривая слова.— Впрочем, ты мог приказать поджечь бытовку своим подчинённым, это то же самое преступление, но оно маловероятно. Лишние свидетели тебе ни к чему, так что поджигал ты, я уверен, собственноручно. И сюда явился неспроста один, без подопечных,– чтобы так же, без свидетелей, прикончить этого несчастного Фирика. Думаю, ты хорошо понимаешь, что за содеянное тебе светит только расстрел. Есть, правда, ещё один вариант – вместо тебя расстреляют того, кто приказал тебе всё это сотворить. Однако если ты решишь его выгородить, то подаришь ему жизнь ценою своей. Подумай, чья жизнь тебе нужнее. Пара минут у тебя есть.

Дождавшись, пока майор закончит, Алексей, продолжая удерживать под прицелом Лютова, освободил охранника от кляпа.

Тот как-то неестественно тряхнул головой, откашлялся и, кивнув в сторону Лютова, отрешённо произнёс:

— Он приказал.

Лютов попытался что-то прошипеть в ответ, но встретив тяжёлый взгляд майора, осёкся и замолчал.

Начальник безопасности, опустив голову, поведал, что погибшая ночью бригада строителей занималась бетонированием фундаментной плиты, в которую с ведома Лютова изрядно недоложили дорогостоящей стальной арматуры. Недоложили где-то на семь или на десять миллионов, которые ведавший закупками Лютов, скорее всего, прикарманил. И как только рабочие завершили укладывать последние кубометры бетона, навсегда скрывшие содеянное, то их как ненужных свидетелей было приказано убрать.

— Что скажешь на это, Лютов?

Начальник строительства молчал. Было лишь заметно, как сквозь красную, набухшую кожу его лица проступают огромные капли пота.

Неожиданно подал голос молодой водитель:

— Он ещё поручил мне перерисовывать в автокаде чертежи армирования плиты,— сообщил паренёк.

— А ты что – чертить умеешь?

— Я же в институте учился... Да и что там чертить – удалил в файле лишний металл и в экспликации поменял сечения.

— Прекрасно!— воскликнул майор.— И ты – инженер, хоть и недоучившийся, неужели ты не понимал, что соучаствуешь в преступлении? А если дом рухнет, погибнут люди?

— Он не должен был рухнуть... Проектировщики перестарались с армированием, они вечно перестраховываются! Мы ведь по краям оставили всю арматуру, как было положено, только вот центр слегка оголили...

— Слегка – это на десять миллионов?— поинтересовался Алексей.

— Пусть он лучше расскажет,— продолжил майор, кивнув в сторону начальника стройки,— как это ему удалось так лихо изменить проект, что подмены никто не заметил? Куда проектанты-то глядели?

Не успел Здравый произнести эти слова, как у парнишки округлились глаза и он, попытавшись привстать, нелепо загрохотал по полу привязанным стулом.

— ГИП ведь умер на прошлой неделе! Теперь я всё понял! Мы же ездили на поминки! Молодой был такой, ещё говорили, что отравился колбасой на рыбалке... Неужели...

— Кто такой ГИП?— поинтересовался Алексей.

— Главный инженер проекта... Неужели...

— Что – неужели? Неужели отравленную колбасу подсунули?

— Я не знаю... Честное слово не знаю!

— Ну, ладно... ишь ты, честное слово! Не знаешь, так и не знай, бог с тобой. А вот кто из вас мне расскажет, как вы это так легко разыскали своего таджика среди помойки?

— По мобильнику по его,— охотно откликнулся паренёк.— Что тут искать – шлёшь знакомым ментам нужный номер, и они дают наводку.

— Интересно,— вернулся к допросу майор.— И эти ваши менты что – они всем так готовы помогать?

— Ну да... нам – всегда. У нас же ведь серьёзная организация... И в других вопросах они помогают. А что?

— Да ничего. Только у нас, обращаю внимание, организация тоже серьёзная. Проверь-ка, Алексей Николаевич, как эти двое закреплены в своих креслах, да давай с Лютовым вопрос решим. Время ведь выходит.

Алексей, скорбно покачав головой, в очередной раз вбил кляпы охраннику и водителю, после чего вернулся к Лютову, энергичным рывком заломив тому руки за спину и туго стянув бечевой его мягкие, рыхлые кисти. Внезапно начальник стройки запричитал, срываясь на дискант:

— Товарищи! Товарищи дорогие! Ну что же вы так... без суда!... Так же нельзя, товарищи, отдайте меня под любой суд, я за всё отвечу, показания дам! Только не убивайте, не убивайте меня, я вас умоляю!

И с этими словами Лютов, со связанными за спиной руками, рухнул на колени. Его подхватили под плечи и поволокли на улицу, с помощью клина крепко затворив дверь в комнату, где остались сидеть арестованные охранник и водитель. По дороге Лютов стонал и пытался рассказывать о каких-то важных столоначальниках из префектуры и мэрии, которым он якобы должен был отдать большую часть украденных на арматуре денег, но поскольку на открытом пространстве его голос мог привлечь внимание, ему тоже вставили кляп.

Лютова отвели в заросшую прошлогодними репеями балку, где находился водоём, из которого черпали воду, крепко прикрутили к берёзе и завязали платком глаза. В напряженной вечерней тишине было лишь слышно, как разливается из кармана бывшего начальника жизнерадостная трель радиотелефона.

...Спустя полчаса из заброшенной железнодорожной будки выдвинулись двое молодых людей в хорошей одежде и дорогой обуви, один в шляпе, другой в кепке, с вместительным кожаным саквояжем и дорожной сумкой коньячного цвета через плечо. Следом за ними последовал смуглый низкорослый человечек в неопределённой одежде. Поднявшись на насыпь, двое остановились и обвели прощальным взглядом свой недавний приют с замершим неподалёку большим чёрным автомобилем.

— Хорошая, должно быть, машина,— сказал Алексей.— “Land Cruiser”. Действительно, сухопутный крейсер!

— Может, заберёте, а?— предложил таджик.— Я знаю ребят на авторынке, которые перебьют номера и сделают вам новые документы.

— Мы кражами и мошенничествами не занимаемся,— сурово ответил Петрович.— Ты же сам видел, что до добра это не доводит.

— А вы Лютова застрелили или зарезали?— неожиданно спросил таджик.

— Нет, конечно. Пусть живёт, и те двое, что приехали с ним вместе, тоже пускай живут. Если, смогут, конечно.

— Зря... я бы застрелил.

— Я тебя не понимаю, Фирик,— возразил Здравый.— Ты же сегодня второй раз, можно сказать, родился, поэтому прежде всего должен радоваться жизни, а не вспоминать прошлые обиды. Да и мы, как ты теперь хорошо видишь, отнюдь не кровавые палачи. Тоже, можно сказать, жизни радуемся вместе.

— Да, но они же вернутся на стройку, и снова всё продолжится!

— Не продолжится! Они такое на очной ставке понавыкладывали, что теперь либо друг друга сдадут, либо сожрут с потрохами.

— Парнишку жалко,— заметил Алексей.— На нём ведь крови нет.

— Да, из этой компании он мне наименее неприятен. Но тоже, заметь, не дитя безвинное – многое ведь знал, а молчал. Через пару годков стал бы он по такой своей жизни вторым Лютовым.

— Не помрут они там, привязанные?— неожиданно поинтересовался подобревший Фирик.

— Исключено,— уверенно ответил Алексей.— С ними три радиотелефона и навигационное устройство в машине. Уже сегодня их друзья из полиции запеленгуют и освободят. А может быть, они уже сейчас едут сюда во всеоружии. Поэтому нам следует поспешать.

Они ускорили шаг, и вскоре из-за поворота железнодорожной ветки показались станционные пути, на одном из которых стоял, полностью перекрывая вид на пристанционную улицу, длиннейший товарный состав.

— Ну что ж, Фирик, ты же Кулик!— произнёс торжественно Алексей.— Паспорт тебе вернули, угрозу жизни отвели. Теперь куда будешь двигать – к невесте в Дрогобыч?

— Да, туда, конечно. Но пока надо где-то здесь найти работу, я же не могу ехать совсем без денег.

— Пока ты будешь зарабатывать, хохлушка твоя за другого выйдет. Так что, гляди,– может, останешься насовсем в России?

— Нет, я в Украину хочу, в Дрогобыч. Там тепло, и люди там добрее.

— Ну, в Дрогобыч так в Дрогобыч! И в самом деле, нечего тебе по стройкам и рынкам шататься. Держи!— и Алексей протянул Фирику толстую пачку иностранных банкнот.

— Это всё мне?— ошалело произнес таджик.

— Не совсем. Эти деньги мы изъяли у Лютова. Будем считать, это зарплата твоя и твоих сгоревших товарищей. Поэтому сам разделишь и вышлешь их семьям. Договорились?

— Смотри, не напутай со счётом,— предостерёг Петрович.— А то – ты же сам говорил: адат и шариат. Это тебе не с нами язык чесать!

— Да что вы, товарищи!— радостно и взволнованно произнёс Фирик, принимая деньги.— Я всё разделю и отошлю их родным! Да и не в шариате дело. Я ведь ни в кого и ни во что теперь не верю. Наверное, я атеист.

— Ну, напугал безбожника!— усмехнулся Здравый.— Хотя – это как ещё посмотреть, безбожник я или нет. Куличи от тётки каждую Пасху получал. Только вот в тридцать восьмом остался без куличей, потому как тогда шестидневку объявили сплошь субботником, и тётку припахали.

Услыхав про тридцать восьмой год, Фирик изумлённо вытаращил глаза.

Петрович с сожалением подумал, что отныне ему не просто придётся тщательнее следить за языком, а тоже учиться жить с чистого листа...

Алексей же подумал, что далёкая и тёплая Галиция, отложившаяся от Киевской Руси к Западу задолго до нашествия Батыя, должна, наверное, и сейчас являть собой что-то вроде моста между мирами Запада и Востока, столь непохожими и одновременно столь волнительно тяготеющими один к другому. И если в конце тридцатых местом встречи этих двух миров представлялась ему советская Москва, намеревавшаяся положить начало новому порядку вещей, то теперь он интуитивно ощущал, что за прошедшие годы граница между ними могла вернуться туда, где она находилась раньше и куда столь страстно и неумолимо рвался из России сей странный восточный человек…

От этих мыслей отвлёк резкий гудок локомотива и внезапно ударивший в глаза луч прожектора, рассекающий землю и темнеющее вечернее небо на два пространства. Понемногу сбрасывая ход перед семафором, через станцию проходил пассажирский поезд, на вагонах которого красовались жёлто-голубые таблички с надписью “Львiв-Москва”. Поезд следовал в западном направлении, и за пыльными окнами можно было разглядеть немногочисленных пассажиров, часть из которых занимались раскатыванием матрацев, а другая – приступала к нехитрому ужину.

— Фирик, у тебя есть, где ночевать?— поинтересовался Алексей.

— Нет.


— Я не помню расписания, но это, возможно, последний сегодня поезд с Киевского вокзала. Смотри, он сейчас почти остановится. Хочешь – полезай в него и мчись к невесте в Дрогобыч! Там скоро яблони зацветут... Завидую!

— Да, но как попасть в вагон?— внутренне согласный с поступившим предложением оживился таджик.

— Чёрт, в поездах теперь ни одной тормозной площадки!— с досадой выпалил Петрович.— Хотя вон – гляди! Ты же без вещей, живой скелет со стройки, полезай-ка через резиновое суфле между вагонами!

— Да?


— Пролезешь! Пачку с деньгами спрячь подальше, а парочку бумажек отложи для кондуктора. Уже завтра увидишь цветущую Галицию!

— И станешь вместо прежнего жалкого Шарипова гарным Куликом!— перекрикивая резкий скрип тормозов, прокричал Алексей.

Фирик не решался сказать ни да, ни нет, но было заметно, как в предвкушении возможности сию же минуту совершить столь желанный в жизни поворот у него загораются глаза.

Они вместе подбежали к межвагонному стыку, подхватили Фирика за пояс, приподняли и помогли вставить ногу в щель суфле.

— Ну, теперь не дрейфь, Фирик-лирик! Раздвигай резины и лезь! Раз-два! Взяли!

Проскользнуть между толстыми резиновыми трубами было делом непростым, но с третьего или четвёртого раза всё получилось. Туловище Фирика полностью скрылось в межвагонном переходе, а спустя несколько мгновений за стеклом в двери тамбура показалась его взлохмаченная голова со счастливой, почти детской улыбкой.

— Молодец, пролез-таки!

— Ну, прощай!

Почти сразу же справа раздался громкий гудок, лязгнули вагонные сцепки и состав возобновил движение.

Чтобы не привлечь внимание поездной обслуги к проникновению безбилетного пассажира, Фирику не стали махать. Провожая взглядом ускоряющиеся вагоны, Алексей на какой-то миг тоже с грустью и теплотой подумал о зацветающих галицийских садах и пожалел, что в марте сорок первого года не сумел съездить в командировку в Львовский архив с целью розыска некоторых австрийских документов.

Дождавшись, когда красный фонарь на последнем вагоне жёлто-голубого поезда окончательно скроется из виду, Алексей с Петровичем, похожие на заплутавших на городской окраине денди, решительно пересекли железнодорожные пути и через станционную площадь вышли на Большую Очаковскую. Там они поймали такси и велели ехать в Центр.



Достарыңызбен бөлісу:
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   29


©kzref.org 2017
әкімшілігінің қараңыз

    Басты бет